Жена винодела Хармель Кристин

Селин

После того февральского утра, когда она, разбив в ярости тарелку, укатила в Реймс, Инес регулярно, раз в две недели уезжала из Виль-Домманжа в гости к Эдит. Селин всякий раз вздыхала с облегчением: можно не беспокоиться, что Инес неправильно воспримет невинный разговор с Мишелем или сорвет рабочие планы целого дня непредсказуемой реакцией на какой-нибудь пустяк.

Да и Инес сделалась куда спокойнее и приветливее, отчего и всем остальным стало полегче.

– Из Реймса она возвращается другим человеком, – восхитилась Селин в разговоре с Мишелем, когда оба работали в погребах. – Какое-то волшебство.

– Видимо, так на нее действует общение с Эдит. – Мишель чуть улыбнулся. – Они подруги с детства, Эдит для нее – самый близкий человек.

– После вас, – напомнила Селин.

– А, да, – спохватился Мишель, – конечно.

Интересно, подумала про себя Селин, неужели эта мысль пришла ему только теперь? Ведь пропасть между ним и Инес в последнее время, казалось, стала шире. А вот вежливой дистанции, которую изначально соблюдали они с Селин, давно уже не существовало, они были настолько близки, что к середине июля Селин набралась храбрости и вновь попросила у него разрешения помочь ему в борьбе против нацистов.

– Нет, – отрезал Мишель. – Исключено. Если немцы что-то заподозрят, есть какой-то шанс, что они удовлетворятся объяснениями от меня – или от Инес, или от Тео. Но вы…

Она прикусила губу.

– Я наполовину еврейка, так что меня будут рады депортировать.

– Мы не можем так рисковать.

– Как вы не понимаете? Ведь именно поэтому я и не могу сидеть сложа руки. К тому же в деревнях евреев пока не трогают, правда же?

Но уже в ближайший понедельник немцы прочесали Шампань в поисках евреев, рожденных вне Франции. Сорок три человека, единственное преступление которых заключалось в происхождении, были арестованы. Эти облавы последовали за массовыми арестами в Париже три дня назад – там схватили тринадцать с лишним тысяч евреев, в том числе больше четырех тысяч детей.

Сознание отказывалось верить в такие ужасы, но к концу недели пришли новости пострашнее. Источник Мишеля сообщил, что семь тысяч евреев тайно вывезены из Франции и отправлены в концентрационные лагеря где-то на востоке. Селин боялась, что туда отправили и ее близких: с того дня, как Луи сообщил ей об аресте отца и деда с бабкой, никаких сведений о них не было.

– Тебе, думаю, ничего не угрожает, – сказал Тео. Они с Селин лежали в постели, но сна у обоих не было ни в одном глазу. – Ведь это касается только евреев, которые родились за границей.

– За границей, – безжизненным голосом повторила Селин. – Как мои родные.

– Ничего не известно, – ответил Тео, – может, они в безопасности.

– Никто больше не в безопасности.

Тео не знал, что они арестованы, но Селин-то знала. И вряд ли их оставили в тюрьме – немцы каждый день наращивают темпы депортации. Вопрос лишь в том, что станет с ними там, на востоке. Отец еще сравнительно крепок, у него есть шанс выдержать непосильную работу в трудовом лагере, а его старики-родители? Особенно бабушка.

Тео помолчал.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Хорошо, что было темно и он не видел выражения лица Селин.

– Ты ничего не сможешь сделать, Тео, если они придут за мной.

– Я буду драться.

– И погибнешь. В этом нет никакого смысла.

Тео ничего не ответил, и в наступившей тишине Селин закрыла глаза и попробовала представить себе Тео, как он сражается с французскими жандармами или, быть может, с немцами. Но картинка не складывалась – на месте Тео все время возникал Мишель. Он наставлял на людей в форме одну из своих контрабандных винтовок и тихо, но уверенно говорил ей: беги. Нет, Мишель не побоится ее защищать, но за это его казнят. А она не сможет жить с собой в ладу, если позволит этому случиться. Слеза скатилась по щеке Селин.

– Селин? – Тео нарушил молчание. – Когда ты во мне разуверилась?

Она открыла глаза.

– Извини, что ты сказал? – На самом деле она все расслышала.

– Я твой муж. Ты должна верить, что я буду драться за тебя.

– Знаю. – Она пыталась подобрать слова. Ее чувства к Тео переменились не вдруг, это происходило медленно и постепенно. – Не то чтобы я в тебя не верила, Тео, но боюсь, ты не понимаешь по-настоящему, за что мы сражаемся.

– Как это не понимаю?

– Ты был так погружен в работу, что почти не замечал, как рушится все вокруг.

– Ты ставишь мне в вину усердный труд?

– Нет. Просто в такие времена, как сейчас, производство шампанского – не самое важное.

– Так что, нам перестать работать, и пусть общество рухнет?

– А разве оно уже не рухнуло?

– Но если мы сумеем еще чуть-чуть продержаться…

– То что? – Селин в ярости села в кровати. – И сколько это – чуть-чуть? Пока что спасать Францию никто не торопится. А когда вычистят всех евреев, родившихся за границей, как ты думаешь, кто будет следующим? Ты видел, какие расклеены повсюду объявления? Нет, немцы не остановятся. Чуть-чуть продержаться – это не ответ.

– Ты слишком переживаешь. – Тео тоже сел, схватил ее руку. – Селин, я знаю, ты беспокоишься об отце и о дедушке с бабушкой, но…

– Но что? – Она отстранилась. – Разве ты не понимаешь, что каждый день, когда от них нет вестей, я думаю о самом худшем? – Она ощущала бессилие, страх и ненависть к тем, кто, подобно Тео, готов сидеть сложа руки, пока то, что происходит, их не касается.

– Ты беспокоишься, Селин, и это понятно. Но давай не будем опережать события.

– Ах, Тео, – Селин отбросила простыни и выбралась из постели, – как же ты не видишь, что тебе никогда не опередить событий. Ты всем доволен и оттого плетешься за ними вслед!

На следующее утро Селин, проснувшись на кушетке, обнаружила, что Тео уже ушел. Он оставил коротенькую записку с просьбой начать поворачивать бутылки, а он тем временем съездит с Мишелем осмотреть один из виноградников. «Мы вернемся до полудня», – приписал он в конце. Словами такими же холодными и бесстрастными, каким стал он сам в последнее время.

Селин накинула ситцевое платье, сунула ноги в сабо на деревянных подошвах и поспешила в прохладу погребов. Жаркое июльское солнце уже припекало, воздух был плотным и душным. Спускаясь по каменным ступеням, Селин набрала полные легкие подземного холода, пропитанного знакомым запахом камня и дрожжей.

– Селин, это вы? – Голос Инес, донесшийся откуда-то из глубины погребов, вдребезги разбил наступившее было умиротворение.

– Привет, Инес, – откликнулась Селин, изобразив максимум дружелюбия.

– Как хорошо! Вы мне поможете!

Инес вышла из одного из боковых коридоров и весело помахала рукой:

– Привет! Хорошо выглядите.

– Э… спасибо. – Жизнерадостность Инес удивила и смутила Селин. – Вы тоже хорошо выглядите. – Это была чистая правда, в Инес будто вдохнули новую жизнь. Ее щеки были розовыми, улыбка лучезарной. – А что вы делаете?

– Мишель перед отъездом попросил меня спустить вниз десять – двенадцать бочек, чтобы во второй половине дня начать их вычищать. Но я не дотягиваюсь до полок – подстрахуете меня, когда я полезу наверх?

– Да, конечно.

Селин помогла ей забраться на большую перевернутую бочку, Инес встала на цыпочки и, крякнув от усилия, стащила с полки пустую бочку.

– Готово, – сказала Селин. – Давайте сюда, я приму.

За пятнадцать минут они сняли с полки двенадцать бочек и, как просил Мишель, составили их у входа в погреб.

– Спасибо вам, Селин, одна бы я не справилась. – Щеки Инес пылали.

– Вы сильнее, чем я думала, – улыбнулась Селин.

– Наверное, здесь у меня развились мышцы, о которых я и не догадывалась. – Инес подняла и согнула в локте тонкую руку, напрягая почти отсутствующий бицепс. – Чемпион мира по поднятию тяжестей!

Обе расхохотались, и Селин вдруг почувствовала в Инес товарища. Где же эта другая Инес до сих пор пряталась?

– Селин, – спросила Инес, когда они отсмеялись, – а вы не беспокоитесь?

– О чем?

– О Мишеле. – Веселье разом сошло с лица Инес, и его место заняло нечто незнакомое. Печаль? Страх? Она выглядела почти по-детски беззащитной.

– В каком смысле? – осторожно уточнила Селин.

– Он рассказал мне, что вы тоже знаете про винтовки. Неважно, зачем он это делает, – Инес указала рукой в глубину туннеля, – но это опасно. По-моему, он совершает ошибку, а как по-вашему?

Но не успела Селин ответить, как сверху донесся приглушенный звук, и обе женщины подняли головы. Это был шум мотора, и у Селин неприятно засосало под ложечкой.

– Слишком рано для Мишеля и Тео, – сказала она.

– Вы правы.

Женщины переглянулись и, ни слова более не говоря, направились к лестнице.

К тому моменту как перед главным домом остановился незнакомый черный автомобиль-купе, обе уже были на поверхности. Из машины вылез широкоплечий мужчина в новенькой немецкой офицерской форме и сверкающих сапогах. Заслоняясь от солнца, он огляделся, заметил Селин и Инес, и его губы под тонкими усиками искривились в улыбке. Селин замутило – она узнала гауптмана Рихтера, офицера, который в прошлом сентябре угрожал ей и лапал за грудь.

– А, – произнес Рихтер, и его улыбка стала шире, но не затронула маленьких темных глазок. Он захлопнул дверцу автомобиля и шагнул к женщинам. – Вас-то я и искал.

Селин изобразила приветливую улыбку:

– Здравствуйте, гауптман Рихтер.

– Итак, вы меня помните. Очень хорошо. – Замолчав, он покосился на Инес и снова переключился на Селин. – Где ваши мужья?

Селин колебалась, но врать смысла не имело – было очевидно, что мужчин дома нет.

– Уехали. Осматривать виноградник.

– Ждем их с минуты на минуту, – тотчас добавила Инес, и Селин с облегчением почувствовала, как она придвинулась вплотную. Теперь руки женщин соприкасались.

– Значит, – глаза Рихтера были направлены на Селин, – на данный момент мы одни.

– Чем мы можем вам помочь? – громко спросила Инес.

Офицер даже не взглянул в ее сторону, он по-прежнему смотрел только на Селин.

– Я просто хочу убедиться, что вы в курсе последних новостей. – В этот момент издалека послышался шум мотора, и через несколько секунд на дороге показался верный старый ситроен Мишеля, окутанный, как обычно, облаком вонючего выхлопа. Вздох облегчения, вырвавшийся у Селин, прозвучал, должно быть, достаточно громко, потому что глазки Рихтера сощурились. – О, как удачно, ваши мужчины вернулись. Я смогу поговорить сразу со всеми вами.

Ситроен, взвизгнув тормозами, остановился в каком-нибудь метре от них. У Селин екнуло сердце. Одновременно распахнулись дверцы, из-за руля выскочил Мишель, с пассажирского места – Тео.

– Чем мы можем вам помочь, гауптман Рихтер? – Голос Мишеля звучал ровно, но глаза смотрели с беспокойством и тревогой.

– А, месье Шово, вот мы и встретились снова. – Рихтер обернулся к Тео: – А вы? Вы муж этой еврейки?

Тео хмуро кивнул. Селин обхватила себя руками, внезапно почувствовав озноб, несмотря на летний зной.

– А вы тоже еврей? – продолжал Рихтер.

– Нет, конечно. – Ответ, быстрый и решительный, прозвучал как пощечина Селин, хотя ее муж сказал чистую правду. – Кроме того, – поспешно добавил Тео, – она еврейка только наполовину.

– Оправдываетесь за брак с полукровкой. – Рихтер хмыкнул, облизал губы и вновь повернулся к Селин: – Я приехал спросить, известно ли вам, что на этой неделе мы выдворили евреев из Шампани?

Селин плохо владела собой и боялась заговорить. Она взглянула на Мишеля, не сводившего глаз с Рихтера. Выражение его лица было абсолютно непроницаемым, и это внушало Селин страх. В неловкой тишине раздался голос Тео:

– Конечно, известно, но ведь это коснулось только евреев, рожденных за границей.

– Пока что. – Рихтер не сводил глаз с Селин.

– Я родилась во Франции, – дрожащим голосом проговорила Селин, и Рихтер опять хмыкнул.

– Поэтому вашего имени и не было у нас в списке. В этот раз. – Тут он повернулся к мужчинам: – Я просто хотел убедиться, что вы в курсе. Теперь оставляю вас.

Он молча повернулся, забрался в машину и с ревом укатил.

Молчание нарушил Тео.

– Какого черта! Что все это значит? – Он так свирепо глядел на Селин, как будто это она была виновата в визите Рихтера.

– Хватит, – тихо сказал Мишель и взглянул на Селин. – Лучшее, что мы сейчас можем сделать, – это не выказывать перед немцами ни страха, ни гнева.

– Но… – начал было Тео.

Мишель поднял руку:

– Этот Рихтер совершенно очевидно знает про Селин. Поэтому внимательно следим за любыми действиями в отношении евреев, рожденных во Франции. Договорились?

Селин и Инес согласно кивнули, а Тео все еще сердился.

– Пошли домой, Селин, – сказал он и, не дожидаясь ответа, взял ее за руку и повел к флигелю. Селин успела оглянуться через плечо и увидела хмурое лицо Мишеля, смотревшего им вслед.

Тео заговорил, как только они отошли от Мишеля достаточно далеко, чтобы он их не слышал.

– Почему этот немец так тобой интересуется?

Селин недоверчиво посмотрела на мужа:

– А что ты предполагаешь?

Тео не ответил. Его лицо покраснело, широко раскрытые глаза гневно пылали.

– Я думал об этом, и мне кажется, тебе надо уехать на юг. У Мишеля есть контакты в zone libre[22].

– Что? Нет. – Селин была ошарашена: откуда у Тео такие мысли? Раньше он ни о чем таком не упоминал. – Я не уеду.

– Но это же глупо. Там безопаснее.

– Сейчас, – парировала Селин, – опасно везде.

Они дошли до входной двери.

– Если Мишель говорит, что здесь ты будешь в безопасности, это еще не значит, что так оно и есть. Знаешь, он не имеет права решать за мою жену.

– Ты тоже не имеешь! – Селин перешла на крик. – Это моя жизнь, мы говорим о ней.

– Но речь не только о твоей жизни, но и обо всех наших, понимаешь? Твое пребывание здесь создает угрозу для всех нас. Из-за тебя все может обрушиться.

– А, так вот в чем дело! Ты хочешь защитить не меня, а винодельню?

– Я этого не говорил. Но неужели ты готова погубить «Мезон-Шово» только ради того, чтобы сделать по-своему?

– Она останется, – тихо и твердо прозвучал за их спинами голос Мишеля, и Селин резко обернулась. Сколько времени он уже здесь простоял и что успел услышать?

– Но… – Тео протянул руки вперед.

– Она останется, – оборвал его Мишель, – если таково ее желание. Здесь всегда найдется место, где мы сможем о ней позаботиться. Понимаете?

– Отлично понимаю. – Тео сжал зубы. – Извините.

Он вошел в дом и захлопнул за собой дверь, оставив Селин и Мишеля снаружи.

– Мишель, я… – начала было Селин, но Мишель покачал головой, останавливая ее.

– Вы будете здесь в безопасности, Селин, – проговорил он, глядя ей прямо в глаза. – Клянусь, я буду защищать вас даже ценой собственной жизни.

Глава 17

Июнь 2019

Лив

Лив три дня подряд думала о разговоре с Жюльеном и о том, как проговорилась насчет его привлекательности, а потом стала задавать ему бестактные вопросы, и с каждым днем чувствовала себя все большей дурой.

– Я не хандрить тебя сюда привезла, – сказала бабушка Эдит за завтраком. – И если ты мне скажешь, что продолжаешь думать об Эрике, придется лишить тебя наследства.

Лив, которая в этот момент методично раскручивала взятый с подноса круассан, заставила себя улыбнуться. Она сидела в пижаме, в то время как бабушка Эдит уже успела облачиться в элегантные черные брюки, белую блузу и красные туфли без каблуков – под цвет ее губной помады.

– Нет, я думала не об Эрике.

– Тогда о ком? Я знаю этот взгляд. Так смотрит женщина, которая влюбилась в мужчину.

– Что? Нет. На самом деле я думаю о твоем поверенном. Но не в том смысле.

– О Жюльене? – Ответ, похоже, пришелся бабушке Эдит по душе. – А почему бы и не в том смысле? Он же красавец, а? А ты не перестанешь терзать круассан? Ей-богу, Оливия, мать ведь не в хлеву тебя растила?

Лив послушно отложила круассан и стряхнула с пальцев крошки, чувствуя себя провинившимся ребенком. Поднесла к губам чашечку кофе.

– Итак, почему Жюльен Кон владеет твоими мыслями, если причина не в безупречной форме его задницы? – с невинным видом спросила бабушка.

Лив поперхнулась кофе.

– Бабушка Эдит!

– Что? Я еще не умерла. Так ты ответишь на мой вопрос?

Лив вздохнула:

– Жюльен просто очень точно мыслит, вот и все.

– Конкретнее, дорогая, я не могу слушать тебя весь день.

– Он только… он задал мне вопросы насчет моей жизни. О том, чего бы я для себя хотела. И это заставило меня задуматься о том, как, возможно… – Она сделала паузу. – Может быть, мне надо, пока не поздно, собраться с мыслями и понять, что за жизнь мне на самом деле нужна.

– О, – бабушка Эдит удовлетворенно отхлебнула кофе. – Кажется, у Жюльена и голова неплохая, не только задница.

Лив посмотрела на бабушку:

– Но, боюсь, я наговорила ему лишнего. Он просто вел вежливую беседу, а я разболталась об Эрике, о детях, о том, как бросила работу. Какая-то ерунда. Наверное, я его здорово напугала.

Бабушка подняла бровь:

– Оливия, дорогая, приличной женщине не пристало выставлять напоказ свое нестираное белье перед первым встречным. Но тебе повезло. Ты не напугала Жюльена – по крайней мере, мне об этом ничего не известно. Ему просто понадобилось на несколько дней отлучиться в Париж по делу.

– А ты это знаешь, поскольку…

– Поскольку это дело он ведет от моего имени. – Бабушка взглянула на часы. – Вообще-то он вот-вот будет здесь. И не знаю, как у вас в Америке, но здесь, во Франции, принято появляться перед гостями одетыми и с каким-никаким макияжем.

Лив вскочила:

– Почему ты не сказала мне, что он зайдет?

– Я не знала, что это для тебя так важно. Кстати, – любезно добавила бабушка, когда Лив уже закрывала за собой дверь спальни, – у тебя в волосах крошки от круассана.

Спустя пятнадцать минут Лив, надев черное хлопчатобумажное платье и вычесав крошки из волос, вернулась в пустую гостиную. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что бабушка и Жюльен вышли на балкон и разговаривают там. Она сделала несколько шагов в сторону стеклянных дверей и собралась уже присоединиться к собеседникам на балконе, но услышала свое имя и, удивленная, остановилась послушать.

– Я не хочу выходить за рамки своих полномочий, – говорил Жюльен, – но думаю, вам необходимо сказать Лив правду. Это изменит ее жизнь к лучшему.

– Что вы понимаете? – ласково произнесла бабушка Эдит. – Сколько вам лет, двенадцать?

– На самом деле сорок четыре, – невозмутимо ответил Жюльен и чуть улыбнулся. – Возможно, если Лив узнает, кто она, это поможет ей прямо сейчас.

– Вы правы, конечно. Но всему свое время. – Бабушка резко направилась назад в гостиную, но при виде Лив остановилась:

– Ты давно здесь стоишь, Оливия?

– Э-э, только что вышла из своей комнаты, – непонятно зачем соврала Лив.

Бабушка сощурила глаза:

– Не согласишься ли проводить Жюльена? – И, не сказав больше ни слова, она скрылась в своей спальне. Дверь за ней захлопнулась.

Лив вновь повернулась к балкону и перехватила устремленный на нее внимательный взгляд Жюльена. Поколебавшись, она приблизилась к нему:

– Привет!

– Привет, Лив, – с улыбкой отозвался Жюльен.

– Как вы? Похоже, вам досталось от моей бабушки.

Жюльен пожал плечами:

– Мой дед разговаривает со мной точно так же. Тут, как я понял, главное – не вестись на их наживку.

– Ну, вы, наверное, умеете это лучше, чем я. – Лив улыбнулась Жюльену, потом отвела глаза. – Послушайте, по поводу того, что было на днях. Я должна перед вами извиниться, мне действительно очень жаль. Не знаю, что на меня нашло.

– Что вы имеете в виду?

– Наш разговор – я тогда вывалила на вас свои проблемы, как будто вы мой психотерапевт или кто-то в этом роде. Простите меня. Вы просто – ну, с вами легко разговаривать.

– И с вами тоже, – ответил Жюльен и подошел на шаг ближе. – Так что незачем извиняться. Я был рад узнать вас немного лучше.

Повисшее между ними молчание полнилось чем-то таким, чему в нем быть не полагалось, и Лив поспешила его прервать:

– Э-э, бабушка поручила мне вас проводить.

Жюльен взглянул на часы.

– Лив, это может показаться слишком смелым с моей стороны, но через полтора часа мне надо будет забрать Матильду от моей матери, а до того я свободен. Ваша бабушка говорила мне, вы до сих пор мало что видели в Реймсе. Как вы отнесетесь к идее совершить со мной небольшую прогулку по центру города?

– Я… – Лив не знала, что ответить, – я не хочу вас затруднять.

– Затруднять? – Жюльен искренне удивился. – Мне самому этого бы хотелось. Если только ваше желание совпадает с моим.

На самом деле Лив больше всего на свете хотелось выйти вместе с Жюльеном из дверей отеля и никогда туда не возвращаться. Правда, это вряд ли понравилось бы бабушке Эдит, да и жене Жюльена тоже. Но в том, чтобы принять приглашение на короткую прогулку, ничего предосудительного, кажется, не было.

– Так как же? – спросил Жюльен.

Лив улыбнулась:

– Конечно, совпадает.

Десять минут спустя Лив шагала вместе с Жюльеном на восток, по направлению к собору, который ей несколько дней назад показала бабушка Эдит. По дороге Жюльен показывал ей разные примечательные здания, объясняя, как город отстраивался практически заново после Первой мировой войны. Он подвел Лив к фонтану Сюбе на центральной площади Эрлона и рассказал, что венчающую его крылатую женскую фигуру – символ победы – установили только в 1989 году. Прежнюю скульптуру сняли в 1941-м немцы, чтобы переплавить на металл бронзовые крылья, и постамент почти полвека пустовал. Дальше они прошли мимо Библиотеки Карнеги – великолепного здания в стиле ар-деко, построенного в 1920-х на средства, пожертвованные американским сталелитейным магнатом Эндрю Карнеги. Ратушу, в которой библиотека находилась до войны, в 1917-м уничтожил зажигательный снаряд.

– О чем вы говорили с моей бабушкой? – спросила Лив после того, как Жюльен показал ей еще несколько достопримечательностей. – Я не собиралась подслушивать, но слышала, как вы на балконе произнесли мое имя.

Жюльен заморгал:

– А много вы еще успели услышать?

– Достаточно, – расплывчато ответила Лив.

– Тогда вы понимаете, что должны поговорить на эту тему именно с бабушкой. Как бы то ни было, по-моему, бабушка пытается сделать правильную вещь. Возможно, я обидел ее, высказав свое мнение. Я, увы, могу иногда me mettre le doigt dans l’oeil[23] – э-э, ляпнуть не подумав.

– Я бы так не сказала, – заметила Лив, когда они свернули на улицу Кардинала Лотарингского и впереди показался собор. – По-моему, вы всегда говорите именно то, что собирались.

– Лив, почему мне все время кажется, будто вы хорошо меня знаете?

Их пальцы соприкоснулись.

– А мне – что вы знаете меня. – Чувствуя, что воздух между ними опасно электризуется, Лив поспешила сменить тему. Они как раз остановились перед огромным собором.

– Похоже на Нотр-Дам до пожара. – Лив шагнула в сторону от Жюльена и чуть не свалилась с тротуара на мостовую.

– Вы про пожар в парижском Нотр-Даме? – Жюльен грустно улыбнулся. – Да, это была ужасная трагедия. Но вы ведь знаете, что это тоже Нотр-Дам, да?

Лив посмотрела на него в недоумении.

– Собор Реймсской Богоматери, – пояснил Жюльен. – Конечно, за рубежом благодаря Виктору Гюго больше известен собор Парижской Богоматери, но наш Нотр-Дам всегда с ним соперничал.

Лив подняла бровь.

– Вижу, вы сомневаетесь. В таком случае позвольте мне изложить суть дела.

– О, вы заговорили как юрист.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»