Министерство будущего Робинсон Ким

73

Современная денежная теория (СДТ) – это в некотором роде привязка кейнсианской экономики к климатическому кризису. В ее основании лежит аксиома: экономика должна служить людям, а не люди – экономике. Из этого вытекает, что целью государственной политики, формулирующей и принуждающей выполнять экономические законы, должна быть полная занятость. Гарантированность работы (ГР) – центральный момент в представлениях СДТ о качественном управлении. Любой, желающий работать, должен получить работу от государства, «работодателя последней надежды»; всем общественным работникам должна выплачиваться заработная плата, покрывающая жизненно важные расходы; во избежание оттока рабочей силы частный сектор был бы вынужден поднять нижний предел своих зарплат до такого же уровня.

СДТ повторяет довод Кейнса, что правительства не воспринимают долги так, как их воспринимают физические лица, ведь государства сами эмитируют свою валюту и способны напечатать больше денег, не вызывая инфляцию; качественное смягчение (КС) после краха 2008 года, несмотря на мощный рост денежной массы, показало, что цены не пошатнулись. Поэтому СДТ рекомендует активно стимулировать освоение средств в форме углеродного качественного смягчения (УКС) с одновременной гарантией рабочих мест. И то, и другое должно служить декарбонизации человеческой цивилизации и поддержанию устойчивого баланса биосферы, единственной системы жизнеобеспечения человечества.

Критики СДТ, иногда расшифровывающие ее название как «смехотворная денежная теория», указывают, что Кейнс ратовал за увеличение бюджетных затрат в периоды экономического спада и за их сокращения в периоды экспансии, когда государство собирало достаточно налогов для финансирования расходов на случай очередного кризиса. Отказываться от контрциклического резервирования и считать деньги бесконечным ресурсом – ошибка, говорили критики, ибо между ценой и стоимостью существует реальная связь, как бы ее ни искажали различные исторические силы. Кроме того, обеспечивая полную занятость, правительство тем самым будет устанавливать минимальный уровень заработной платы, и когда это вызовет инфляцию, а правительство попытается погасить ее с помощью регулирования цен, в итоге оно будет устанавливать и зарплату, и цены, взяв на себя полный контроль над экономикой. В таком случае деньги можно упразднить совсем и перейти на компьютерные расчеты производства всего необходимого, как в книге «Красное изобилие», другими словами – к коммунизму. Почему бы это не признать и не отправиться туда прямиком, минуя промежуточные этапы?

Находились такие, что отвечали: да, почему бы и нет?

Защитники СДТ возражали, что хотели бы сохранить накопленный опыт обычной экономики в качестве общественной науки для политического анализа, в то же время переориентировав экономику на благо человека и биосферы путем пересмотра политических воззрений и теории денег таким образом, чтобы они помогали цивилизации пройти через сужающиеся ворота кризиса. Экономика – инструмент для оптимизации деятельности по достижению целей, а цели можно и нужно корректировать. Сторонники СДТ признавали, что предлагают не просто подлатать капитализм, а перейти к политэкономии нового типа. Кейнс с плюсом, теоретические или скорее практические находки, помогшие преодолеть кризис 2020 года, теория и практика, внедрившие и оплатившие «Новую зеленую сделку», этот ранний залп войны за планету, – все это хорошо, но этого мало. Теперь необходимо задуматься над поиском путей выхода из кризиса биосферы, в чем ортодоксальная экономическая наука ни капли не помогает, она зациклилась на прежнем анализе капитализма, как если бы капитализм был единственно возможным политическим строем. Из-за этого экономическая наука застыла как олень в свете фар стремительно приближающегося автомобиля.

Немало правительств поверили в СДТ и решили попробовать. В конце тридцатых годов это вызвало к жизни множество политических решений, которые одни считали признаком прогресса, а другие – безрассудными фантазиями. Ровно век назад такой же раскол мнений был вызван политическими новациями Кейнса, и многим наблюдателям было любопытно следить за дальнейшими шагами – повлечет ли за собой аналог событий тридцатых годов двадцатого века повторение событий сороковых годов, но уже в сегодняшнее время, или катастрофы удастся избежать.

74

Каждый день для Фрэнка был на одно лицо. Он не вел календаря и не следил за днями недели. Время от времени – примерно раз в месяц – его навещали Сирин с младшей дочерью. Мэри Мерфи приезжала чаще – каждую неделю или две. Фрэнк решил, что ее офис где-то рядом.

В тюремной столовой кормили по-швейцарски солидно. Он немного набрал вес. За едой обычно читал взятую в библиотеке книгу, иногда – газету на английском, которая выходила раз в неделю в Париже. В тюремной библиотеке было много книг на английском языке, он читал их без разбора: Джон Ле Карре, Джордж Элиот, Диккенс, Джойс Кэри, Сименон, Даниель Дефо. «Робинзон Крузо» его развеселил. Повезло парню, раз смог раздобыть все нужные припасы в обломках корабля. Не так уж плохо устроился. Чем-то Фрэнк напоминал героя книги, он тоже выброшен волной на чужой остров и вынужден обходиться чем бог послал.

В восемь утра он обычно садился в фургон, развозивший заключенных по городу. Фрэнк по-прежнему ездил в лагеря беженцев. Всякий раз ему становилось немного не по себе, но он упорно продолжал поездки. Один из терапевтов говорил о привыкании, может, так оно и было – повернись лицом к тому, что тебя тревожит, прими вызов. Одна из книг была написана африканцем, который в начале двадцатого века отправился к берегам Гренландии и жил в поселке инуитов. Их тогда звали эскимосами. Автор подслушал поговорку, которую местные жители произносили, когда рыбаки не возвращались из моря или умирал ребенок. А еще когда настигали голод, болезни, полынья, мороз или белый медведь. Трагедий у них было хоть отбавляй. Несмотря ни на что, эскимосы не вешали носа. Поговорка гласила: «Повернись лицом к Нарсуку» – что означало «никогда не унывай». Как бы плохо ни приходилось, инуиты считали неуместным проявление печали или скорби. Они смеялись над бедами, вышучивали неудачи. Поворачивались «лицом к Нарсуку».

Такой подход никому не помешал бы. Как-то раз, работая на раздаче еды и заметив краем глаза расстроенное лицо беженца в очереди, Фрэнк понял: практически все на свете пережили какую-нибудь травму, а некоторые еще переживают. Его клиентов избивали, обстреливали, бомбили, выгоняли из домов, они видели смерть. Все они, добираясь сюда, проделали отчаянное путешествие, спали на земле, голодали. Теперь беженцы находились в новом месте, где их, возможно, ждали новые испытания, не только плохое, но и хорошее. К людям надо относиться терпеливо, видеть в каждом личность. Возможно, когда-нибудь они преодолеют свою травму. С ними нужно разговаривать.

Фрэнк редко вступал в разговоры, а когда вступал, начинал мямлить. Кое-как задавал вопросы и выслушивал ответы. Как бы плохо беженцы ни говорили по-английски, Фрэнк говорил на их языках еще хуже. Обитатели лагеря использовали английский язык как молоток, вколачивая смысл сказанного. С их языка подчас срывались на удивление точные и экспрессивные выражения. Иногда беженцы рассуждали как герои Дефо. Один как-то сказал: «Положение внезапно стало внезапным». Одна девочка воскликнула: «Как уголубело небо!»

Новости обычно действовали Фрэнку на нервы. Периоды жары, нападения террористов. Все армии мира переключились на борьбу с терроризмом. Каких-либо серьезных межгосударственных столкновений, способных отвлечь военных от попыток выявить и искоренить террористов, не происходило. Однако большими успехами они, похоже, не могли похвастаться. Кто-то назвал терроризм многоголовой гидрой. В детстве Фрэнка террористов по большей части презирали. Наступили иные времена. Многие покушения совершались на тех, кто сжигал углеводороды, особенно самых богатых, которые делали это открыто. Автогонки, частные самолеты, яхты, контейнеровозы. Нынешние террористы, похоже, привлекали саботажников и даже борцов сопротивления, вступивших в схватку за Землю. «Ударный отряд Геи», «Дети Кали», «Защитники Матери-Земли», «Земля превыше всего» и так далее и тому подобное. Люди читали сводки о силовых акциях со смертельным исходом и лишь пожимали плечами. А что они себе думали? Какой дурак в наше время владеет частным самолетом? Уже летают дирижабли с отрицательным выбросом углерода, у них на боках есть солнечные панели, накапливающие больше электричества, чем требуется для рейса, излишки отправляют в СВЧ-диапазоне на наземные приемные станции по маршруту следования. Полет не потребляет, а создает энергию, так зачем нужны реактивные самолеты? Нет. Если кого-то шлепнули за полеты на них, туда ему и дорога. Кретинов, упрямо жгущих углеводороды, сбивают прямо в воздухе? Ну и что? Смерть из-за облаков – традиционный американский метод со времен Клинтона, Буша и Обамы, другими словами – с того самого момента, когда технология сделала его доступным. Народ злился, народ был напуган, народ не церемонился. Мир колебался на краю пропасти, требовались решительные действия. Государственная монополия на насилие неплохо работала в свою бытность, да только никто уже не верил, что она когда-либо вернется. Разве что в далеком светлом будущем. А пока – втяни голову в плечи, полагайся на везение. Не летай на частных реактивных самолетах, а лучше – не летай никакими самолетами. Такие полеты сродни блюду из говядины – слишком много риска. Когда вегетарианский гамбургер неотличим по вкусу, а упаковка говядины имеет наклейку «безопасность гарантирована» крупными буквами и отказ от претензий мелким шрифтом внизу, это говорит, что наступило другое время.

Как-то раз, возвращаясь под вечер из большого лагеря в Винтертуре, Фрэнк столкнулся на входе с Мэри Мерфи. Они перешли на другую сторону улицы и присели за столик в кафе. Еще светило солнце, принесли «кафи» с его приятным контрастом горечи и других ощущений. Опять эта странная женщина изучает его взглядом. Жизнь в тюряге не так уж страшна. За соседним столиком два зэка, не таясь, забивали косяк. Надзиратели не мешали курить траву, она успокаивала нервы. Охрана отворачивалась, даже когда зэки курили на тюремном дворе, чего уж говорить об улице. Трава действительно успокаивала нервы, поэтому к ней относились здраво. А здравость – главный принцип Швейцарии.

– Что-то много стало нападений на углеродных нарушителей, – заметил Фрэнк.

– Да. – Мэри сидела, потупившись в стеклянную чашку.

– Не ваши ли люди приложили руку?

– Нет, мы такими вещами не занимаемся.

Мэри не собиралась ничего признавать. У нее не было повода. Раз или два они приближались к мимолетным моментам духовной близости, к числу которых можно было причислить даже первую встречу у нее на квартире, однако теперь они отдалились друг от друга, заняв отстраненные, формальные позиции. Фрэнк перестал понимать, почему Мэри все еще приезжала.

– Почему вы ко мне приезжаете? – спросил он.

– Мне хочется знать, как у вас идут дела. – Мэри сделала паузу, отпив из чашки. – Кроме того, я хочу знать, где вы.

– А-а…

– Вы, похоже, стали спокойнее, но…

– Что но?

– Но вы как не от мира сего. Несчастны.

Фрэнк фыркнул в знак отрицания.

– Неправда.

– Много времени утекло.

– После чего?

– После плохих событий.

– Они не прекратились.

Мэри, похоже, потеряла терпение.

– Вы не можете в одиночку бороться со всем злом в мире. Даже пытаться не стоит.

– Я не пытаюсь. Это происходит само собой.

– Вам бы перестать читать новости, пялиться на экран.

– Я читаю «Молль Флендерс». С ней все было точно так же.

– Напомните, кто она.

– Персонаж романа Дефо. Сестра Робинзона Крузо.

– Ах, да. Припоминаю. Она выжила.

– Совершенно верно. Эти люди не ломали себе голову, как мы. Поворачивались лицом к Нарсуку. Не подозревали о существовании посттравматического расстройства.

– Либо оно было повсюду. Как воздух, которым они дышали.

– Разница все равно есть.

– Допустим. Однако насколько я помню, Молль Флендерс не пыталась вылечить от травмы весь мир. Людей не волновало, что происходило с другими.

– Но нас-то должно волновать, не так ли? В те времена люди мерли как мухи. Никто не стоял на месте. Сегодня мог умереть твой муж, завтра – твой ребенок. Теперь все не так. Смерть вряд ли настигнет вас и ваших близких, по крайней мере не сегодня.

– Моих настигла.

Эти слова сбили Фрэнка с ритма, он присмотрелся к Мэри повнимательнее. К тому, как она пьет из чашки. На ум пришла сцена во время их первого вечера. Фрэнк спросил Мэри о ее жизни, она вдруг взвилась на дыбы. Вопрос разозлил ее едва ли не больше самого факта похищения.

– Ладно, – ответил он. – Но все равно это не то же самое. Может быть, потому, что мы теперь больше знаем. Мы живем в одной большой деревне с восемью миллиардами соседей. Таков наш сегодняшний мир. Либо выкарабкаемся все вместе, либо никто не спасется. Поэтому нам не безразлично, что происходит с остальными.

– Если бы все это было правдой.

– А разве это не правда?

– Боюсь, множество людей не участвует в жизни глобальной деревни. Янус-Афина говорит, что образ деревни неудачен. Национализм снова поднял голову. Твоя семья – твой язык. Очерти вокруг себя границы, и жить станет проще. Деление на своих и чужих не пропало.

– Но это же неправильно.

– Возможно.

Фрэнк ощутил легкий укол раздражения.

– Совершенно неправильно. Почему вы так говорите? Хотите меня подразнить?

– Возможно.

Фрэнк метнул в Мэри яростный взгляд.

Она немного смягчилась.

– Вы слышали утверждение, что в реальной жизни мы знакомы с очень маленьким кругом людей? Таким же, как в ледниковый период?

– Сейчас другие времена. Мы лучше информированы. Обитатели пещер полагали, что, кроме них, существуют не более сотни-другой человек. Мы же знаем обратное, и мы это чувствуем.

– Пожалуй, – кивнула Мэри. – Восемь миллиардов человек, и все набились вот сюда. – Она постучала пальцем по груди. – Не удивительно, что здесь так тесно. Все перемололось в сплошную гигантскую массу. Слилось в ощущение неконкретности.

Фрэнк, взвешивая ее слова, кивнул. Чувство давления на грудь было ему знакомо. Головные боли. Вселенское ощущение. Новая эмоция или смесь эмоций – горечь и чернота. Кофеин и алкоголь. Верхи и низы. Много всего навалом. Ощущение неконкретности. Не удивительно, что оно вызывает ступор. Или отчаяние.

– Возможно, – ответил он, передразнивая собеседницу.

Мэри скорчила гримасу, давая понять, что знает о своей докучливой манере.

– Океаны облаков в моей груди, так сказал один поэт. Положим, мы ощущаем глобальную деревню, но запутались в чувствах. Вы это хотите высказать? Что вы запутались? Что все свалилось в одну кучу?

– Нет. Да. – Фрэнк вскинул и снова опустил взгляд. – Возможно.

Мэри смотрела на него с любопытством.

– Вам следует подняться в Альпы, погулять в горах. Мне эта прогулка хорошо прочистила мозги, хотя я оказалась там совсем по другой причине. Вы успели бы уложиться в один день и вернуться в срок.

– Возможно.

Оставшись один, Фрэнк еще раз обдумал слова Мэри. Что он сам не свой – правда. Что смят и превратился в аморфную массу, в которой сам не мог разобраться, – тоже правда. Ощущение неконкретности. Но ведь он желал «повернуться лицом к Нарсуку». Не покоряться судьбе – бросить ей вызов. Он должен смеяться перед лицом трудностей, как инуиты.

Фрэнк сел на поезд до Люцерна, потом автобусом доехал до леса у подножия Пилата. Поднялся пешком по тропе через лес, похожий на парк, на большой, чистенький, заросший травой альпийский луг – выше леса, но ниже серой горной вершины. Высоко над головой в широком воздушном пространстве раскачивался вагончик канатной дороги. Не обращая на нее внимания, Фрэнк двинулся в обход вершины, пока она не скрылась из виду. До возвращения назад оставалось всего несколько часов, подъем по тропе на максимальную высоту и дорога обратно представляли собой своеобразный зачет на время.

Посредине волнистого безграничного альпийского луга Фрэнк наткнулся в конце тропы на невысокий вертикальный гребень, рядом с которым стоял дикий зверь. А-а, даже не один – четыре. То ли серны, то ли альпийские козы. Фрэнк слышал, что они водятся в этих местах. Перед ним, очевидно, был самец с самкой и двое детенышей, хотя уже не маленькие – определить возраст на глаз было трудно.

Животные, несмотря на его появление, не выказали страха. Они заметили Фрэнка, насторожились, принюхались, но в остальном продолжали жевать жвачку как ни в чем не бывало.

Тушки округлые, полные – похоже, пищи им здесь хватало. Если пищей служила трава. Головы похожи на козьи. Короткие рога, чуть загнутые назад, но по большей части прямые. Рога окаймляли горизонтальные кольца – вероятно, годовые. Довольно мощное оружие: достаточно боднуть, и оно запросто проткнет противника. Странное дело – наклонив голову рогами вперед, козы не могли ничего видеть перед собой, кроме передних ног. Почти все тело покрыто короткой бурой шерстью, животы – тонким бежевым пухом, коричневые и бежевые участки разделяла темная полоса.

Вожак следил за непрошеным гостем. Фрэнк заметил: у козла прямоугольные зрачки. Как у домашних коз? Он даже опешил. Прямоугольные зрачки – как такое может быть? Зачем? Да и на него ли смотрел зверь?

Похоже, все-таки на него. Козел жевал, не отрывая взгляд от незнакомого существа. Что оно будет делать? Представляет ли собой опасность?

Очевидно, животное решило, что опасность ему не грозит. Смотрело, скорее, из любопытства. Фрэнк замер на месте. Они следили друг за другом. Фрэнк сделал вид, что тоже что-то жует. Козел склонил голову набок, как будто заинтересовавшись. Пару раз моргнул. Порыв ветра взъерошил шерсть у него на спине и бороду Фрэнка. Фрэнк улыбнулся ощущению.

Что-то подсказало посмотреть на часы. Он опаздывал! Выходит, что пялился на этого альпийского, или горного, козла целых двадцать минут! А показалось, что прошло две или три.

Фрэнк пошевелился, неуверенно поднял руку, вяло помахал животному и пошел назад.

75

В США веб-сайт Национального студенческого союза провел опрос: тридцать процентов членов союза ответили «да» на вопрос, испытывают ли они настолько серьезные финансовые трудности из-за долгов за обучение, что согласились бы на организацию союзом забастовки неповиновения в форме отказа от выплаты долга. Вступая в союз, студенты обязались включаться в любую забастовку, объявленную тридцатью процентами членов, поэтому для верности координаторы союза поставили забастовку на голосование еще раз, «за» проголосовали восемьдесят процентов, девяносто согласились принять в ней участие. И неудивительно: нестабильное питание, то есть реальный голод, как и бездомность наблюдались повсеместно. Забастовка началась.

Банкам долги студентов обеспечивали ежегодный доход в триллион долларов, скоординированный отказ от уплаты долга означал для них адские проблемы с ликвидностью. Сами банки назанимали столько денег под свои кредиты, что не могли выплачивать свои собственные долги без своевременных поступлений, студенческая забастовка немедленно ввергла их в кризис ликвидности, сходный с обвалами 2008-го, 2020-го и 2034 годов, с той разницей, что на этот раз люди делали это намеренно, чтобы разорить банкиров. Те бросились искать защиты у Федерального резерва, вопрос был передан в Конгресс с просьбой спасти положение очередным гигантским пакетом государственной помощи, чтобы поддержать ликвидность и веру в финансовую систему. Многие конгрессмены видели в банках слишком важные и тесно связанные между собой звенья экономической системы, чтобы допускать банкротство самых крупных из них, и призывали спасать банкиров за государственный счет. Однако на этот раз Федрезерв попросил Конгресс разрешить санацию исключительно в обмен на доли владельцев капитала каждого банка, запросившего помощь. Это означало либо национализацию финансов, либо финансиализацию нации, в любом случае больше никто не сомневался, что страной в действительности управляет Федрезерв. Так как Конгресс отдавал распоряжения Федрезерву, а народ избирал членов Конгресса, система благодаря забастовке сработала как надо. Произошла дефинансиализация. Неолиберализму пришел конец.

Такая перспектива сама по себе вызвала потрясения, однако в тот же месяц Африканский союз информировал Всемирный банк и китайское правительство о том, что все долги африканских стран объявляются одиозными. Правительства всех стран, входящих в Африканский союз, совместно поддержали полное аннулирование долгов – невиданную доселе стрижку капиталов, вслед за которой должен был последовать новый кодекс соглашений, согласованных Африканским союзом при участии всех государств африканского континента. Почин был объявлен концом неолиберального неоколониализма и подлинным началом «Африки для африканцев». Даже Египет и весь север континента присоединились к плану, поставив людей выше капитала, будущее Африки выше ее истории, а в случае Египта, да и всего мусульманского севера, самостоятельность выше зависимости от Аравии.

Через несколько месяцев рабочие Китая, получившие неформальное прозвище «Миллиард», захватили площадь Тяньаньмэнь – несколько миллионов человек просто-напросто вышли на улицу, намертво заблокировав все движение транспорта в столице. Толпы пешеходов запрудили пекинские автострады, обтекли заслоны и блокпосты вокруг площади Тяньаньмэнь и заполнили ее и прилегающие кварталы так плотно, что полиция и армия ничего не могли сделать со скопившимися в центре города пятью миллионами человек. Похожие демонстрации произошли во всех крупных городах Китая, их счет шел на сотни, обычные меры китайской армии для разгона толпы не работали. К согласованным требованиям по отмене системы прописки «хукоу» добавились новые, настаивающие, чтобы Коммунистическая партия Китая лучше реагировала на нужды граждан. Протесты совпали с проведением пятилетнего партийного съезда, партия уступила давлению и назначила новый состав центрального комитета, включивший в себя женщин и молодых людей, которые пообещали провести требуемые реформы.

Воспользовавшись моментом, курды объявили о создании Курдистана в части Ирака, которая уже находилась под их контролем, включив в границы нового образования приличные куски сирийской, турецкой и иранской территорий. Курды пошли ва-банк, и ни у кого не нашлось достаточно силы, чтобы их остановить. Все окружающие страны были возмущены и настроены враждебно, однако они враждовали и между собой тоже, а потому не сумели подготовить достойный отпор, который не означал бы нападение на соседнее суверенное государство, куда, будь оно союзником или врагом, было слишком опасно вторгаться.

Все эти события происходили одновременно, и не только эти. Событий было очень много. Спонтанно (как если бы подобные вещи происходили спонтанно!) по всему миру разразилась целая волна восстаний; некоторые историки говорили о повторении 1848 года, о возвращении мятежного духа 1848 года двести лет спустя. Как и в ту эпоху массовых волнений и революционных потрясений, никто не мог объяснить, почему они происходят одновременно в стольких местах. Совпадение? Заговор? Мировой дух? Пульс времени? Кто знает? Ясно было одно: происходят большие сдвиги, старый мир рушится на глазах.

Посреди смятения и шатания основ рынок стремился к привычным вещам. Волатильность, разумеется, играла на руку трейдерам. Но в конце трудового дня нужен гвоздик, на который можно повесить шляпу. Играть в короткую против доллара? Серьезно? Все поставить только на короткие позиции? Может быть. Только где прятать аварийный фонд, если наступит круглый облом? Прятать деньги в матрасе – это вам не игра на длинных позициях, да и сама затея стала практически неосуществимой. События принимали все более экзистенциальный оттенок, встал вопрос об истинной стоимости и вере в сам акт заключения сделки. Стоило определению стоимости перейти с разговоров о процентных ставках на разговоры о доверии общества, стоило финансам и теориям денег провалиться в подвал обыденности, а оттуда еще дальше – в бездонный колодец философии, побуждающей людей искать ответа на вопрос, как и почему работают деньги, как и почему некоторые люди живут подобно спустившимся на Землю богам, в то время как другим негде приткнуть голову на ночь, оказалось, что хорошего ответа попросту не существует. Тем более ответа не давал набор «надежных» инвестиционных стратегий.

Деньги держатся на доверии общества. В спазмофилический момент, когда все вокруг меняется и почва бешено трясется и уходит из-под ног, деньги тоже зависают в неопределенности. А это страшно.

Огромное количество ценных бумаг попросту превратилось в дым. Банки развитых западных стран были слишком тесно связаны между собой, чтобы погибнуть, но если один-два крупных пойдут на дно, остальные уйдут в свою раковину и будут отсиживаться, пока государство не восстановит доверие, заморозив выдачу ссуд и даже выплату собственных долгов. Какой смысл платить кредитору, если через неделю его может уже не быть? Лучше обождать и посмотреть, выживет ли он и дойдет ли дело до суда.

Другими словами, заморозить ликвидность. Различные виды ценных бумаг, которые, по сути, играют роль долговых расписок между банками, вдруг обесцениваются. Других денег, кроме кэша, нет. Но так дело не пойдет, ведь ежедневно на различных рынках заключаются сделки на триллионы долларов, в том числе в тихих омутах, где люди, действующие в безнадзорном электронном пространстве, ведут бизнес на одном доверии. Законы воровской чести – понятие из времен феодализма, они скорее подходят Робин Гуду с его братвой, чем миру финансов современности. Нет. Если уж деньги – это идея, система, основанная на доверии общества, то, когда возникает разлад и доверие вмиг улетучивается, денег становится куда как меньше, чем раньше.

Многих новость не застала врасплох, именно поэтому повсюду на планете много средств вкладывалось в недвижимость. Стоимость зданий и участков может упасть, однако права владения активом никуда не денутся и, что бы ни случилось, переживут все потрясения. Увы, недвижимость неликвидна. Даже если проблему сохранения богатства удалось решить заранее покупкой земли, домов и квартир в небоскребах на Манхэттене, проблема самих денег никуда не уйдет.

И вот, кряхтя и лязгая, издавая оглушительный треск, мировая экономика встала. После десятилетней рецессии, наконец, вернулась полномасштабная депрессия. Ту, при которой до сих пор жили, стали называть Малой депрессией, Суперстагнацией и так далее. Но теперь наступила Супердепрессия. Денег страшно не хватало, без денег людям нечем было платить, ни ссуд тебе, ни покупок. Безработица быстро перешагнула максимальный рубеж 30-х годов прошлого века. Казалось, что на этот раз она достигнет… какой отметки? В пятьдесят процентов? Семьдесят? Никто не мог предсказать.

Пошли разговоры о возврате бартера, особенно в сельской местности, где люди вполне его допускали. Да только бартер всегда был вымыслом экономистов, фантазией. В городах очагом бартера служат ломбарды. Но и там действовал принцип «деньги за товар, товар за деньги». И действует он, пока есть сами деньги. Точно так же, если не хуже, обстоит дело с интернетом. Когда никто не доверяет деньгам, рынок в интернете перестает работать.

Создавались и внедрялись местные платежные единицы, их поддерживали городские власти, однако городу были нужны местные банки, а местным банкам – центральные. Тем не менее во многих регионах расцвел оживленный обмен всякого рода, нередко граница населенных районов пролегала по крупным водоразделам, люди стали использовать свои аккаунты в «YourLock» для цифрового микробанкинга с реальной пользой, появились наметки посткапиталистического коллективного долевого финансирования.

Однако все это было слишком ново, слишком промежуточно – чересчур много людей, и все они незнакомцы. Несмотря на интересные начинания, экономика продолжала сливаться. Стало очевидно: либо положение спасут центральные банки, либо уже никто не спасет. Их призвали на роль легендарного голландского мальчика Ханса Бринкера, пальцем заткнувшего дырку в дамбе, последнего шва, способного остановить кровотечение. Центральные банки выступали от имени государства. Центробанки в свою очередь поддерживали государства с их армиями и полицией, в теории исполнявшие волю общественности. Если бы государственные банки могли удержать фронт, хотя бы путем дополнительной эмиссии или спасения частных банков за счет еще более обширного количественного смягчения, то, глядишь, все нормализовалось бы.

Некоторые и раньше возлагали надежды на центральные банки, поэтому увидели во внезапной вспышке хаоса и беспорядка хорошую возможность. Общество могло теперь настоять на своем праве получать должную компенсацию за постоянное спасение частных банков народными деньгами, взыскать репарации с барышников, полностью упразднить прибыль, пустив деньги на возмещение ущерба. Если частные банки упрутся, пусть разоряются, пусть начинается переход к полной национализации финансовой системы, которой будет владеть и использовать на благо своих членов общество.

Как ни странно, во время глубокого финансового кризиса вся полнота власти перешла к народу, массе простых людей как материальному воплощению «общества». Когда наступает крайняя нужда, люди начинают оглядываться вокруг в поиске виноватых, и если тысяча человек смотрит на одного, то ясно, на чьей стороне сила. Достаточно было уловить этот момент, а уловив, приступить к действию. Возможно, в этом не было ничего странного, и в то же время было – процесс ощущался как свободное падение в бездну. Парашют приходилось мастерить на лету.

Другими словами – очень быстро.

Теневое правительство, идею которого выдвинуло Министерство будущего в Цюрихе, задало шаблон для нововведений. Разумеется, план был не совсем нов. Во многом он перетасовал уже существующие элементы – кооперативы Мондрагона и Кералы, СТД, блокчейн, новаторство Дании и Кубы, и так далее. Все это давно существовало и работало в отрыве друг от друга. А поэтому внедрение новых методов не составило большого труда. Никаких коренных революций, никаких десятидневных недель с новыми названиями, никакого погружения в революционную эйфорию, когда хочется сломать и переделать все сразу. Небольшие поправки прав собственности. Цифры. Представительство. Корректировка приоритетности некоторых ценностей. Импровизации. Солнце по-прежнему всходило на востоке, а растения росли вверх. Люди, однако, живут в мире идей, поэтому, несмотря на солнце, небо и все такое, голова у всех шла кругом. Весна выдалась панической.

Когда все поняли, что центральные банки вмешаются и наведут порядок с ликвидностью, многие рынки успокоились. Пекарни продолжали выпекать хлеб. Конгресс США активно принимал новые законы. Китайский народ прекратил демонстрации и вернулся на рабочие места под руководством нового центрального комитета. Курдистан взял под охрану свои границы и подписал договоры со всеми странами и организациями, изъявившими на то согласие. Люди искали пути, чтобы заработать один-два карбон-койна. Лишь немногие обменивали их на местные валюты. Уловить сто тонн углекислоты? Подумаешь! В моду вошли самопальные проекты улавливания углекислоты из воздуха вроде больших огородов для выращивания овощей на продажу, объединяющие обе цели.

Месяц выдался бурным, а за ним и год, он стал одним из тех годов, о которых люди потом говорят еще много лет, отметкой в календаре, вместившей в себя целую эпоху. Тектонический сдвиг в истории, землетрясение в умах.

76

Я поступила на службу в ВМС США сразу же после школы. Хотела сбежать из нашего захолустья. Посмотреть мир. Неплохо для девчонки из Канзаса. Мама переполошилась, зато отец мной гордился. Военному флоту пригодятся умные женщины, говорил он. Покажи им, на что способна! Я люблю своего папу.

Отбарабанила восемь лет. Иногда приходилось разгребать дерьмо, в основном в отношениях, не буду вдаваться в подробности, это с каждым случается, все лажают, прежде чем повезет, если повезет вообще. И если тебе хватило ума заметить удачу и ухватиться за нее, дела выправятся. Мои выправились. Но я сейчас о флоте. Когда меня приняли, платили 25 штук в год – не так много, если посмотреть. Зато бесплатные жилье и питание, профподготовка по нескольким специальностям – это позволяло откладывать почти все жалованье, что я и делала. Со временем скопилась приличная сумма. Но об этом позже.

Главное, что я хотела сказать: я горжусь, что служила на флоте. Многие из моих флотских приятелей разделяли любовь к флотской службе. Нас объединяло чувство локтя. Не удивлюсь, если дело в других видах вооруженных сил обстоит точно так же, но мы их считали тупицами по сравнению с нами. Знаю, это не оригинально. Суть в том, что флотская служба хорошо организована. ВМС, пожалуй, одно из наиболее уважаемых и хорошо управляемых учреждений. Среди прочего мы эксплуатировали 83 судна с ядерными установками 5700 реакторо-лет, пройдя 134 миль без единой серьезной аварии. Я три года обитала в нескольких метрах от ядерного реактора, и никакого вреда или болезней. Показания на моем дозиметре не отличались от ваших, а может быть, были даже лучше. Почему такое возможно? Потому что систему делали абсолютно безопасной, не считаясь ни с какими расходами. Не срезали углы, чтобы выгадать лишний доллар. С таким подходом система работает. Может, энергосети страны лучше отдать на попечение флотских? Это так, к слову.

Еще пару слов о флоте. После появления роевых ракетных комплексов ни один наш корабль не способен пережить нападение обладающего таким оружием противника. Против роев нет защиты. Чтобы это понять, необязательно заканчивать академии. Начальство молчит, никто не хочет об этом заикаться, потому что выводы не укладываются в голове. Неужели остается выбросить полотенце и признать себя кавалерией либо дикарями с копьями или заостренными камнями? Нет, сразу так никто не скажет. А это значит, что реальную войну способен вести только подводный флот. Подлодки несут ядерную угрозу типа всеобщего ядерного апокалипсиса, так что остается лишь надеяться, что их никогда не пустят в ход. А значит, на практике до перевооружения подводных лодок – возможно, на собственные роевые комплексы – военно-морской флот как ударная сила вообще непригоден. Все военные флоты. Начнись реальная война, надводные флоты быстренько пойдут ко дну. Кисло.

Тогда какова роль ВМС в мирное время? С учетом роевых комплексов, оно, пожалуй, уже наступило, хреновенькое мирное время с ассиметричными малоинтенсивными действиями повстанцев, с террористами и климатическими беженцами. В таком мире надводный боевой флот США мог бы оказывать охранные услуги, помогать в чрезвычайных ситуациях. Его главной функцией, как у армии Швейцарии, могло бы стать оказание помощи в прибрежных районах. Сила добра, американское посольство для всех стран мира. Я не фантазирую. Если военный флот вообще сохранится, то он этим и будет заниматься. По факту уже занимается.

И последнее, что я хотела бы сказать о ВМС. Временами на боевые корабли с визитами приезжают адмиралы. Они посещают даже эсминцы и минные тральщики. Проверки, церемонии и все такое. Проходя вдоль строя и заметив матроса первого класса женского пола, они иногда останавливаются поболтать, расспросить. Обычно адмиралы – пожилые мужчины. Однажды приехала женщина – вот было здорово. Они все учились в Аннаполисе и посвятили флотской службе всю свою жизнь. Даже те, кто быстро взобрался наверх по карьерной лестнице, пожили свое на борту и знают, почем фунт лиха. То есть эти люди отнюдь не профаны, их интересует, как живется морякам в наше время. Они всегда проявляют любопытство, вежливы и, я бы сказала, удивительно нормальны. Как обычный командир корабля, только без гонора.

Я как-то посмотрела и обнаружила, что жалование адмирала составляет около 200 000 долларов в год. Больше этого на флоте никто не получает. Существует ограниченная шкала зарплаты – от самого низшего до самого высшего уровня. Максимальная разница зарплат на военном флоте составляет коэффициент один к восьми. И это в одной из наиболее уважаемых организаций на Земле! Иногда такую систему называют равенством в сфере зарплат или экономической демократией. Давайте просто назовем ее справедливой, эффективной, товарищеской системой. Один к восьми! Не удивительно, что адмиралы выглядят нормальными людьми, они нормальные и есть.

А вот в мире корпораций, как я читала, разброс зарплат составляет один к пятистам. И это медианная величина. Один к полутора тысячам далеко не редкость. Руководители таких компаний за десять минут зарабатывают больше, чем начинающие работники за год.

Вы только задумайтесь, дорогие сограждане. Люди рассуждают о стимулах – словечко из школы бизнеса. Какие могут быть стимулы при разрыве зарплат от единицы до тысячи? У того, кто получает в тысячу раз больше начинающего работника, какой у него стимул? Я бы сказала: не попадаться на глаза. Скрыть тот факт, что ты вовсе не производишь в тысячу раз больше обычного работника. Скрывая, ты перестаешь быть нормальным человеком. Превращаешься в фуфлогона. А каков стимул у наиболее низко оплачиваемых? С наскока не приходит в голову, но то, что приходит, звучит цинично, низменно либо совершенно нереально. Типа, вот выиграю в лотерею, или сейчас бы уколоться, или весь мир – параша. Ведь вы такое слышали, не правда ли? Пожалуй, слово «стимул» к ним не подходит совсем. Скорее, говоря тем же жаргоном, это антистимул. Когда вам платят одну сумму – а кому-то другому за менее сложную работу в тысячу раз больше, – всякий стимул за что-либо отвечать исчезает. В таком состоянии вы швыряете камень в окно или в надежде на шанс начать жить по-новому голосуете за какого-нибудь мерзавца, который потом наломает дров, а если не выйдет, то по крайней мере хоть покажете фигу загребающим тысячи. Конца не видно.

Но что, если весь мир будет управляться как военный флот США? Что, если стандартную, юридически закрепленную максимальную разницу в зарплатах для простоты расчетов установить в соотношении один к десяти? Низший уровень должен быть достаточно высок, чтобы обеспечить прожиточный минимум, достойное существование или как там это называется. Чтобы хватало на пристойную жизнь. Сколько будет в десять раз больше? Много! Подумайте сами. Сосчитайте на пальцах рук и ног, где «достаточно» приходится на каждый кончик пальца, потом соедините все пальцы вместе и посмотрите на них. «Достаточно» в десятикратном размере – гребаная роскошь.

Ведь на флоте это работает? Так точно!

77

Все знают, что я такое, но никто не может меня рассказать. Никто со мной не знаком, хотя все слышали мое имя. Когда все вместе что-то говорят, получается нечто, похожее на меня, но это не я. Я складываюсь из поступков каждого человека на Земле. Я кровь на улицах, незабываемые катастрофы. Я прилив и отлив, качающий мир, хотя никто меня не видит и не ощущает. Я происхожу в настоящем, однако рассказывают обо мне только в будущем, полагая, что речь идет о прошлом, хотя речь идет всегда о сегодняшнем дне. Я не существую, и в то же время я везде.

Вы уже догадались, кто я. Я история. Сделайте так, чтобы я была хорошей.

78

Человек прилетел в Лакхнау, сел на поезд до города, потом доехал на подземке и автобусе до филиала школы Монтессори, в которую ходил в детстве. Крупнейшая школьная система планеты, лауреат премии мира ЮНЕСКО, несомненно круто повернула его жизнь. Отец женился на непалке, сын мог бы на всю жизнь застрять в Непале, в горной деревне Раванг, полицейский участок которой, взорванный маоистами, так и не отстроили заново. Отец был упрям и не хотел подвергать жену тяжестям жизни в Лакхнау. Второй по удачливости город Индии жестоко обходился с уроженцами гор. По воле родителей, нашедших друг друга после того, как на отчаянное брачное объявление молодого парня ответила девушка, научившаяся читать, писать и мечтать, сын мог бы всю жизнь провести в средневековье.

Как-то раз в деревню с группой гуманитарных активистов приехал один немец. Когда мальчишку поймали на воровстве – худшем проступке в его жизни, – допрос с основательностью полицейского учинил именно Фриц. При этом он вел его непринужденно, не веря в дурной характер и не принимая всерьез набыченный вид мальчишки. Фриц сказал: «Чтобы чего-то добиться в этом мире, запряги своего тигра в колесницу. Не воруй, так ты только сам себе навредишь. Ты умен и одержим жгучим желанием действия – я вижу это в тебе. Так что не будь дураком, найди бесплатное место в городской школе. Так ты получишь то, что хотел, никого не обижая. Впитай в себя все, что преподают в местной школе. Я вижу, что это не составит тебе большого труда». Потом Фриц переговорил с отцом мальчишки: «Отправьте парня в город. Дайте ему шанс». Отец послушался совета. Так мальчик оказался в родном городе отца, Лакхнау.

Город восхитил и ошарашил подростка. Поворот в судьбе был настолько крут, что до самого конца детства и отрочества он не спал больше трех часов за ночь – все из-за бешеной суматохи в голове, ощущения, что каждый день вертится, как белье в стиральной машине. Ему повезло с Лакхнау. Город вылепил из него личность.

А теперь он приехал назад. Человек медленно шел, удаляясь от старой школы, в густонаселенный соседний район с южной от нее стороны, старый квартал, зажатый между линией подземки и рекой, прошлым и настоящим. В юности он натворил здесь немало глупостей. Несмотря на опьянение городом, мальчишка неизвестно почему сохранил вольные привычки непальского детства. Хапки сумочек на улицах с передачей подельникам, кражи на рынках – может быть, эти выходки напоминали ему о родном доме? Родители отлупили бы его, узнай, чем он занимается в городе, бездумно рискуя всем на свете, хотя риск, вероятно, придавал жизни дополнительную остроту. Ему нравилось совершать набеги, и компашка хулиганистых друзей тоже нравились. Он был таким же, как они. Юноша вырос диким горным зверьком, никакой город не мог его приручить. Притормозить пришлось, когда его чуть не поймали с поличным, сломав руку. Переехав в Дели, он еще один раз стал другим человеком, покончил со старыми забавами. И опять не мог вспомнить, почему это сделал и чем для себя обосновал эту перемену. В то время он попросту реагировал на происходящее. Хотя юноша и в Лакхнау спал редко, по-настоящему проснулся только после переезда в Дели. В этот момент ему многое стало ясно, и он уже не возвращался к старому.

А теперь вот приехал назад. Потянуло заглянуть в прошлое. Человек прошелся через город до школы, поговорил с группой школьников. Вид юных лиц сразил его наповал. Они горели таким же жгучим желанием действий, хотели того же, что и он в своей юности. Он не знал, о чем с ними говорить. А потому просто сказал: «Чтобы чего-то добиться в этом мире, запрягите своего тигра в колесницу».

Вместе со школьниками человек посетил поля за городом; в рамках программы регенеративного сельского хозяйства Индии у всех теперь имелась гарантированная работа. Индия достигла полной занятости, труд был тяжел, однако опирался на научную базу, помогал год за годом удерживать углерод в земле, что всем шло на пользу. Человек поработал со школьниками, сажая кукурузу, починил стенку террасы. К концу дня он совсем запарился. «Я по-прежнему дитя гор, – сказал он своим спутникам. – Я не умею расчищать тераи – слишком жарко для меня. Но вы делаете хорошую работу, не останавливайтесь. Этот мир создал Ганди – сатьяграха, «сила миролюбия» на санскрите, ведь вы все слышали это слово, правильно? Махатма создал его в одиночку, он был бы рад представить себе мир в обратном порядке – как грахасатью, «мирную силу». Прилагательное вместо существительного. От вас исходит мирная сила, она несет мир Земле. Не останавливайтесь».

Когда человек уже собирался уходить, на улице ему сунули записку с просьбой о встрече. Приглашение его заинтриговало. Он давно хотел поговорить с этими людьми, но не знал, как с ними связаться. Поэтому отправился по адресу, указанному в записке.

Прибыв на место, человек удивился и восхитился, что дом находился на расстоянии всего одной улицы от пятачка, где он провел большую часть своей мятежной юности, – расположенных буквой «Х» переулков, сходящихся у скрещенных под прямым углом двух широких проспектов. Очень неспокойный перекресток, такой же неспокойный, каким были тогда его разум и жизнь. Все те же трамвайные провода над головой, узкие балкончики с коваными решетками на домах. Человек с улыбкой подумал, что люди, позвавшие его на встречу, во времена его молодости, очевидно, тоже были хулиганами и, сами того не ведая, пригласили его в до боли знакомый квартал.

Увы, пригласившие его на встречу оказались ничуть не похожими на него молодого. Эти люди ставили перед собой четкую цель, их жгучее желание имело направление, они давно впряглись в боевые колесницы. Гости вышли за порог и жестом пригласили человека в пустующий чайный киоск. Они были старше его, за главную у них была женщина. Хулиганы времен его юности были веселыми, разбитными ребятами, эти же имели насупленный вид и держались настороженно. Ну еще бы: на карту поставлены многие жизни, включая их собственные. Вдобавок, вероятно, повидали великую жару. Такие события оставляют неизгладимый отпечаток. Закаляют огнем. На него поглядывали, словно примеряясь, куда воткнуть нож, «дети Кали».

– Мы хотим, чтобы вы не стояли в стороне, – напрямик сказали ему.

– А я хочу, чтобы вы отошли в сторону, – парировал человек как можно более мягким тоном.

Женщина и четверо мужчин насупили брови. Их физиономии напоминали лики демонов на ожерелье богини смерти.

– Вы нам не указ. Здесь вы практически фаранги.

– Неправда. Вы не знаете, кто я. Допускаю, что вы достаточно разведали, чтобы пригласить меня на встречу, но это не все, что вы обо мне знаете.

– Мы видим, что происходит. Мы привели вас сюда, чтобы сказать: того, что вы делаете, мало.

– А я откликнулся на ваш зов и пришел сказать: настало время сменить тактику. И это хорошо, в этом отчасти есть ваш вклад. Вы поступали так, как требовалось, я это знаю.

– Мы по-прежнему поступаем так, как требуется.

– Вопрос только, что именно требуется в настоящий момент.

– Это уж нам решать.

Человек по очереди обвел взглядом всех членов группы, тут же сообразив, что такой взгляд таит в себе даже большую угрозу, чем слова. Он подобен физическому прикосновению, электрическому разряду, перескакивающему через разделяющее умы пространство. Взгляд жесткий – пусть видят его позицию.

– Послушайте, – продолжал человек, – я вас понимаю. Я помогал вам. Помогал таким, как вы, повсюду в мире. Иначе бы вы не пригласили меня прийти. И я согласился с вами встретиться. Я предал себя в ваши руки, чтобы дать понять: я с вами заодно. И пришел сказать, что обстоятельства изменились. Их изменили мы, изменили сообща. Если продолжать убивать злодеев и преступников в то время, как большинство из них уже мертвы, вы сами превратитесь в них.

– Самые гнусные преступники еще живы, их много, – пылко возразила женщина.

– На смену мертвым придут новые.

– У нас тоже.

– Знаю. Вы понесли много жертв.

– Знаете?

Он еще раз взглянул на женщину и по очереди посмотрел на всех мужчин. Страшные лица, милые лица. Жгучая жажда действий.

– Это город богини Лакшми, – медленно произнес он. – Я в нем вырос. Надеюсь, вы в курсе. Жил прямо в этом районе, когда он был куда опаснее, чем сейчас.

– Во время великой жары вас здесь не было, – возразила женщина.

Он посмотрел на нее, ощущая, что внутри вот-вот оборвется натянутая струна. Стараясь не допустить срыва, человек неровным голосом сказал:

– Я сделал для того, чтобы не допустить еще один период жары, больше, чем любой, кто вам встречался на вашем пути. Вы делали свое дело, я – свое. Я работал в интересах людей этого района задолго до великой жары и буду работать до конца моих дней.

– Пусть ваша жизнь будет долгой, – пожелал один из мужчин.

– Я не об этом. Я хотел сказать, что вижу вещи, которые вам отсюда не дано увидеть, и я как ваш союзник говорю вам: настало время перемен. Крупные преступники мертвы, сидят в тюрьме либо прячутся и бессильны. Если вы продолжите убийства, это будет рядовым преступлением. Даже Кали не убивала просто так, а уж люди тем более не должны. «Дети Кали» должны слушаться своей матери.

– Мы слушаемся ее, а не вас.

– Я и есть Кали.

Внезапно он ощутил огромную тяжесть правды. Группа видела, как сильно давит на него этот груз. Война за планету шла много лет, руки человека были вымазаны в крови по локти. На мгновение он потерял способность говорить. Да и сказать было больше нечего.

79

Приблизился день освобождения Фрэнка из заключения. Срок отсижен. Непостижимо, мысли разбегались. Прошли годы, а он даже не заметил как. Часть Фрэнка все еще как бы наблюдала со стороны, отстранившись от жизни с ее эмоциями. Это приносило успокоение, избавляло от боли, страха, воспоминаний. Ничего, кроме холодного солнечного света на угловой террасе. Жизнь в тюрьме подарила ему возможность проводить четыре-пять часов в день без единой мысли в голове. Перспектива потерять ее не особо его прельщала. Расщепление личности? Безмятежность? Наплевать на названия. Для него это была насущная потребность.

Наступило, насколько он мог судить, еще одно изменение – он перестал бояться. Так ему, по крайней мере, казалось. Присутствие страха он, конечно, заметил бы. Фрэнк превратился в человека привычки – ешь, гуляй, работай, читай, спи. Ни радости, ни уныния. Ну, не совсем так. Освободиться от страха он желал всегда. Посмотреть на диких животных еще раз – тоже. А еще хотел, чтобы людей освободили из заключения в лагерях беженцев, как освободили его. Очень разнообразные желания – одни он мог попытаться исполнить, другие были вне досягаемости.

Каждое утро тюремным фургоном, городским трамваем или автобусом Фрэнк приезжал в центры для беженцев, помогал наводить порядок на кухне. Или ходил пешком в деловую часть города, пересекал Лиммат взад-вперед по множеству мостов, нередко упираясь в один из парков на берегу озера.

Сегодня он пришел посмотреть на Гроссмюнстер, передать привет духу Цюриха, серому и аскетичному. Церковь напоминала старый бетонный склад, только очень высокий и практически пустой. Фрэнку всегда казалось забавным, что такое место назвали храмом и поклонялись в немБогу. Архитектор Цвингли в роли дзен-монаха, поборника пустоты? Чистоты духа? Средоточие благочестия как вызов церквям в стиле барокко, самой идее церкви? Что этот храм говорит о самих швейцарцах? Не лучше ли выражает их нынешний дух изящная Фраумюнстер на противоположном берегу реки? Может быть. Фрэнк пересек реку еще раз, миновал табличку «Здесь спал Гете» и вошел в церковь Св. Петра. Нет, и она не годится. Прилизанная, китчевая, сплошной алебастр. Нынешние швейцарцы не такие. «Баухаус» прошелся по ним катком, теперь всем подавай дизайн, возврат к Цвингли либо скачок в будущее, к чистым линиям космического века. Функциональность как форма – да, это швейцарский стиль. Сделай на совесть, чтобы долго простояло. Чистота, незамысловатость, отточенность, стильность. Старомодные ужимки Хайди изгнаны в туристические районы Альп, где им и место. В Цюрихе главное – функциональность.

Фрэнк прошел мимо женского клуба на берегу Лиммат. С другого берега реки на загорающих женщин, словно похотливый Джеймс Джойс, взирал ресторан-кафе «Одеон». Оттуда – до перекинутого через исток Лиммат моста Квайбрюке. На западе вдоль берега озера раскинулся первый парк. Фрэнк посидел на скамье над крохотной пристанью, полюбовался на статую Ганимеда, протягивающего руку к сидящей на земле большой птице. Простой жест. Загадочный в своей бессмысленности. Фрэнку нравились такие статуи. Ганимед как бы говорящий «опа» – вылитый Фрэнк на перепутье. Что он предлагает большому орлу? Фрэнка пробила дрожь. На солнечном свете, пусть даже слабом, не должно быть зябко, но он ощущал холод. Потом нахлынула тошнота, из пор разом выступил холодный пот. Фрэнк мысленно попытался отогнать неприятное ощущение. К его облегчению, попытка удалась. А вот одежда стала влажной, он ослабел и замерз.

В последнее время такое случалось несколько раз. Он никому не рассказывал, старался не обращать внимания. Отчего-то под лучами блеклого солнца он чувствовал себя только хуже. Фрэнк поднялся, неуверенно держась за подлокотник скамьи. Спустился по широким ступеням до кромки воды, лижущей бетонные опоры пристани. Этот вид вызвал из памяти позабытую картину, которую нельзя было вспоминать. Фрэнк знал, что она такое, и отвлекся от нее, опустив руки в воду. Холодная альпийская вода, чистая и свежая. Мэри Мерфи говорила, что воду из озера можно пить. Она в нем плавала, она знает. Фрэнк зачерпнул пригоршню и поднес к губам. Холодная, пресная, с небольшой примесью органики. По вкусу было ясно, что вода еще неделю назад была снегом. Фрэнк выпил несколько пригоршней, не обращая внимания на прохожих, слегка обеспокоенных видом человека, пьющего из озера. Джеймс Джойс говорил, что в Цюрихе завтракать можно прямо с мостовой. Раз так, то и озерную воду тоже можно пить. Фрэнк вспомнил, что раз или два даже в ней плавал. С тех пор прошло много лет. Тогда его звали Джейк. Как давно это было.

Он сделал глубокий вдох. Что-то было не так, Фрэнк ощутил головокружительную ледяную слабость, которую не мог передать на словах. Люди говорили, что освобождение – это шок, несколько недель накануне тянутся как вечность, ты сходишь с ума, начинаешь бояться свободы, хочешь вернуться обратно. Когда настало его время, он ничего этого не почувствовал. Старые привычные реакции организма, якобы отражающие умственное состояние, не появлялись. Да, он страдал от посттравматического стрессового расстройства. Однако за этим диагнозом всегда крылось большее. Что есть травма? Что есть стресс? Что есть расстройство? Никто не знает. В джунглях человеческого разума никогда не прекращается брожение, поиски просеки, поиски водоема, все это под неясным светом кипящих мыслей, в полусне, в полуяви. Зачем помогающие ему пытаются найти для этого слова, непонятно. Ну, видимо, желают помочь. Люди не могут без слов, выражают ощущения словами. Иногда получается. А иногда нет. Нужных слов не находится.

Косой полоснул страх. Что-то не так.

Фрэнк осторожно, глядя под ноги, поднялся по ступеням. Неподходящее место, чтобы спотыкаться, – вокруг много гуляющих: если он упадет, к нему поспешат на помощь, заметят электронный браслет на щиколотке и подумают, что он наркоман. Нет, надо держаться.

Фрэнк вышел на улицу, отдышался. Оценил состояние, потряс руками и ногами – они двигались как надо, и он воспрянул духом. Перешел через оживленную улицу к переулкам между Банхофштрассе и рекой. Там была кондитерская, в которой продавались засахаренные дольки апельсина, до середины обмакнутые в разные сорта шоколада. Ему нравился самый темный. Дольки отборных апельсинов, горько-сладкие, не до конца высохшие, покрытые отборным шоколадом. Фрэнк завел привычку: купив всего одну дольку, долго смаковал ее по пути. Продавщица сразу его узнала, не дожидаясь заказа, взяла дольку щипцами и опустила на листок вощеной бумаги – Фрэнку достаточно было просто кивнуть. Он вышел на узкую пешеходную улицу, мощенную плоской, гладкой плиткой, почти похожей на булыжное покрытие, почти, да не совсем, направился к Парадеплатц, пересек трамвайные пути, идущие вдоль Банхофштрассе, и углубился в район, прилегающий к ставшей такой знакомой тюрьме.

Апельсин и шоколад, шоколад и апельсин. Горькое и сладкое, темное и светлое. Вкус составных частей сливался в отдельный особый вкус, цельный и вязкий. На языке таяли сахар, немного жиров, возможно, толика кофеина. Свернув за угол и увидев здание тюрьмы, Фрэнк почувствовал себя лучше. Он преодолеет напасть, дождется освобождения с таким же стоицизмом, с каким переносил заключение, выйдет и снимет квартиру по соседству. Напротив автобусного депо находилась коммунальная квартира, он записался в очередь на жилье, как только начал отсидку. Теперь в квартире освободилась маленькая спальня. Он поселится в ней и будет жить, как жил до сих пор. Не высовываться, не загадывать наперед.

Мэри Мерфи долго не появлялась, Фрэнк даже начал волноваться. Когда она наконец пришла, он рассказал ей за столиком в кафе напротив тюрьмы о встрече с горными козами на склоне Пилата. У него не получилось рассказать как следует, он заметил, что смысл до Мэри не дошел. Фрэнк плюнул и раздраженно посоветовал, чтобы она съездила и посмотрела сама.

– Я рада вашей поездке, – односложно ответила Мэри.

Фрэнк спросил, чем занимается отдел министерства по делам беженцев. «Их уже около 140 миллионов, – сказал он, – а будет еще больше. Население Германии и Франции, вместе взятых. Хуже некуда».

– Я знаю.

– Вам надо выработать план, который поддержат все правительства. Вы изучали положение, существовавшее после мировых войн? Миллионы беженцев бродили по миру, умирая от голода. После Первой мировой войны решение проблемы поручили Фритьофу Нансену, он придумал систему нансеновских паспортов, разрешавших беженцам въезд в любую страну мира.

– Это правда?

– Кажется, да. Я читал, но не очень подробно. Зато у вас есть команда, которая могла бы этим заняться. Нужно снова ввести нансеновские паспорта.

Мэри вздохнула.

– Боюсь, многие страны на это не пойдут.

– Повторите трюк с центральными банками. Либо план, либо хаос. Да, есть лагеря, и я знаю, что вы их посещали, однако те, которые видел я, скорее похожи на тюрьму, только хуже – беженцы понятия не имеют, как долго их там продержат и чем они провинились. Европа наказывает жертв. Судан принимает больше беженцев, чем все страны Европы, а ведь Судан в развалинах. Люди бегут в Европу, а их называют экономическими мигрантами, как будто их собственные граждане делают не то же самое – ищут лучшую жизнь, проявляют инициативу. Но если ты приехал за этим же в Европу, ты преступник. Пора это менять.

– Так поступает не только Европа, – покачала головой Мэри.

– Но вы-то находитесь в Европе! – воскликнул Фрэнк.

Мэри потупилась, глядя в чашку «кафи фертиг». Опять повторялся первый вечер, что не предвещало ничего хорошего. Фрэнк наседал, требуя большего от министерства, Мэри негодовала.

С другой стороны, она все еще встречалась с ним, хотя прошло столько лет. Странно. Он не мог понять причину. Фрэнк внезапно осознал, насколько для него важны эти встречи. Он их жаждал. Они представляли собой нечто невыразимое словами. Ирландка, слегка взбалмошная, проявляет к нему нездоровый интерес, нередко ведет себя с оттенком жесткости и мстительности, шпыняет его, что дико раздражает. И все-таки он привык к ее визитам, нуждался в них.

– Это вам надо съездить в Альпы, – предложил Фрэнк. – Вы сами мне это посоветовали и оказались правы. Теперь я даю вам такой же совет.

Мэри кивнула.

– Может быть.

80

Мужа приходится толкать на каждом шагу. Он похож на одного из своих волов, вот почему он так любит их и не любит меня. Я для него что та птичка, которая садится на спину вола и долбит клювом. Муж был бы намного счастливее, если бы я тоже была волом. Увы, я его жена – судьба глупо распорядилась, – однако винить, кроме себя самой, некого. И, честно говоря, я его люблю, но помирать от голода не собираюсь.

Мужу достался огрызок отцовских угодий, два гектара в самом дальнем от реки закутке, где годами сваливали мусор, поэтому сначала пришлось разгребать несколько слоев всякого дерьма и даже платить за его вывоз, после чего остался треугольный кусок земли, твердой, как мраморный пол. Во-первых, пришлось взламывать корку, во-вторых, рыть от участка двоюродных братьев выше по реке оросительный канал. Я подталкивала мужа, чтобы он попросил братьев и племянников помочь нам. Когда мы, наконец, закончили, настало время удобрять почву. Вот где пригодились дурацкие волы, мы арендовали для них соседний луг и собирали навоз и дерн для нашего надела. Поначалу вода из рва попросту стекала по нашему участку, унося с собой в реку все, что плохо лежало. Пришлось устраивать бермы, террасы, канавки, польдеры. Все в основном делала я – кроме меня, никто не мог работать целый час без перерыва и читать показания уровня. Дело двигалось вперед туго.

Потом до нас дошли слухи, что окружной совет раздает деньги за удерживание углерода в почве. Учитывая состояние нашего участка, мы могли бы получать деньги за то, что и так бы делали, чтобы не протянуть ноги с голодухи, поэтому я сказала своему волу: «Ступай и зарегистрируй нас». Он, как всегда, топтался на месте и мычал, мол, пустая трата времени, ничего не выйдет. «Прекрати! – цыкнула я. – Или иди прямо сейчас, или я с тобой разведусь и всем расскажу, по какой причине». Муж пошел и внес нас в список.

Вскоре в деревню приехала специальная группа (они на час задержались на нашем участке), взяла образцы как эталон, чтобы потом сопоставить. Один из спецов посмотрел вокруг с таким выражением, что я сразу поняла: эталон получится низкий. Наша дочь, пока он работал, приставала с просьбами объяснить, что он делает. Спец взял немного земли, бросил ее в какой-то стакан, поболтал в воде и показал дочери, что, как только вода успокоилась, она почти сразу же снова стала чистой. Все крупинки и грязь осели на дно. «Надо добавить компоста, – посоветовал он. – Органика не тонет в воде. Я вижу, что ее в вашей почве мало». Дельный совет. С таким же успехом мы могли бы возделывать пол, покрытый линолеумом, или камень.

После этого я не отставала от мужа ни дня. Вести хозяйство с нулевой обработкой почвы – это здорово, да только для этого нужна собственно почва. Для чего требуется как следует ее перелопатить и перепахать – несколько лет каторжного труда при постоянной нехватке денег: я ужалась до последнего, чтобы отложить средства на соседский навоз и растительные отходы.

Кому говно, а кому золото, как говорится. Мы выдюжили. Я гоняла мужа, он гонял рабочих, мы посадили кое-какие деревья и многолетники, они стали давать урожай. Пережили засуху и наводнение, даже эти бедствия наш участок благодаря нашим преобразованиям перенес лучше, чем соседские. Все это без тракторов, химических удобрений, пестицидов, лишь старые добрые ядовитые растения, которые здесь всегда росли. Различные старинные методы. Я вела их учет, потому что они играли роль в подсчете углерода. Почти все, что мы выращивали, шло в пищу, кое-что продавали, вырученное вкладывали в улучшение почвы. Мой вол бурчал: «Где это слыхано, чтобы взращивать грязь?»

Наконец наступил момент, когда из далекой конторы вновь приехали спецы делать замеры уровня углерода. Как только я об этом услышала, явилась в окружную управу записаться. Вскоре к нам приехала проверять нашу почву новая группа, она, конечно, была в другом составе. Они расхаживали по участку, брали образцы, иногда с помощью инструмента, похожего на бур, каким роют ямы для столбов, иногда длинным винтовым шестом, напоминающим штопор. Образцы спецы относили в свой фургон, где у них была большая железная машина для расчетов.

Закончив проверку, они снова подошли к нам. «Молодцы, – сказали они. – У нас есть полномочия заплатить вам на месте, но, к вашему сведению, мы удержим одиннадцать процентов за нашу работу и ваши налоги. Если вы распишетесь здесь, что согласны, мы все оформим, не сходя с этого места».

Мой вол ощетинился. «Впервые слышу о таких отчислениях, – заявил он. – Что наше, то наше, заплатите, что должны, с остальным мы сами разберемся».

Спец тяжело вздохнул, оглянулся на коллег. «Не могу, – сказал он. – Правила для всех одинаковы. Если хотите получить свою долю, вы должны расписаться».

– Не буду, – уперся муж. – Я подам жалобу в округ.

– Нет! – выкрикнула я и оттащила мужа в сторону для разговора с глазу на глаз. Не хотела отчитывать его перед чужаками. Мы зашли за угол дома, я покрутила пальцем у него под носом.

– Или ты принимаешь сделку, или я с тобой разведусь. Мы столько вкалывали. Эти люди всегда забирают себе долю. Нам повезло, что они запросили всего одиннадцать процентов, могли бы сказать «пятьдесят», и мы бы все равно согласились! Не глупи, не то я с тобой разведусь, потом убью тебя и всем расскажу почему.