Жена винодела Хармель Кристин
Жюльен откинул голову и рассмеялся:
– Да, пожалуй. Но я не на полной ставке, поэтому надеюсь, что мой рассказ будет скучным только отчасти. Остановите меня, если вам станет неинтересно. Фундамент этого здания – он показал рукой на фасад – был заложен шестого мая 1211 года, то есть, по общему признанию, на сорок восемь лет позже, чем парижане начали строить свой Нотр-Дам. Очко в пользу Парижа! Но наш собор стоит на месте более старого, восходящего к пятому веку, и это, я думаю, очко в нашу пользу. Именно в этом соборе святой Реми, Ремигий Реймсский, крестил Хлодвига. – Жюльен выжидательно посмотрел на Лив.
– Кого?
Жюльен изобразил на лице ужас.
– Хлодвиг был первым королем будущей Франции. С его крещения в 496 году начался переход франков в христианство, поворотный момент в нашей истории. Крещение Хлодвига стало первым шагом к объединению Франции, и оно совершилось именно здесь стараниями святого Реми, тогдашнего епископа Реймса. Тот собор сгорел до основания, но новое здание, возведенное в тринадцатом веке, как видите, тоже вполне адекватное.
– Я все старалась подобрать прилагательное, – с улыбкой сказала Лив, разглядывая стрельчатые башни, окна-розы и тысячи замысловатых скульптур, – но адекватное – самое точное определение.
Жюльен рассмеялся.
– Да, верно, я немного поскромничал насчет собора. В действительности он на протяжении многих столетий служил местом коронации французских королей. Тридцать три из них короновались здесь, включая злосчастного Людовика Шестнадцатого… – Жюльен взглянул на часы. – Но нам еще многое нужно уложить в нашу мини-экскурсию, так что дальше совсем коротко: собор насчитывает более двадцати трех сотен статуй, входит в список культурного наследия ЮНЕСКО, плюс в нем есть витражи работы Марка Шагала. Но самое, пожалуй, важное – то, что он был почти уничтожен во время Первой мировой войны: сначала в нем произошел сильнейший пожар, вроде того, который случился этой весной в парижском Нотр-Даме, а затем его несколько лет обстреливали. Но он был восстановлен.
– Бабушка об этом упоминала, – тихо сказала Лив и, к своему удивлению, почувствовала, что ее глаза наполнились слезами.
– Собор Парижской Богоматери тоже восстановят, Лив, – сказал Жюльен, внимательно глядя на нее. – Он будет жить и дальше.
Лив кивнула и прокашлялась.
– Скажите, как получилось, что вы столько знаете об истории своего города?
– Перед тем как отправиться в университет, я целое лето работал здесь гидом, водил пешеходные экскурсии на английском языке. Забавно устроена наша память: что-то в ней застревает, что-то нет. Я, наверное, мог бы выдать вам тысячу разных дат и фактов, касающихся Реймса, но регулярно забываю, где оставил ключи.
Теперь они удалялись от собора. Лив шагала рядом с Жюльеном и в ногу с ним.
– Хорошо, а какой из этих фактов – ваш любимый?
– Я думаю, что мог бы назвать три. – Они повернули за угол направо. – Первый – это что, хотя сто лет назад город был почти уничтожен, его полностью отстроили и восстановили прежнее великолепие. Никто не согнул и не сломил мой Реймс, поэтому я с гордостью ношу звание его гражданина. Этот же дух живет в наших виноделах. Что только ни обрушивала на них мать-природа, а они все выдержали и выстояли.
Миновав здание суда и несколько кафе, Жюльен повернул направо, затем налево и, когда они прошли мимо мэрии и нескольких магазинов, продолжил:
– Второй факт: Реймс – город, который защищает своих жителей. Во время Второй мировой войны благодаря доброте нескольких людей мой дед избежал депортации. Ему повезло больше, чем десяткам других, включая его собственных родителей, и все же спасли не только деда.
– А от чего их спасали?
– Во время Второй мировой войны немцы забирали французских граждан еврейского происхождения и отправляли их в концентрационные лагеря. Это позорное пятно в истории Франции.
Они шли сквозь освещенный солнцем парк, но Лив продрало морозом.
– Простите мое невежество, но я думала, что депортации происходили в таких странах, как Германия или Польша.
Жюльен покачал головой:
– Из одной только Франции в концлагеря увезли более семидесяти пяти тысяч ни в чем не повинных людей, включая множество детей. Выжить удалось лишь единицам.
– Это чудовищно!
– Да, но по всей стране – в том числе и здесь, в Реймсе, – действовали нелегальные сети, которые боролись с нацистами и спасали евреев. Моему деду помогла как раз такая сеть. Он выжил благодаря мужеству людей, не побоявшихся пойти на смертельный риск.
– Невероятно.
– Да. – Жюльен провел ее еще по одной улице и остановился перед зданием из красного кирпича. – Но, – Лив проследила взглядом за рукой Жюльена, – при всем ужасе Второй мировой войны это прекрасное место. Именно здесь 7 мая в 2:41 утра закончилась война в Европе.
– Что? Вторая мировая закончилась в Реймсе?
– Вы не знали об этом, верно? – Жюльен улыбнулся. – Был и второй акт о капитуляции, подписанный на следующий день, 8 мая, в Берлине. Именно его мы считаем днем победы в Европе. Но первоначальные условия капитуляции были согласованы непосредственно в этом здании, на втором этаже, где находился штаб вашего генерала Эйзенхауэра.
– Вы шутите?
– О любви и войне мужчины не шутят. – Он с улыбкой положил руку на плечо Лив и повел ее прочь от непритязательного здания, в котором изменился ход истории. – Пойдемте. Давайте двигаться к вашей гостинице. Жаль, что приходится заканчивать нашу прогулку, но мне пора идти за Матильдой.
Они отправились обратно, пробираясь сквозь толпу, обступившую фонтан на площади Эрлона.
– Когда мы были у собора, вы упомянули, что работаете не на полную ставку, я правильно поняла? – спросила Лив.
– Да. На самом деле я давно принял это решение, чтобы проводить больше времени с Матильдой. У меня такое чувство, что не успею я глазом моргнуть, как ее детство уже и кончится. А что мне, в конце концов, дороже – минуты, проведенные с ней, или деньги? – Жюльен пожал плечами. – По счастью, у меня есть возможность выбора. Мне нужно не так много, а поскольку это моя семейная фирма, то рабочим временем я могу распоряжаться сравнительно гибко.
– Как же повезло Матильде, что у нее есть вы, Жюльен.
– По-моему, – он еще раз пожал плечами, – это мне повезло.
Свернув на улицу Бюиретт, Лив с грустью взглянула на замаячившую впереди гостиницу – слишком уж быстро закончилась стремительная экскурсия. И вот уже они остановились перед входом.
– Спасибо, что показали мне город, – сказала Лив. – Вы потрясающий экскурсовод.
– Искренне рад, что вам понравилось, Лив. – Он подошел почти вплотную, и хотя Лив полагалось отступить на шаг назад, она этого не сделала. – Мы еще не очень хорошо знакомы, но, по-моему, вы необыкновенная. Надеюсь, мне позволено будет так выразиться.
– Жюльен, – тихо проговорила Лив. Она хотела добавить что-нибудь еще, разорвать то странное, что возникло между ними, но не нашла слов.
– Прогулка с вами доставила мне истинное удовольствие, – пробормотал Жюльен. – Хочется верить, что и вам тоже. – И, как будто в замедленном кино, коснулся рукой ее щеки, наклонился, замер на пару мгновений в нерешительности, после чего мягко и легко притронулся губами к ее губам.
Лив ответила на поцелуй, но в следующий миг ахнула и отшатнулась:
– Боже мой, что мы делаем? – Она отерла рот рукой.
Глаза Жюльена округлились.
– Простите меня! Я думал… То есть, мне казалось, что это как… – Он умолк, пытаясь собраться с мыслями. – Я очень виноват. Я – я никого не целовал, кроме жены, с тех пор как женился, и просто… – Он так и не завершил фразы.
– Нет! Не могу поверить… Я бы никогда… – Лив запнулась, тоже не понимая, как закончить свою мысль.
– Мне… Мне пора идти, – сказал Жюльен. – Я, видимо, неверно истолковал ситуацию, Лив. Еще раз прошу у вас прощения. Мне очень, очень жаль. – Он заторопился прочь, а дойдя до угла здания, резко свернул влево и пропал из вида, ни разу не оглянувшись. И Лив, как ни ужасалась себе, тотчас о нем затосковала.
Двадцать минут спустя она неподвижно сидела на диване в номере, прижав к губам указательный палец. В таком виде ее и застала бабушка Эдит, когда вышла из своей спальни в облаке духов «Шанель № 5» и со свежей помадой на губах.
– Я ненадолго выйду, – прощебетала она, но, увидев лицо Лив, резко остановилась. – Что случилось, дорогая?
– Ничего. – Лив покачала головой.
Бабушка Эдит внимательно посмотрела на нее и понимающе улыбнулась.
– А, у тебя чувство к молодому Жюльену. Я угадала?
Лив собралась возразить, но не смогла и лишь вздохнула:
– Почему жизнь – такая сложная штука?
– Но я думаю, дорогая, что и у него есть чувство к тебе. Я видела, как он на тебя смотрит. Что здесь сложного? Вы оба заслуживаете счастья.
– Смеешься? Я никогда бы не смогла так поступить с его женой.
– Оливия, – начала было бабушка, но Лив перебила ее.
– Нет. Тут и говорить не о чем! – Лив отерла глаза. – Как ты могла подумать, что я смогу на такое пойти?
– Оливия! – повторила бабушка, уже резче.
– Бабушка Эдит, пожалуйста, перестань! Я серьезно. Таким вещам нет оправдания. Я знаю, адюльтер – это очень по-французски и все такое прочее, но никогда бы не смогла жить с собой в ладу. Да и никто бы не смог. Кем надо быть, чтобы так поступать?
Бабушка Эдит посмотрела на Лив так, как будто та ее ударила.
– Ты очень удивишься, Оливия, узнав, с чем иногда приходится жить.
И вышла из номера, оставив там Лив, окутанную облаком безмолвного стыда.
Глава 18
Август 1942
Инес
Инес встречалась с Антуаном уже полгода, раз или два в месяц, ненадолго приезжая для этого в Реймс. Мишелю она говорила, что отправляется к Эдит, и он, хотя и не любил оставаться без автомобиля, на удивление легко и без возражений ее отпускал. Эти отлучки позволяли им поддерживать мир, но Инес подозревала, что Мишель пользуется ими еще и для своей нелегальной деятельности – чем меньше свидетелей, тем ему спокойнее. Оружие он перепрятал или отправил тем, кому оно было предназначено: когда неделю спустя Инес снова спустилась в тот погреб, никаких винтовок там не оказалось. И все же Мишель то и дело выскальзывал ночью из постели и куда-то уходил, думая, что она спит, а она лишь притворялась спящей. Инес понимала: он что-то скрывает и недостаточно доверяет ей, чтобы посвятить в свою тайну.
Знала Инес и то, что Эдит в курсе ее романа с Антуаном и в ужасе от ее поведения. Но подруга согласилась ее не выдавать – не только из дружеских чувств, но и стремясь сохранить собственные секреты. Эдит ничего не сказала бы Мишелю, если бы он вдруг спросил, а Инес в благодарность помалкивала насчет работы Эдит и Эдуара на подпольщиков. Конечно, Инес и без этого не предала бы друзей, но секрет в обмен на секрет создавали защиту для них всех.
– Понятно, что мое мнение тебя не интересует, – сказала Эдит как-то поздним майским вечером, случайно встретив Инес неподалеку от площади Эрлона. Эдит спешила в брассери «Мулен», – возможно, с конспиративной явки, потому что вид у нее был немного встревоженный, – а Инес направлялась к Антуану домой, даже не предупредив подругу о своем приезде. – Но ты совершаешь ошибку, Инес.
– Тебе не понять, – ответила Инес, не решаясь встретиться с ней глазами. – У тебя муж, который тебя любит.
– Мишель тебя тоже любит!
– Нет, Эдит, пойми это. Он считает меня глупой.
– И ты решила, что лучшее средство против этого – действительно наделать глупостей?
Слова подруги больно задели Инес.
– Получается, и ты того же мнения?
Эдит помедлила, потом взяла руки Инес в свои.
– Нет. Я думаю, что тебе очень грустно. И что ты ищешь свое предназначение в жизни. Но стать чьей-то любовницей – не способ найти себя.
– Что ты в этом понимаешь? – возмутилась Инес, вырывая руки.
– Пожалуйста, – сказала Эдит, когда Инес повернулась, чтобы уйти, – подумай, что ты делаешь. Умоляю, подумай, куда это может завести.
Но Инес даже не оглянулась. Да, ее поведению нет оправдания, вот только знала бы Эдит, что это такое! Благодаря Антуану Инес впервые за много лет почувствовала себя живой. Он искренне интересовался ее мнением, и это возбуждало не меньше прикосновений Антуана, знавшего, казалось, каждый сантиметр ее тела. Если она чего-то не понимала, Антуан не сердился, как Мишель, а понятно объяснял. Иногда, лежа рядом в постели и покуривая сигареты с настоящим табаком, которые каким-то образом умудрялся добывать, он рассказывал о своих неформальных знакомствах. Упоминал мэра Реймса, посла режима Виши в Соединенных Штатах и даже бывшего премьер-министра Франции, подчас делился с Инес новостями, полученными от какого-нибудь высокопоставленного деятеля. Антуан обладал властью, имел хорошие связи, вращался в высших кругах – и из всех женщин, которых мог выбрать, пожелал именно ее.
Все это казалось легким и почти волшебным, пока одним августовским днем Инес не явилась в знакомую квартиру за час до условленного времени. Открыв дверь ключом, полученным от Антуана две недели назад, она увидела его в компании двух немецких офицеров. Из патефона в углу гремел Вагнер, в воздухе висел дым от сигар, а на столе стояли две пустые коньячные бутылки.
– Ты слишком рано. – Антуан вскочил. Ни в его глазах, ни в голосе не было даже намека на обычную теплоту.
– Просто, – пролепетала Инес, – мне не терпелось тебя увидеть.
– А это что еще такое? – Один из немцев попытался подняться с дивана, но не сумел. Глаза у него были совершенно остекленевшие, а из-под расстегнутого кителя выпирал волосатый живот. Инес почувствовала тошноту. – Это для нас? Пикар, трусливый пес, говори!
– Нет, нет. – Антуан, широко и фальшиво улыбаясь, провел Инес в спальню, почти втолкнул ее туда и плотно закрыл дверь. – Это моя приятельница, она просто зашла ко мне в гости.
– Приятельница! – повторил немец с сильным акцентом и громко рыгнул. – Это вы, французы, сейчас так называете проституток?
Инес прислонилась к двери и внимательно слушала, но Антуан не попытался защитить ее честь. Он лишь захохотал, а затем сказал немцам, что им, возможно, пора идти, но он позовет их завтра.
Когда стало тихо, Инес вышла в гостиную. Антуан стоял возле дивана с сигаретой и раздраженно курил, а в другой руке сжимал, как оружие, пустую коньячную бутылку. Он взглянул на Инес.
– Что тебе здесь понадобилось в этот час? – Антуан смотрел сердито, даже зло. – Сюда нельзя приходить когда заблагорассудится.
– Ты дал мне ключ. – Инес не верила своим ушам. – И я думала, ты будешь рад меня увидеть.
– Инес…
– А ты позволил им называть меня проституткой!
– Ну, а что мне было делать, Инес? – Он вихрем рванулся в кухню и бросил бутылку в раковину. Инес последовала за ним и на ходу крикнула:
– Защищать меня!
– Ты хоть понимаешь, кто ко мне приходил? Эрхард Крюгер, один из самых высоких военных чинов в Марне, и Франц Рудин, который лично знает Гитлера.
У Инес мороз пробежал по коже.
– Но что они делали здесь? В твоей квартире?
Антуан стукнул кулаком по кухонному столику.
– Черт побери, Инес, тебе это надо разжевывать? Они – мои друзья.
– Значит, ты… коллаборационист? – Она знала, конечно, что Антуан по работе общается с немцами, а контрабандные товары и деликатесы достаются ему благодаря деньгам и влиятельным друзьям, но как-то не соотносила одно с другим. Ей ни разу не пришло в голову, что у него могут быть друзья в высшем немецком командовании. – Антуан, как ты можешь?
Он затушил сигарету о раковину, пересек кухню и обнял Инес.
– Дорогая, прошу тебя, позволь мне объяснить.
– Да что тут объяснять? – Но ее гнев уже отчасти выветрился, уступив место безумной надежде увидеть какое-то оправдание этому эпизоду – и себе. Ведь она, получается, несколько месяцев была любовницей человека, который сотрудничает с нацистами. – Да, объясни, пожалуйста.
– Милая Инес, – Антуан нежно поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. – Я знаю, что сейчас принято ненавидеть немцев, но пойми – они прозорливее. Те французы, которые считают, что оккупация в конечном счете принесет стране только вред, не понимают логики исторических процессов. Мы сами виноваты в том, что Германия сумела так быстро нас одолеть. Она сильнее и в будущем приведет нас к процветанию.
– Но…
– Инес, я всегда думал, что ты лучше соображаешь. – Голос Антуана теперь звучал на октаву ниже. – И что такая женщина, как ты, никогда не поддастся на обман лживой пропаганды. Неужели я ошибся?
Инес почувствовала, что краснеет.
– Нет, конечно же, нет.
– В итоге, Инес, выживет только тот, кто выбрал правильную сторону. Я желаю Франции одного лишь добра, как можно винить меня за это?
В наступившей тишине, под умоляющим взглядом серых глаз, против которого была бессильна любая ее защита, она если и не согласилась с Антуаном, то почти поняла его. Кроме того, кто сказал, что Мишель и Эдит правы? Но одна вещь все-таки не давала ей покоя.
– Но депортация евреев в июле…
– Инес, – покачал головой Антуан, – ты правда думаешь, что немцы стали бы выдворять из страны людей, не причиняющих никакого вреда? Все евреи, которых забрали, были тем или иным образом связаны с Сопротивлением.
Инес подумала о подпольной работе Мишеля и почувствовала комок в горле.
– Но…
– Инес, это надо понимать. У немцев не было другого выхода.
– Но они забрали детей! Уж дети-то точно ничего не сделали!
– Арестованных всего-навсего отправляют на восток в трудовые лагеря, где они могут искупить свою вину. При этом немцы идут им навстречу и не разлучают семьи. То, что забирают детей, это акт милосердия, было бы чистым безумием предполагать иное.
– Но по всему нашему городу расклеены плакаты, дескать, все евреи – преступники и воры…
Антуан вздохнул:
– Ну, от нескольких плакатов ничье мнение на самом деле не переменится. Плакаты, конечно, дурацкие, но по большому счету не имеют значения.
Инес подумала, что для Селин эта пропаганда полна убийственного смысла, и тихо спросила:
– Ты ведь не веришь тому, что говорят о евреях?
– Инес! Конечно, нет! – ужаснулся Антуан. – А ты, пожалуйста, поверь мне, что это так. Но я, кроме того, понимаю, почему тех, кто пытается навредить Третьему рейху, нужно отправить прочь из страны. Поразмысли об этом. В любом случае немцы не стали бы высылать ни в чем не повинных людей – какой им от этого прок?
Инес долго смотрела на Антуана, недоумевая, почему ее никак не отпускает внутреннее напряжение, когда она изо всех сил стремится ему поверить.
– Наверное.
– Дорогая, я знал, что ты меня поймешь! – Он опять потянулся к ней и нежно ее поцеловал. – А теперь пообедаем? Я заказал у Арно столик.
Инес заколебалась, но, заглянув Антуану в глаза, не заметила там ни угрозы, ни злости.
– Да. – Она осознала, что одним коротким словом невольно выбрала, на чьей она стороне. И постаралась выкинуть этот разговор из головы, когда вместе с Антуаном вышла из квартиры на улицу. В ресторанчике «У Арно» их ждал уютный столик, а также бутылка ледяного шампанского, которого – по крайней мере на время – хватило, чтобы заглушить голос сомнения в душе Инес.
К октябрю, когда виноград был уже собран и в бочках бродило новое вино, Инес могла бы немного успокоиться: все-таки «Мезон-Шово» сумел и в военное время удержаться на плаву. Правда, Селин постоянно ходила мрачная: неизвестность тяжелым грузом давила ей на плечи, потому что никаких сведений о родных она так и не получила.
Однако Инес день ото дня все сильнее чувствовала внутренний разлад: совесть призывала ее к ответу за Антуана. Его доходчивые и хорошо, казалось бы, аргументированные рассуждения о стратегии Германии и неизбежности мирового господства нацизма постепенно потеряли для Инес прежнюю убедительность, и ей чем дальше, тем труднее становилось с ними согласиться. Антуан не сомневался: окончательная победа Германии в Европе – лишь вопрос времени. Но что, если гитлеровские военные ошибаются? И, главное, почему, выбрав сторону победителя, ты уже не можешь спокойно спать по ночам?
Инес лежала без сна рядом с похрапывающим Мишелем, пытаясь выгнать из головы вопросы, на которые у нее не было ответов. Объяснения Антуана насчет проведенной немцами депортации евреев никак не вязались с тем, что германская антисемитская пропаганда становилась лишь агрессивнее: нацисты явно готовились к следующему шагу. А как объяснить то, что оккупанты живут la belle vie[24], припеваючи, а французы голодают и умирают от холода? Сейчас, когда надвигается новая зима, как может Антуан спокойно рассуждать о пользе оккупации для Франции?
Однажды дождливым пятничным вечером в начале октября Инес, поужинав с Антуаном, лежала в его объятиях и вдруг услышала на улице рычание грузовиков. Взвизгнули тормоза. Антуан храпел и не шелохнулся, когда Инес шепотом его окликнула.
– Антуан! – зашептала она более настойчиво, тряся его за плечи, и он открыл глаза.
– Мари?
Инес напряглась: Антуан не впервые произносил это имя в первые секунды после пробуждения, когда его сознание еще было затуманено.
– Нет, это я… – Она сделала вид, что не обижается: – Инес. – Кто такая Мари, она не знала, но давно догадывалась, что не является единственной любовницей Антуана.
– Да-да, конечно, я так и сказал. – В голосе Антуана явственно звучало смущение. Он сел и потянулся за брюками, висевшими на краю кровати. – В чем дело?
– По-моему, снаружи что-то происходит.
Антуан выбрался из кровати и подошел к окну.
– Да, происходит.
– Что это? – Голая, она завернулась в одеяло, тоже подошла к окну, и у нее перехватило дыхание от ужаса.
На темной улице под ними немцы в форме, светя фонариками, волокли детей из дома напротив к французским полицейским машинам. Детей было четверо, все мальчики, в возрасте, наверное, от семи до четырнадцати лет. Самый младший, крохотный и тощий, с копной густых черных волос, отчаянно вопил, брыкался и вырывался; один из немцев наотмашь ударил его по лицу тыльной стороной руки, и маленькое тельце обмякло. Инес ахнула, а мальчика забросили в грузовик к остальным.
– Что это, Антуан? – повторила Инес шепотом, когда ей удалось сглотнуть. Хотя ответ она знала еще до того, как Антуан, не глядя на нее, бесцветным голосом произнес:
– Евреи.
– Куда их повезут?
– Вероятно, в Дранси. Это неподалеку от Парижа, лагерь для интернированных.
– А их родители?
– Скорее всего, депортированы раньше. Это сейчас частая ситуация – детям нельзя оставаться без присмотра, когда родители арестованы. И власти решают проблему.
– Но… это же всего-навсего дети.
Антуан повернулся к ней:
– Да, система несовершенна. Но скоро зима, с отцами и матерями они будут в большей безопасности.
– Но…
– Не надо о них беспокоиться, дорогая, это не наше дело. – Его зубы были стиснуты, брови сдвинуты вместе. – Так или иначе, сегодня берут не только детей. Это новая облава, такая же, как была в июле.
– Новая облава? – Инес почувствовала, что не может вздохнуть.
– Да, дорогая. Стандартная процедура. А теперь, может быть, ляжем спать?
Но Инес и думать не могла о сне. Что станет с этими несчастными детьми? И что, если на этот раз арестовывают евреев не только иностранного происхождения, подозреваемых в каких-то проступках? Если опасность грозит Селин?
– Я… я поеду домой.
– Посреди ночи? Ты с ума сошла?
– Нет. Просто… просто мне надо вернуться.
Антуан внимательно посмотрел на нее:
– А, это из-за еврейки, которая живет в имении твоего мужа?
Голова у Инес закружилась:
– Откуда… откуда ты про нее знаешь? Я же тебе ни разу не говорила!
– В департаменте Марна, Инес, не так много евреев. Кое-кто, кто видел нас с тобой вместе, предупредил меня. И если честно, это создало мне определенные проблемы. Мне пришлось оправдываться и объяснять, что ты в ее укрывательстве никак не замешана.
Чтобы не упасть, Инес ухватилась за подоконник. Ее мутило, она не знала, что сказать.
– Антуан, Селин никогда не делала ничего противозаконного. И при чем здесь укрывательство? Она имеет полное право у нас находиться.
– Не волнуйся, ma chre[25]. Она ведь родилась во Франции, верно? А депортируют, как и в прошлый раз, только евреев иностранного происхождения.
– Так ты… – У Инес вновь закружилась голова. – Ты знал заранее? О сегодняшних арестах?
Антуан пожал плечами.
– Я знаю об очень многом. Смотри, Инес, помнишь, я говорил тебе о том, как полезно быть на правильной стороне? Со мной вместе?
За окном взревели моторы, и полицейские машины тронулись с места.
– А Селин? Ей сейчас ничего не грозит? Или твои друзья уже собрались и за ней?
Антуан переменился в лице, и Инес с опозданием поняла, что совершила ошибку. Потом он улыбнулся, но холодно.
– Возможно, мои друзья когда-нибудь приедут за ней, но не нынешней ночью. – Он положил руку ей на плечо. – А сейчас, еще раз прошу тебя, пойдем спать.
Инес молча покачала головой, переполненная собственной виной, гневом, отвращением и бессилием.
Антуан еще раз пожал плечами и отвернулся, но Инес не могла оторваться от окна, хотя несчастных мальчишек давно увезли. Услышав за спиной безмятежный храп Антуана, она зажмурилась и сделала над собой усилие, чтобы не думать о том, какую сторону она раз за разом выбирала, до чего дошла и куда еще может зайти в будущем. Спустя еще несколько минут она, торопливо одевшись и схватив ключи от машины, шагала прочь.
По дороге в Виль-Домманж, в непроглядной ночи, при полном затемнении, Инес охватила паника. Вдруг Антуан солгал и на самом деле этой ночью забирают всех?
Она остановила ситроен перед флигелем, где жили Селин и Тео, и выскочила из машины, не выключая мотора. На шум вышел Тео с фонарем в руке, следом за ним – Селин в наспех накинутом халате.
– Что случилось? – Тео направил луч фонаря прямо в глаза Инес. – Инес, в чем дело?
– Я… – Она не сразу нашлась, что сказать. Что, насколько она поняла слова любовника, Селин, возможно, грозит опасность. – Новая облава!
– О боже! – Селин плотнее запахнула халат и схватилась за живот, как будто от боли. – Где? На кого?
– В Реймсе. – Инес отвела глаза. – Возможно, и еще где-то. Я… я беспокоилась о вас.
– О, спасибо вам, – Селин благодарно сжала руки Инес. От прикосновения ее мягких и вместе с тем сильных ладоней Инес охватил еще больший стыд. – Вы примчались посреди ночи из Реймса, чтобы меня предупредить?
– Я… я очень беспокоилась. – Под взглядом Селин ей было нестерпимо неловко. Что бы та сказала, узнай она, что Инес проводила время в удовольствиях, пока над евреями Марны сгущались тучи?
– У меня нет слов, чтобы выразить, как я вам благодарна. – Глаза Селин были полны слез.
– Селин, – вмешался Тео, – тебя надо на всякий случай спрятать.
Селин кивнула и повернулась к мужу:
– Да. Пошли к Мишелю, он скажет, как это лучше сделать.
Она проскльзнула мимо Инес прочь, в сторону усадебного дома. Оставшись наедине с Тео, Инес поймала его взгляд в свете фонаря и уловила в нем нечто знакомое. Обиду и отверженность человека, которого перестали замечать, которым пренебрегли ради чего-то более значительного. В следующий миг он отвернулся и пробурчал:
– Пошли!
И Инес последовала за ним через темный двор.
Мишель был ошарашен известием, которое привезла Инес, но не стал терять время и сразу предложил Селин разместиться в погребах, в тайнике, охраняемом статуей Мадонны. Селин провела там два дня; Инес каждые несколько часов навещала ее, приносила ей еду и неловко пыталась развлечь беседой. На третий день все решили, что облава закончилась, а Селин в списках не оказалось. Она вышла на поверхность, и жизнь потекла как обычно.
Для всех, кроме Инес. Пережитый страх за Селин заставлял ее вновь и вновь думать об Антуане. Он оправдывал депортации легко и непринужденно, а ей его слова казались тогда убедительными. Может, Мишель прав, что считает ее дурочкой? Все эти вопросы давили на сердце, как тяжелые камни.
Через шесть дней после того, как Инес приехала из Реймса среди ночи, Мишель и Тео вскоре после полудня отправились осматривать лозы на винограднике в соседнем Саси, а Инес и Селин остались вдвоем в погребах – сортировать бутылки, полученные в начале недели от поставщика. Качество стекла резко снизилось – еще один результат оккупации – и чтобы новые бутылки зимой можно было заполнить вином, сейчас их следовало вручную проверить и отбраковать треснутые, с раковинами или иными дефектами.
– Инес, – Селин первой нарушила молчание. – Я так и не поблагодарила вас как следует за то, что вы сделали для меня на той неделе, когда в темноте приехали из Реймса, чтобы меня предупредить. Простите меня.
Инес прикрыла рот ладонью и замотала головой:
– Нет, Селин, это я должна просить у вас прощения.
Селин несколько раз моргнула:
– Ни в коем случае!
Читать бесплатно другие книги:
