Жена винодела Хармель Кристин
– Должна, поверьте. Боюсь, что я неверно судила о вас. – Инес помедлила, отвела глаза в сторону. – Мне стыдно признаться, и я понимаю, что это звучит безумно, но в последние месяцы я ревновала к вам Мишеля.
– Мишеля? – Селин покраснела. – Как вам такое могло прийти в голову?
– Знаю, что это неправда. И прошу у вас прощения за свою дикую фантазию. Наверное, я все это себе вообразила, потому что… потому что у меня ощущение, как будто наш брак разваливается.
– Инес…
– Селин, я должна что-то с этим сделать. Я все время совершаю ошибки и… – Инес осеклась, боясь сказать такое, о чем придется пожалеть. Отерла слезу. – Мне надо измениться, стать лучше, вот и все. Теперь я это знаю. В любом случае прошу у вас прощения за то, что в вас сомневалась, и за то, что теперь взвалила на вас эту историю. Мой брак – не ваша проблема.
– Инес, мне очень жаль, – прошептала Селин. Сочувствие так ясно было написано на ее лице, что Инес опять принялась всхлипывать. Наступила неловкая пауза, затем Селин обняла Инес одной рукой, та немного поплакала у нее на плече, успокоилась и отступила на шаг назад.
– Спасибо вам за доброту, – сказала Инес. – Я этого не заслужила.
Спустя час с виноградника вернулся Мишель, с перемазанными землей руками и лицом, и к этому моменту Инес успела дать себе обещание. Отныне все будет иначе. С Антуаном она при следующей же встрече порвет. Это единственный возможный выход. Пусть Антаун и оказывал ей немало внимания, но хороший человек никогда не встанет на неверную сторону в такой войне, как эта. Инес ужасалась себе – сколько времени ей понадобилось, чтобы это осознать. А теперь нужно дать Мишелю – и их браку – еще один шанс.
– Добро пожаловать домой, мой любимый, – сказала Инес, когда Мишель вешал пальто на крючок у двери.
– Привет, – Мишель смерил ее хмурым взглядом и нагнулся развязать башмаки, а когда выпрямился и увидел, что она стоит на прежнем месте, недоуменно сдвинул брови. – Что-то еще, Инес?
– Да. Я… я хочу перед тобой извиниться. Ты хороший человек, и я думаю, что недостаточно тебя ценю.
– О! – Он остановился и окинул ее взглядом. – Спасибо. Ты тоже хорошая.
Разговор выходил какой-то неловкий, словно между малознакомыми людьми. Они настолько отдалились друг от друга, что теперь их разделяла гигантская пропасть.
– Я… я тебя люблю. – Инес шагнула к Мишелю, чувствуя уверенность в том, что слова, которые она произносит, могут вновь стать правдой. Она любила Мишеля, когда выходила за него замуж, и сейчас старалась вызвать в памяти то ощущение – как электрический ток проходил сквозь нее всякий раз, как Мишель смотрел в ее сторону.
– Да, я тоже тебя люблю.
– Пойдем в постель, Мишель, – проворковала она и, встав на цыпочки, дотянулась губами до его губ и прижалась к нему. Знакомые изгибы его тела теперь воспринимались как чужие. Антуан был худым и сухощавым, Мишель – кряжистым и мускулистым.
– Послушай, – начал он, но Инес зажала ему рот поцелуем и прошептала:
– Возьми меня, Мишель. Прошу тебя. Я – твоя жена. – Она понимала, что ее просьба звучит как отчаянная мольба, но она действительно была в отчаянии. Близость с мужем была нужна ей как спасение, как то, что поможет ей отойти от края бездны.
– Инес…
Она вновь поцеловала его, и на сей раз он ответил, обнял ее, привлек к себе, и она вздохнула с облегчением. Повела его в спальню, выскользнула из платья и, пока он не передумал, расстегнула ему ремень.
Они легли в постель, но их движения напоминали хорошо отрепетированный танец. Прикосновения Мишеля то и дело казались Инес механическими, и она говорила себе, что это просто потому, что у них давно уже не было близости.
Когда все закончилось, Мишель коротко обнял ее и собрался вставать.
– Мне надо кое-что проверить в погребах, не возражаешь?
Инес надеялась, что они поговорят, и теперь силилась не сравнивать это резкое завершение с той нежностью, с которой Антуан обращался с ней после близости.
– Может быть, поужинаем?
– Спасибо, Инес, я не голоден.
– Ты не побудешь еще немного, Мишель? Здесь? Со мной?
Но он уже натягивал одежду и доставал башмаки.
– Надо идти к бутылкам.
– К бутылкам, – не удержалась Инес, – или к винтовкам?
В глазах Мишеля сверкнуло, и, когда он заговорил вновь, его тон был холодным и отрывистым:
– Бутылки. Как я сказал. Отдохни, Инес.
Когда Мишель спустя много часов вернулся, от него пахло мелом и ночью. Инес еще не спала и закрыла глаза, притворяясь спящей, а он забрался под одеяло и лег к ней спиной, так далеко, как только мог.
Глава 19
Октябрь 1942
Селин
После признаний Инес Селин было не по себе: весь оставшийся день ее терзало чувство вины. Инес оказалась лучше, чем думала Селин. И несмотря на все свои предыдущие высказывания, все отлично понимает о судьбе евреев.
Селин спрашивала себя, не слишком ли рьяно присоединилась к Мишелю в обращении с Инес как с наивной простушкой. Возможно, супруга Мишеля и не судила бы превратно о положении дел, если бы Селин все эти месяцы относилась к ней с большей теплотой и находила время для задушевных разговоров. Инес не дурочка, просто она слишком молода и не хочет знать новостей с войны.
Мишеля это раздражало, он злился, что Инес не понимает, как много поставлено на карту, и из-за этого вовсе перестал обсуждать с ней серьезные вопросы. Но он ошибался, предполагая, что жена вообще не понимает, что происходит. Нет, Инес, как и Тео, закрывала глаза на ужасающие факты, успокаивая себя простыми объяснениями. Селин бы тоже хотелось поверить, что все хорошо, жить в мире, где главной проблемой были бы неподобающие чувства, которые она испытывает к Мишелю. Где ее не преследовал бы ежедневный ужас от того, что отца и деда с бабкой увезли на смерть, а следующей может стать она.
Скорее всего, именно от этого ужаса и одиночества Селин однажды вечером, примерно три месяца назад, оказавшись в погребах вдвоем с Мишелем, на несколько секунд отбросила сомнения и потянулась к нему за одним-единственным запретным поцелуем. И будто электрический ток прошел сквозь все тело, а губы затрепетали от вкуса его губ. Она, конечно, понимала, что это неправильно, но Мишель был так же одинок, как и она, а в его глазах, устремленных на нее, ясно читался любовный голод. И все же – что она натворила?
– Простите меня, пожалуйста, – начала она помертвевшим голосом. – Я не должна была…
Но Мишель тут же вновь привлек ее к себе, запустил пальцы ей в волосы, поцеловал долгим поцелуем и тихо проговорил:
– Господи, Селин, сколько же я этого ждал!
– Но Тео и Инес…
– Не те, за кого мы их принимали, – твердо сказал Мишель. – Неужели вы этого не чувствуете, Селин? Этой связи между нами? Я давно уже знаю, что люблю вас, а вы разве нет?
У нее перехватило дыхание, и впервые за многие годы перед ней замаячила надежда. Со слезами на глазах она прошептала «да». Спустя еще неделю они соединились – там же, в погребах, – и Селин поняла, что пути назад нет.
Теперь, переполненная чувствами, о которых наверняка потом придется пожалеть, она дождалась, пока Тео уснет, выбралась из постели и, взяв лампу, выскользнула в заднюю дверь.
Привычно ощущая, как ее окутывает подземная прохлада, она тихонько спустилась по ступенькам винтовой лестницы, прошла вдоль главного коридора, свернула направо, налево, затем снова направо в узкий проход. Там, в глубине, находилась комната, частично скрытая кирпичной стеной, так что ее невозможно было заметить, если специально не искать. На полу, спрятанное между двух огромных пюпитров с бутылками, лежало одеяло. Селин села, завернулась в него и стала ждать.
Она просидела так почти час и уже начала впадать в панику, когда услышала приближающиеся шаги по каменному полу, поднялась на ноги и прищурилась, вглядываясь в темноту. Наконец у входа в ее убежище возник силуэт, окруженный ореолом от света лампы.
– Мишель! – Селин почувствовала огромное облегчение. – Слава богу, я уже стала беспокоиться.
– Прости, пожалуйста, что опоздал. – Мишель прошел внутрь и поцеловал ее в обе щеки. – Инес хотела поговорить, и…
– Все в порядке, не нужно ничего объяснять. – Селин не хотелось думать об Инес и слышать, как Мишель произносит ее имя. Когда Инес со слезами на глазах просила у нее прощения за то, что заподозрила ее в любовной связи с Мишелем, Селин едва не упала Инес в ноги и не призналась во всем. В том, что они с Мишелем действительно любовники. Что Селин уже два месяца как помогает Мишелю в подпольной работе. И любит его с мучительной и непреодолимой страстью.
– Селин, – выдохнул Мишель и поцеловал ее снова, на сей раз в губы. – Я должен кое-что тебе сказать.
Тут она заметила, что одежда Мишеля измята, а выражение лица виноватое.
– Что-то случилось с нашей сетью? Пожалуйста, скажи, что не с мадам Годен.
Селин очень любила эту строгую женщину средних лет, которая в последние месяцы поддерживала их связь с подпольем. Днем это была дородная сердечная домохозяйка, супруга ничего не подозревающего винодела, а по ночам превращалась в пламенного бойца и незаметно проскальзывала от тайника к тайнику с винтовками, спрятанными в складках платья. Несколько недель назад немецкий часовой остановил ее, когда она несла шесть стволов, но отпустил, с отвращением махнув рукой, когда она стала болтать о свином навозе и удобрениях. Вечером того дня она двадцать минут хохотала над этим приключением в «Мезон-Шово», помогая прятать оружие в бочку, предназначенную для отправки на север.
– Нет, нет, ничего подобного. – Мишель запустил пальцы в ее волосы. – Это Инес, Селин. Прости, но сегодня вечером у нас с ней были… отношения. Мне пришлось.
– О! – Селин, задохнувшись, отступила на шаг. Но она не имела права на боль – ведь Инес как-никак жена Мишеля. Попыталась, наверное, начать все с чистого листа. Возможно, это знак, чтобы Селин заканчивала роман с Мишелем. Но это невозможно!
– Селин, – начал Мишель.
– Не надо оправдываться, ты не сделал ничего дурного.
– Но та, которую я люблю, – это ты.
– А та, на которой ты женат, – она. – Селин улыбнулась сквозь слезы. – И в силу этого мы с тобой неправы, верно?
Несколько мгновений они молча глядели друг на друга, и, как раз когда Селин собралась с силами, чтобы произнести нужные слова, заговорил Мишель:
– Пора, Селин.
– Что пора?
– Принимать груз. – Мишель всмотрелся в ее лицо. – Ты уверена, что хочешь помогать? У меня не лежит душа рисковать тобой.
После секундного колебания Селин кивнула: сердце бешено билось. Мишель еще в августе согласился, чтобы она вместе с ним помогала подпольщикам, но до сих пор она работала только в погребах, получая оружие, которое привозили два человека – мадам Годен и мужчина, известный только под конспиративной кличкой Ренар – «Лис». Мишель говорил, что так безопаснее: если что-то случится, Селин будет утверждать, что в погребах имела дело только с вином. Но она постоянно просила новых поручений для подполья, и накануне ночью Мишель наконец сказал, что ему понадобится пара рук для одного дела, хотя и не объяснил, для какого именно.
– Пошли, – сказал Мишель.
Они взялись за руки, переплетя пальцы, и заспешили наверх.
Небо было ясным, и при свете месяца Селин могла разглядеть на пологих холмах костлявые очертания голых лоз, уснувших на зиму.
– Что происходит? – прошептала она. – Куда мы идем?
– Доверься мне, – ответил Мишель. В молчании они зашли на виноградник и двинулись вдоль одного из аккуратных рядов. Под ногами у них шуршали опавшие листья и хрустела мерзлая земля.
Их фигуры наверняка были хорошо заметны, шаги отчетливо слышны, движения очевидны, но Селин, доверившись Мишелю, шла за ним следом.
Еще через мгновение они оказались на дороге, и в первый момент Селин не могла понять, зачем они сюда пришли. Вокруг никого не было, и вряд ли кто-то мог бы скрытно приехать сюда среди ночи – звук на пустой дороге слышался за километры. Даже просто стоять здесь казалось безрассудством – что, если проедет немецкий грузовик и солдаты их заметят?
– Мишель, – нерешительно начала она, но тут из-за поворота в каких-то пятидесяти метрах от них появились двое мужчин, с ног до головы одетых в черное; они катили нагруженную телегу.
– Опаздываешь, – проворчал в темноте один из них. – И кого ты привел помогать? Это же женщина!
– Она сильная и ловкая, – твердо ответил Мишель.
– И ты ей доверяешь? – спросил незнакомец.
– Как себе самому, – сказал он вполголоса.
Селин едва различала черты незнакомца, окутанного темнотой, словно плащом; лишь белки его глаз сверкали в лунном свете.
– Хорошо, – сказал он, – будем считать, что ты не ошибся, потому что, если ты из-за нее попадешься, тебе без колебаний всадят пулю в голову. – Он фыркнул, то ли весело, то ли раздраженно, но сделал знак своему напарнику, и они, кряхтя от усилия, вместе поволокли свою телегу в сторону Мишеля и Селин. Напарник был худее и ниже ростом, и, когда он подошел ближе, Селин заметила в его глазах нечто вроде благожелательности. Он кивнул Селин, и она кивнула в ответ.
– Не говори потом, что я тебя не предупреждал, – сказал напоследок Мишелю первый мужчина, по-прежнему не обращая внимания на Селин, и оба скрылись в темноте.
– Давай, нам нельзя задерживаться, – сказал Мишель, берясь за оглоблю. – Тащи в меру своих сил. Я возьму основной вес на себя, а ты поддерживай равновесие и следи, чтобы мы ее не тряхнули. Я не ждал так много.
Селин нерешительно поглядела на телегу – обычную, деревянную, в какую впрягают мула. В ней лежало что-то тяжелое, укрытое слоем соломы.
– Оружие?
– И взрывчатка.
Мишель показал на другую оглоблю, Селин подставила под нее плечо, после чего Мишель, крякнув, тронул телегу с места и они вдвоем покатили ее через темный виноградник к входу в погреба.
Несколько минут они шли молча, потом, приблизительно на половине пути, Селин, стараясь не сбить дыхание, спросила:
– А откуда приходит оружие?
– Я не спрашиваю. Может, англичане. А может, Америка или Канада. Я знаю только одно: этот поворот дороги – прекрасное место для получения груза. Отсюда его можно перенести на хранение в наши погреба, а из погребов его заберут другие люди. – Селин споткнулась о корень, чуть не перевернув телегу, но Мишель помог ей удержаться.
– Извини, – прошептала она, восстановив равновесие.
– Нет, это ты меня извини. – Некоторое время Мишель только кряхтел, проходя неровный участок дороги. – Многовато для тебя, я должен был придумать, как справиться в одиночку.
– Нет, Мишель, пожалуйста, я хочу участвовать.
– Но почему, моя любимая? Почему ты не хочешь, чтобы я оберегал тебя от опасностей?
Селин взглянула на звездный пунктир над головой и вдруг подумала об отце: где он, видит ли сейчас это же небо? А бойцы Сопротивления и подпольщики по всей Франции? А солдаты в окопах далеко на востоке, из последних сил отбивающие атаки нацистов? Здесь, в темноте, замусоренной звездной пылью, Селин была лишь крохотным пятнышком света на земле и сама по себе мало что значила. Но сейчас, делая важное дело, она чувствовала, что значит больше, что решения, которые она принимает, могут помочь изменить мир.
– Потому что, – сказала она – я хочу быть частью чего-то большего, Мишель.
– Ты и есть его часть. Как и все мы, кто ведет скрытую работу. – Уже показался главный дом, и Селин представила себе, как там засыпает Инес, не подозревая об опасности за дверью. – Мы – бойцы незримой армии, те, кто вернет Франции победу.
Селин перевела взгляд со звезд на Мишеля. Глаза щипало от слез. Он даже не понимает, до какой степени изменил ее жизнь!
– Мы, – тихо проговорила она, – те, кто вернет стране будущее.
Мадам Годен появилась после полуночи, туго завернувшись в плащ. Могучая как бык, она не лишена была и женственного шарма. Нежный голос и грубые манеры – это сочетание неизменно завораживало Селин. Впрочем, кому, как не ей, было знать, что в одном человеке могут уживаться самые неожиданные вещи. Кто бы мог подумать даже полгода назад, что она изменит мужу, полюбит человека, женатого на другой, и вступит в ряды Сопротивления, внешне оставаясь все той же трудолюбивой хозяйкой и образцовой супругой, какой была всегда?
– Оружие есть? – нараспев проговорила мадам Годен, спустившись в погреба. Ее глаза, как всегда, беспокойно стреляли по сторонам.
– Есть, прямо здесь, – ответил Мишель. – На этот раз есть и взрывчатка.
– Хорошо. Хорошо. – Мадам Годен взглянула на Селин. – А вы? Как я понимаю, пришли помогать?
– Да, мадам. – Селин, сама не зная почему, вдруг занервничала.
Мадам Годен бросила на нее быстрый взгляд, и Селин показалось, будто все ее секреты прочли, словно раскрытую книгу.
– Хорошо. – Мадам Годен вновь повернулась к Мишелю. – Ребята с телегой наверху. Сходите за ними, а мы с Селин пока подготовим бочки.
Мишель кивнул и направился к лестнице. Мадам Годен сделала знак Селин, и они пошли в тот погреб, где хранились бочки, набитые оружием.
– Имейте в виду, вы занимаетесь опасными вещами, – сказала мадам Годен, как только Мишель ушел. – Осторожнее.
Селин сделала глубокий вдох:
– Но, мадам, я занимаюсь тем же, чем и вы. Я хочу быть полезной.
– Я не о вашей работе для Сопротивления, – мадам Годен сверлила Селин взглядом, – а о вашем романе с месье Шово.
Селин почувствовала, что краснеет.
– А как вы…
Мадам Годен жестом остановила ее:
– Я помню себя молодой и знаю, что сердцу не прикажешь. Но изменять тем, кто тебе близок, опасно, особенно в такое время, как наше.
Селин тяжело сглотнула, чувство вины переполняло ее.
– Знаю.
– Я по глазам вижу, что вы его любите. По-моему, он вас тоже любит. – Она вздохнула: – Но почва у вас под ногами зыбкая.
Селин не успела ответить, как мадам Годен повернулась и пошла вперед. Селин сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и последовала за ней в погреб, где хранилось оружие. Мадам Годен жестом показала ей на одну из бочек, а сама покатила в сторону зала другую такую же.
– Куда их отправят отсюда? – проговорила Селин, почувствовав, что неловкое молчание затягивается. – Кому вы их передаете?
Мадам Годен остановилась, посмотрела на Селин и приложила обе руки к губам.
– Задавать вопросы еще опаснее, чем влюбляться не в тех мужчин. – Она помолчала и, по-прежнему глядя на Селин, добавила: – Раньше вы ни о чем меня не спрашивали.
– А теперь спрашиваю. Пожалуйста, я хочу знать, что делаю хорошее дело.
– Лучше, чтобы каждый знал только свое место в цепочке. Уже и это достаточно рискованно. – Мадам Годен отряхнула руки и зашагала прочь, а когда Селин выкатила в зал свою бочку, мадам Годен там уже не было. Следующие двадцать минут Мишель и двое других мужчин ходили вверх и вниз по лестнице, поднимая бочки и унося их в чернильную ночь.
– О чем ты говорила с мадам Годен? – спросил Мишель после того, как бочки с оружием уехали и он снова спустился в погреб к Селин. – У нее был расстроенный вид.
– Я… я спросила ее, куда отправляют винтовки.
Мишель поднял бровь:
– Зря.
– Знаю. – Селин помедлила. – Она уехала?
– Да. – Мишель жестом пригласил Селин присесть на каменную скамью у стены. Какое-то время они сидели молча, потом Мишель сказал:
– Селин, рано или поздно эти винтовки будут стрелять во врагов. Немцы не слышат голоса разума. Они понимают только винтовочные выстрелы.
Селин кивнула, закрыла глаза.
– Ясно. – Ей и правда было ясно. Но ясно было и другое: за все надо платить. На что она обрекает свою душу, вкладывая оружие в руки тех, кто станет убивать?
– Что такое, Селин? – Мишель положил ладонь на ее щеку.
Она открыла глаза, взглянула на него:
– Мадам Годен знает про нас с тобой.
Мишель пристально глядел на нее с непроницаемым выражением лица:
– Она ничего не упускает, верно?
Селин тряхнула головой и в наступившем молчании искала слова, которые следовало произнести и которые все изменят. Она сделала глубокий вдох:
– Есть еще кое-что, о чем мне нужно сказать тебе, Мишель. Кое-что важное.
Мишель взял ее за руку – чувствует ли он, какая у нее влажная рука?
– О чем, моя дорогая?
Селин собралась с силами. Она репетировала эту фразу уже две недели, с тех пор, как у нее во второй раз не пришли месячные.
– Мишель, я беременна.
Она затаила дыхание, а Мишель застыл с приоткрытым ртом и, не отрываясь, смотрел на нее. Ей вдруг представилось, что он, может быть, досадует на возникшую трудность и недоволен, что она, Селин, допустила такое развитие событий.
– О, Селин, – наконец проговорил Мишель. – Это ребенок Тео?
– Нет-нет! – Селин взяла его за руки. – Он твой, Мишель!
Мишель крепко стиснул ее пальцы, глаза его расширились.
– Ты уверена?
– Да. – Она не стала объяснять, хотя самой это было очевидно. С Тео у нее не было близости несколько месяцев, и, лишь осознав ситуацию, она поспешила с ним лечь – что, конечно, делало ее худшей женщиной в мире. Но ничего другого не оставалось. Что будет, когда Тео заметит ее живот и поймет, что он здесь ни при чем? Разумеется, он сразу поймет, кто отец ребенка, и остается лишь гадать, как он станет мстить. В «Мезон-Шово» имелось слишком много смертельно опасных тайн, чтобы рисковать.
– Ты сердишься? – спросила Селин, не дождавшись ответа Мишеля.
– Нет, Селин, конечно же, нет. Я счастлив, очень, очень счастлив.
– Правда?
Он отер слезы.
– Селин, я люблю тебя. И ничто на свете не может это изменить.
– Но ребенок все осложнит.
– Все и без того сложно. И да, нам придется пока держать это в секрете, но, Селин, у нас будет ребенок. Общий. Соединение лучшего, что есть в тебе и во мне. Это – да, это чудесно.
Она бросилась к нему в объятия, и он прижал ее к себе крепче обычного. Она не сознавала, что плачет, пока он, чуть отодвинувшись, не отер большим пальцем слезы с ее щек.
– Что с тобой, любимая?
– Мне так страшно. – Селин положила руки на живот. – За тебя, за меня, а вот теперь еще и за него. А что будет, когда он родится? Мы не сможем вечно скрывать правду от Тео и от Инес.
– Придумаем.
– Я просто представляла все это себе совсем по-другому.
– Но происходит то, что происходит. А жизнь, зачатая в любви, всегда благословение, невзирая на все сложности.
– Знаю. – Но Селин понимала: эта радость – рождение ребенка – навсегда останется омрачена ее проступком. К тому же сын или дочь могут так и не увидеть своего дедушку. Не говоря уже о том, что, столь многого лишенная, она и сама виновата, что лишила Инес Мишеля.
– Селин. – Мишель взял ее руки в свои. – Наверное, тебе сейчас лучше выйти из нашей группы.
Селин уже думала о том, что оборвать связь с подпольем было бы, пожалуй, безопаснее и для нее, и для ребенка. Но не могла на это пойти: на карту было поставлено слишком много.
– Нет. Если я не стану бороться за лучшее будущее, мой ребенок обречен.
– Но если ты погибнешь…
– Я умру, если прекращу быть собой, – твердо сказала Селин, хотя в душе и колебалась. – У каждого из нас есть причины отступить, но великое дело требует риска. Я уверена, Мишель. Теперь у меня больше оснований бороться, чем когда бы то ни было.
– Но…
– Прошу тебя!
Мишель долго смотрел на нее.
– Хорошо.
Когда он вел ее за руку в дальнюю часть погребов, ей показалось, что ребенок шевельнулся в животе, хотя для этого было еще слишком рано.
Глава 20
Июнь 2019
Лив
Лив понимала, что накануне слишком грубо ответила бабушке Эдит, но она устала ходить на цыпочках и искать дорогу на ощупь, пока бабушка по-прежнему придерживает все карты. Да и возмутиться намеками на адюльтер – что тут такого? Лив уже не верилось, что Жюльен вчера действительно ее поцеловал, а она не остановила его немедленно. Промаявшись всю ночь, она поднялась затемно, готовая извиниться перед бабушкой. Но та все утро не выходила из своей комнаты и отказывалась разговаривать, лишь резко выкрикнула из-за закрытой двери, что с ней все в полном порядке.
Лив оделась, вышла из гостиницы и направилась на юг от площади Эрлона, не вполне понимая, куда ее несут ноги. Ну почему первый за многие месяцы человек, который ее рассмешил, – и впервые в жизни дал почувствовать, что ее ценят, – принадлежит другой? Досадуя на себя, она вытерла губы. Не сама ли она спровоцировала Жюльена, жалуясь на свои семейные невзгоды и смеясь его шуткам?
Но даже сейчас, коря себя, она испытывала странную и стыдную легкость. Ей нравилось с ним перешучиваться, его общество раскрепощало, а поцелуй ощущался как нечто совершенно естественное. Что все это говорит о ней самой? Что она ничем не отличается от новой подружки Эрика – разве что на полтора десятка лет старше и слишком хорошо знает, какими потерями, каким отчаянием может обернуться неверность.
На углу улицы Тиллуа Лив замедлила шаги, чтобы пропустить группу туристов, и вдруг заметила, что стоит прямо напротив брассери «Мулен». Интересно, она сама подсознательно выбрала маршрут, который привел ее сюда, или это знак? Впрочем, неважно. Она здесь и желает знать правду. Лив перешла через дорогу и вошла в дверь.
– Bonjour, une table pour une personne, s’il vous plat[26], – сказала Лив возникшему перед ней официанту и вновь взглянула на висящую возле двери фотографию, с которой смотрела молодая бабушка. Официант улыбнулся, взял меню и направился было к столику, но Лив окликнула его: – Постойте!
Он оглянулся, удивленный:
– Oui, madame?[27]
– Вы говорите по-английски?
Он поколебался:
– Немного. Чем я могу вам помочь?
– Я просто… У меня вопрос об этой фотографии. – Она указала рукой на снимок, и официант вернулся, чтобы на него посмотреть.
– Да?
– Это, должно быть, прозвучит странно, но я думаю, что изображенные здесь люди – мои дед и бабка.
Официант нахмурился:
– Это супруги Тьерри, они владели этой брассери много лет назад.
– Да. – Лив дотронулась до фотографии. – Моя бабушка – Эдит Тьерри. На этой неделе она привезла меня сюда, в Реймс.
– Но, мадам, изображенная здесь женщина вряд ли еще жива. Ей сейчас должно было бы быть, наверное, больше ста лет.
– Ей девяносто девять, а на снимке, получается, девятнадцать. Я просто… я ищу ответы на некоторые свои вопросы и надеялась найти их здесь.
Официант все еще глядел на нее с сомнением, однако кивнул:
– Позвольте мне показать вам столик, а затем я попробую разыскать Жан-Пьера Руссо. Он работает здесь много лет и может что-то знать. Я выясню, где он.
– Спасибо вам огромное.
– Не за что. – Официант, улыбаясь, подвел ее к креслу. – Надеюсь, вы найдете то, что ищете.
Десятью минутами позже, когда Лив сидела за своим столиком с фужером брюта «Моэт э Шандон» и перечитывала историю брассери на обороте меню, к ней приблизился очень пожилой, под восемьдесят, седоволосый мужчина в рубашке и галстуке.
Читать бесплатно другие книги:
