Платье королевы Робсон Дженнифер
– Нет? Вы не против, если я закурю?
– Нисколько.
Он отточенным движением закурил сигарету и выпустил в потолок струю дыма.
– Так-то лучше. А теперь скажите мне, далеко ли до вашего дома. Вы сказали, что живете не в городе.
– Не так уж далеко. Я живу в ближайшем пригороде. Там я и выросла. А где живете вы?
– Мой дом здесь, в Лондоне. На самом деле дом родителей. Видите ли, они большую часть времени проводят за городом, и без меня дом пустовал бы. Ну, не считая слуг. Предполагается, что сестра живет там же, но мы практически не встречаемся. Она вечно пропадает – либо за границей, либо в гостях. Знай об этом родители, их хватил бы удар.
– А что вы…
– Ваше вино, сэр.
– Отлично. Нет, я сам налью. Энн?
– Только немного. Спасибо. Что я хотела сказать?
– Что вино ужасное? Чистая правда. Единственная проблема местных заведений. Тут не найдут бутылку приличного кларета даже под страхом смерти.
Энн сделала глоток, и вино показалось ей замечательным. Впрочем, что она понимает в вине?
– Нет, я собиралась спросить, чем вы занимались до войны.
– О, всем понемногу. В основном метался. Мое намерение найти себе занятие несколько озадачило отца. Для него быть джентльменом означает в первую очередь ничего не делать. – Джереми допил вино и снова наполнил свой бокал. – А я еще до войны понял, что эти времена прошли. Нравится мне или нет, если жить по совести, надо чем-то зарабатывать.
Его слова обрадовали Энн.
– Чем бы вы занимались? Если бы война не помешала?
– Я любил путешествовать в разных странах, узнавать местные нравы и тому подобное. Подумывал о карьере дипломата. Когда приехал из Кембриджа, один друг обещал замолвить за меня словечко кому следует. Все бы получилось, но тут война… Война многое изменила, верно?
– Верно, – согласилась Энн. – Вы говорили, что во время войны служили в Северной Африке.
– Да, и я молю бога о том, чтобы никогда больше не видеть столько песка. Ужасное место! Такое не забывается, поверьте. Помню все, что видел и слышал. Даже запахи врезались в память, будь они неладны.
Им принесли еду, что избавило Энн от судорожных попыток придумать тему для разговора, которая не вызовет у Джереми приступ меланхолии или желания выпить еще бокал вина. Его спагетти пахли чудесно, хоть и непривычно, и теперь Энн жалела, что поосторожничала с выбором.
– Вижу, как вы смотрите на мою тарелку. Хотите попробовать?
– Ох, я не умею…
– Очень просто. Дайте мне свою вилку. Видите? Наматываете, как маленький кокон. Будет еще проще, если подставить ложку. Нет, просто откройте рот, иначе запачкаетесь. Ну вот, разве не прекрасно?
Было немного унизительно, что Энн кормят как ребенка, притом на публике, однако спагетти оказались отменными. Вскоре она поняла, что волованы, мокрые и слишком мягкие, значительно уступают спагетти по вкусу.
– Знаю, что вам нельзя рассказывать о работе, – вернулась Энн к беседе. – Секретность и прочее. Но вам интересно то, чем вы занимаетесь? В таком ключе мы ведь можем поговорить?
– Интересно. В высшей степени. Не уверен, что захочу работать там до конца дней, однако сейчас я увлечен. Удалось завязать несколько полезных знакомств. Вас не отталкивает моя вынужденная скрытность?
– Ничуть. Многие люди, напротив, кроме работы ни о чем говорить не способны. А иногда так приятно обсудить что-нибудь другое.
Лишь бы не ее работу, мысленно молилась Энн.
– Согласен. О чем же мы поговорим? Знаю! Лучший фильм, который вы посмотрели в этом году. Не думайте долго. Назовите первое, что пришло в голову.
Это легко.
– «Призрак и миссис Мьюр».
Джереми состроил комичную гримасу.
– Отчего все знакомые мне женщины так любят этот фильм? Романтическая дребедень.
– Значит, дребедень в моем вкусе. – Энн позабавило его презрение к очень хорошему кино. – А вам какой фильм понравился?
– «Тайная жизнь Уолтера Митти», – немедля ответил он.
– Неужели? Я ждала, что вы назовете что-нибудь ужасно серьезное. Или грустное.
– Вы его видели?
– Еще нет. Но подруги смотрели. Говорят, фильм очень смешной.
– Так и есть. Хотя главному герою я от души сочувствую. Представьте: у вас такая скучная жизнь, что приходится применять фантазию, чтобы не сойти с ума. Надо было анонсировать фильм как трагедию.
– Никто бы не пошел смотреть на Дэнни Кея в трагичном амплуа.
– Тут вы правы, – признал Джереми и отправил в рот остатки спагетти. – Вы разобрались со своими волованами? Хотите попробовать пудинг? Или, может, кофе?
– Нет, спасибо, мне лучше поторопиться домой.
– Я не отпущу вас одну!
– На Шафтсбери-авеню есть стоянка такси, вы могли бы проводить меня туда.
– Сию секунду. Только если вы дадите слово пообедать со мной на следующей неделе. – Джереми протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Вроде бы не обращая внимания на то, какие у Энн короткие ногти и насколько загрубела ее кожа.
– С удовольствием, – искренне ответила Энн.
Джереми достал карманную записную книжку с золотой тисненой монограммой ДМТ на обложке.
– Я уезжаю ненадолго, но к двадцать первому числу вернусь. Может, встретимся двадцать четвертого? Это среда. Вы позволите мне сводить вас в какое-нибудь приличное место? Я не имею в виду замысловатый ужин в смокингах и вечерних платьях. Просто хороший ресторан с вином, не похожим на воду из трюма. «Куаглино», например. Я пригласил бы вас в свой клуб, но в столовой для дам далеко не так красиво. Кроме того, еда в «Куаглино» вне конкуренции. Готов заехать за вами…
«Куаглино». Даже Энн о нем слышала.
– Мне удобнее добраться самой. Во сколько надо там быть?
– Допустим, в восемь? Или это слишком поздно?
– Нет, вполне подходит.
Джереми оплатил счет, проигнорировав ее предложение внести свой вклад, и проводил Энн до стоянки такси. Повернувшись, она протянула ему руку. Ни к чему большему, еще и на глазах у посторонних, Энн пока не была готова.
– Я прекрасно провел время, – произнес Джереми. – Вы сохранили мою визитную карточку? На всякий случай, чтобы вы могли со мной связаться. Если снова ответит моя сестра, не принимайте близко к сердцу. Перезвоните еще раз попозже, и трубку, скорее всего, возьму я.
– Хорошо. Спасибо за ужин.
Она села в машину и дождалась, пока Джереми захлопнет дверь и отойдет, прежде чем признаться водителю:
– Мне нужно всего лишь до станции метро на Тоттенхэм-Корт-роуд. Простите, что маршрут такой короткий.
– Ничего страшного, милая.
Энн пришла домой к половине девятого. Еще через полчаса появилась Мириам, и они сели на кухне за чаем, чтобы обсудить свои свидания.
– Мы были в трактире рядом с офисом Уолтера. Ему нужно было вернуться на работу, поэтому решили поужинать неподалеку. Ели какие-то ланкаширские горшочки. – Мириам наморщила нос от одного воспоминания. – На вкус не ахти. Надеюсь, твой ужин был получше.
– Да. Мы пошли в итальянское кафе, там вкусная еда, и сам Джереми был очень мил. Только… Не знаю, что и думать. Почему я? Когда я спросила его, в ответ услышала много лестных слов и почти ему поверила.
– Ты говорила, он служил во время войны?
– Да, офицером.
– Может, война так на него повлияла? Или он сам изменился?
– Возможно. Он выглядел растерянно, когда зашла речь о войне. А потом мы болтали о фильмах и Дэнни Кее. И я впервые попробовала спагетти.
Они улыбнулись друг другу. Энн отпила чай, а Мириам, нахмурившись, осматривала заусенец на своем пальце, потом теребила выбившуюся из рукава нитку, потом потерла пятно на чайной ложе. Не похоже на Мириам, образец сдержанности.
– Что случилось? – спросила Энн.
– Ничего. Только… У меня есть идея, и я не знаю, как ее реализовать.
– Еще один бабушкин рецепт? Курица в прошлый раз получилась превосходно. Так что я не против…
– Нет-нет, – прервала ее Мириам, блуждая взглядом по поверхности стола. – Я хочу нарисовать картину. Но я не умею рисовать ни красками, ни карандашом; я не смогу даже правильно описать то, что вижу. А когда закрываю глаза…
– Я так и не научилась рисовать, и все же, едва выдается минутка, я люблю выводить каракули в своем альбоме. Можешь взять у меня бумагу, а еще есть набор цветных карандашей. Можем порисовать здесь, слушая радио.
– Точно? Не хочу потратить твою бумагу впустую.
– И не потратишь, если рисование принесет тебе удовольствие.
Переживания по поводу Джереми улетучились. Энн принесла альбом и карандаши, и они с Мириам сели за рисунки. Вскоре Энн увлеклась наброском платья, вариантом свадебного наряда Дорис, только с короткими рукавами и гирляндами вышивки в пастельных тонах по подолу и лифу. Она очень удивилась, услышав знакомую мелодию, предварявшую выпуск новостей.
– Не могу поверить! Уже десять часов! Пора бы нам…
Мириам отложила карандаш. Она тоже увлеченно рисовала весь последний час, но, неожиданно для Энн, на бумаге появилось не платье и не вышивка. Вокруг стола стояли люди с расплывчатыми лицами, хотя детали комнаты переданы с большой тщательностью. Мужчина во главе стола держал чашу, высоко подняв руки. Все мужчины были в шляпах.
Нет, не в шляпах, а скорее в маленьких круглых шапочках. Глядя на картину, на фоне бубнящего радио, Энн вдруг поняла. Как она раньше не догадалась?
– Это твоя семья?
– Наверное. Я не знала, когда бралась за карандаш, но… Да, это моя семья.
– Они евреи. Ты из еврейской семьи.
– Да.
Энн оторвала взгляд от рисунка и увидела, что красивое лицо подруги побелело.
– Я не имела в виду, что это плохо. Я просто удивилась, только и всего.
– Знаю.
– Почему ты не рассказала? – мягко спросила Энн.
– Не могла. Не в начале знакомства. Надо было удостовериться.
– Что я тебя не возненавижу?
Мириам кивнула.
– Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я бы никогда… То есть я вовсе не… Ох, слов не подобрать.
– Все в порядке, – произнесла Мириам, и Энн показалось, что подруга выдохнула.
– О боже! Я столько раз кормила тебя беконом! Почему ты ничего не сказала? Теперь мне неловко.
Мириам слегка улыбнулась, и этого было достаточно, чтобы рассеять мрак, окутавший кухню.
– Не волнуйся. Мои родители были не очень религиозны, мы не следовали строго всем правилам.
Энн снова посмотрела на рисунок.
– А кто этот мужчина с чашей?
– Мой дед. Пока бабушка была жива, каждую пятницу мы ходили к ним в гости. На субботний ужин. Он называется Шаббат. Дедушка произносит кидуш – благословение. В чашу наливалось вино, которое нужно было пригубить, потом все мыли руки, дедушка преломлял хлеб, каждый из нас брал по кусочку и обмакивал в соль. Затем мы ели ужин.
– Бабушкину пятничную курицу?
– Да, она готовила каждую неделю.
– Но ведь ты готовила курицу в субботу. Хотя я не разбираюсь в еврейских традициях, по-моему, по субботам делами заниматься запрещено.
– Верно. Узнай бабушка, что я не соблюдаю Шаббат, она бы не простила.
– А все эти ужасные истории в газетах и кинохрониках? Вот что случилось с твоей семьей?
– Да. – Мириам пристально смотрела на свой рисунок, и Энн почувствовала, что подруга видит на картинке гораздо больше нее.
– Как же тебе удалось выжить?
– Я скрывалась. Я… – Мириам медленно покачала головой, и по ее щеке скатилась слезинка. Энн призвала на помощь всю свою силу воли, чтобы не поддаться инстинкту и не броситься обнимать подругу.
– Соболезную. Я больше не буду выспрашивать. Только… если ты захочешь поделиться, я буду рада узнать побольше. О твоих родителях и бабушке. Наверное, она прекрасно готовила.
– Верно. И бабушка, и мама.
Энн промокнула глаза платком, сложила его и передала Мириам. Затем вновь взглянула на рисунок.
– Что ты будешь с ним делать? Превратишь в картину? Ты говорила, что не умеешь рисовать, а набросок просто великолепный. От него глаз не оторвать.
– Спасибо. Я попробую сделать вышивку. Не такую, как мы делаем на работе, а как вышивали в старину. Когда вышитые картины украшали стены замков.
Конечно! При помощи ниток и ткани Мириам сможет выразить что угодно.
– Думаю, в старину картины ткались, но я понимаю, о чем ты говоришь. Ты видела изображения гобеленов из Байё? Можешь попробовать сделать что-то подобное. Сочетание вышивки и аппликаций. Возьми лен из посылок Милли, она прислала очень много, а для полотенец ткань слишком хороша.
– Спасибо. – Внимание Мириам привлек альбом Энн, который та по рассеянности оставила открытым на столе. – Можно посмотреть?
– Там ничего особенного. Так, небрежные наброски.
– Ты хочешь стать модельером, как месье Хартнелл?
– Боже правый, конечно нет. Это чистое баловство. Скажем так, я бы стала модельером, если бы выиграла в лотерею и денег было бы столько, что куры не клюют.
– Куры не клюют? Ты имеешь в виду, очень много?
– Вряд ли я когда-нибудь выиграю в лотерею, – продолжила Энн, – и вряд ли я протяну в мире моды дольше одного дня. Скорее всего, мне сразу захочется вернуться к привычной жизни. В общем, все эти наброски – не более чем фантазии.
– О чем же ты мечтаешь на самом деле?
– Не знаю. Наверное, о собственном доме. Который никто у меня не отнимет. И о большом саде, где я смогу посадить столько цветов, сколько захочу.
Пусть мечта была скромная, Энн действительно хотелось ее исполнить. Грандиозные мечты виделись ей неразумными и пустыми.
– А семья? – подсказала Мириам.
– Возможно. Если появится подходящий мужчина. А пока у меня есть работа, прекрасные друзья и удобная кровать.
– А как же романтика? Как же любовь?
– Они придуманы для принцесс, живущих в сказочных дворцах. Не для меня. В романтических историях таких, как я, не бывает.
– 17 –
Мириам
15 сентября 1947 г.
Никто в мастерских Хартнелла не смел даже заикнуться об этом, однако Мириам начала беспокоиться, что они не закончат вовремя.
Вот. Призналась.
Как на прошлой неделе объявила мисс Дьюли, принцесса Елизавета пробудет в Лондоне несколько дней в самом конце сентября.
– Ожидается, что принцесса, пока будет здесь, попросит мистера Хартнелла и Мадемуазель провести примерку платья. То есть нам нужно закончить вышивку к понедельнику двадцать второго сентября.
Оставалось десять рабочих дней, а теперь, спустя неделю, и вовсе пять. В мастерской все были полны мрачной решимости. Все понимали: нельзя не успеть к назначенному сроку. Но что будет, если они все-таки не успеют? Что тогда? Нельзя ведь позвонить в Букингемский дворец и попросить принцессу Елизавету изменить свой график из-за медлительных вышивальщиц!
Приступая к работе, Мириам не ждала особенных изменений в привычном укладе. В мастерских Хартнелла частенько шили одежду для известных женщин и много лет создавали наряды для королевы. О месье Хартнелле постоянно писали в журналах и газетах, его показы мод часто попадали в светские кинохроники. Но однажды, всего через пару дней после начала работы, Рути вбежала утром в гардеробную, размахивая газетой.
– Посмотрите, только посмотрите! Тут подсчитали, сколько людей будут слушать трансляцию церемонии по радио и сколько увидят фотографии в прессе. Получились не миллионы, а сотни миллионов, представляете?!
Мириам прекрасно представляла.
В течение нескольких недель у заднего входа на Брутон-плейс постоянно дежурили фотографы. Стоило лишь приблизиться к зданию, как поднимался нестройный хор голосов, выкрикивающих вопросы. Если Мириам шла одна, ей не раз предлагали деньги в обмен на описание платья принцессы.
«Пятерка за эскиз и десятка, если покажешь мне платье», – мог сказать репортер, или: «Дай мне хоть что-нибудь, милая, ты не пожалеешь!» Мириам даже не оборачивалась. Единственным в мире журналистом, с которым она охотно разговаривала, был Уолтер Качмарек – поскольку он обещал не спрашивать о платье и работе у Хартнелла.
Не только младшие сотрудники чувствовали давление. Мисс Дьюли рассказывала Энн и Мириам о сложностях, с которыми сталкивались руководители. Прежде всего, нелегко далась доставка жемчуга для платья из Америки: десять тысяч жемчужин чуть не конфисковала таможня. «Даже когда капитан Митчисон сказал, что они для принцессы, эти негодяи все равно вставляли палки в колеса!» – возмущалась мисс Дьюли.
Потом премьер-министр – и ему, по мнению мисс Дьюли, следовало найти себе более полезное занятие – начал задавать каверзные вопросы о происхождении шелкопрядов, которые трудились над созданием тканей для платья. В определенных кругах высказывались опасения, что шелкопряды могли быть родом из вражеской Японии. К счастью, месье Хартнелл смог подтвердить, что шелкопряды прибыли из националистического Китая, и мистер Атли этим удовлетворился.
Возможно, его внимание отвлекла другая проблема: общественность была обеспокоена, хватит ли принцессе купонов на свадебное платье, и женщины из всех уголков Британии присылали в Букингемский дворец свои купоны на одежду. Так как использовать чужие купоны было запрещено, их отправляли обратно с благодарственной запиской от одного из королевских секретарей. «Какая глупость!» – думала Мириам, но благоразумно держала мнение при себе. Наивность людей, жертвующих драгоценные купоны принцессе, других девушек впечатляла. Скоро народ начнет слать жениху с невестой масло и сахар для торта.
На прошлой неделе они с Энн закончили вышивать корсаж и рукава, осталась лишь юбка. Каждая часть подола, натянутая на раму, была достаточно велика, чтобы одновременно работали шесть вышивальщиц, по три с каждой стороны. Мириам сидела напротив Энн и справа от Этель.
Утром в гардеробной они смеялись над газетной статьей, в которой утверждалось, что мистер Хартнелл заставляет их работать круглые сутки. Конечно, они прилежно трудились и не могли позволить себе, как бывало в более спокойное время, немного задержаться в столовой после перерыва на чай или на обед. Однако они лишь раз вышли из мастерской позже положенного, в половине седьмого, и только потому, что хотели доделать вышивку для лифа и передать его швеям. Работа допоздна, по убеждению мисс Дьюли, приводит к усталости глаз и нервному истощению, и тогда на следующий день все точно пойдет наперекосяк.
Даже если они успеют вовремя закончить юбку, покоя еще не будет, поскольку нужно сразу приниматься за шлейф, а это ни много ни мало пять метров вышивки. Имея опыт работы над образцами, Мириам понимала: спешка до добра не доведет. Атлас для аппликаций очень гладкий, края быстро осыпались, его нельзя было пришить на живую нитку или приколоть булавкой, потому что на ткани оставались следы. Каждый стежок нужно накладывать идеально, ведь на прозрачном шлейфе изнанка тоже на виду, а дополнительная подкладка на оборотной стороне повреждала тонкий тюль основы.
Шлейф натянули на огромном каркасе, чтобы все могли начать вышивку от центра, и Мириам это заранее не нравилось. Она терпеть не могла работать буквально бок о бок с другими вышивальщицами, потому что среди них обязательно найдется та, кто будет постоянно задевать Мириам локтем или двигать раму, – так один из супругов вечно перетягивает на себя одеяло. А самое неприятное, среди гула чужой болтовни невозможно очистить мысли и сосредоточиться на вышивке перед глазами.
Мириам предпочитала делить пяльцы только с Энн. Присутствие подруги действовало на нее успокаивающе, и хотя время от времени они перебрасывались парой слов, большую часть рабочих будней проводили в дружеском молчании. В конце концов, у них всегда было несколько вечерних часов дома, когда они садились за стол на кухне, беседовали и рисовали в альбомах.
Раз в неделю Мириам после работы ужинала с Уолтером. Будучи занятым человеком, он редко мог видеться с ней чаще, да и она сама хотела иметь больше времени, чтобы поразмышлять о вышивках-картинах, которые захватили ее всецело. Образы пяти панно – больших настолько, насколько ей хватит сил, – не покидали Мириам ни днем, ни ночью. Вот только с чего начать? Сделать сразу одно большое полотно, на которое нашивать отдельные фигурки и аппликации? Или лучше разбить панно на несколько секций, чтобы потом соединить их?
Однажды она придумает. А пока довольно небольших экспериментов с льняным полотном, которое любезно подарила ей Энн, обрезками тканей из мастерской и собственным воображением. Порой Мириам трудно было отмахнуться от голосов тревожных сомнений: ты обманываешь себя, понапрасну тратишь время на бесплодные мечты, ничего у тебя не выйдет, а даже если закончишь панно, никому до него не будет дела, потому что судьба тех, кого ты любила, волнует лишь тебя одну.
Сомнения приходили без спросу, будили среди ночи, скручивали холодом желудок. Но Мириам не сдавалась, и через некоторое время стало легче подавить тревогу и стоять на своем. Она убедила себя, что беспокоиться о судьбе готовых картин нет смысла. Важен лишь акт творения.
Бросить сейчас свою затею, остановиться в самом начале пути – значит предать память родителей, деда и миллионов людей, которых унижали, мучили, пытали. Которых убили, стерли с лица земли.
Иногда, проснувшись утром, Мириам понимала, что всю ночь ей снилось панно и она со стороны наблюдала за его созданием. С наступлением утра она, облегченно вздохнув, спокойно завтракала с Энн, шла на вокзал и садилась в поезд до Лондона. Оказавшись в мастерской, с головой погружалась в вышивание узоров на свадебном платье для принцессы. И все же к концу дня, каждого дня без исключения, с нетерпением возвращалась к своей работе.
– Хочешь, я помогу тебе по дому? – спросила она однажды вечером Энн. Та занималась починкой одежды, настаивая на том, что шитье делает ее счастливой.
– Нет нужды. В доме чисто, на кухне порядок, сад прополот, я почти закончила подшивать манжеты. А тебе можно с чистой совестью отдаться творчеству. Разве это не признак творца? Когда не знаешь покоя, пока не найдешь способ воплотить задуманное?
– Никакой я не творец…
– Потому что не занимаешься резьбой по мрамору и не рисуешь маслом портреты чиновников? Подожди, я хочу тебе кое-что показать…
Энн отложила шитье, сняла с верхней полки комода чайную пару и поставила на стол перед Мириам. На чашке и блюдце с позолоченными ободками были изображены лохматые коровы на фоне сельского пейзажа.
– Вот, досталось от бабушки. Мне очень нравилась эта чашка из-за картинки с шотландскими коровами. Бабушка частенько снимала чашку и блюдце с полки и давала мне полюбоваться, а после смерти оставила их мне. Я удивилась и начала гадать, уж не получила ли я в наследство какую-то ценную вещь. Пошла в антикварную лавку на Рипл-роуд, и там мне сказали, что чайная пара сделана из фарфора «Ройял Ворчестер» и представляет определенную ценность, но вряд ли ее можно назвать сокровищем. Еще мне объяснили, что картины рисовал некий Гарри Стинтон, один из лучших живописцев последнего столетия. Скажи, неужели мы не можем считать эти картины искусством только потому, что они нарисованы на чашке с блюдцем, а не на холсте?
– Почему ты мне это говоришь?
– Потому что я считаю, что твои работы – искусство.
– Тогда получается, что мы все художницы? Все, кто работает у мисс Дьюли?
– Сомневаюсь. То, что мы делаем, требует большого мастерства и долгой практики, однако под силу каждому, кто проявит достаточно упорства. А здесь, – Энн коснулась вышивки на коленях Мириам, – другое. Люди будут выстраиваться в очередь, чтобы посмотреть на эти вышивки, а когда увидят, не смогут забыть, потому что их взгляд на мир изменится.
– Пожалуйста, не говори мне больше таких слов.
– Хорошо. Забудь. А что думает Уолтер?
– Я… хочу ему сказать. Но боюсь.
– Чего?
– Он еще не знает, что со мной произошло, – созналась Мириам. – Раньше. Во Франции. Я хочу, чтобы он знал, но придется так много рассказывать!.. Не знаю, с чего начать.
– Ты имеешь в виду гибель твоей семьи?
– Да. И то, что было потом.
– А что было потом? Я думала, ты сумела скрыться от нацистов.
– Так и есть. Но меня грызло чувство вины. Родителей и дедушку арестовали, а я сидела сложа руки. Я хотела действовать, бороться, а меня словно парализовало. Очень долго я просто ждала…
– Ты переживала утрату, – прошептала Энн, в ее голосе звучали боль и сострадание.
– Я растерялась. Не знала, что делать. Потом я услышала на работе, что одна женщина, Мари-Лор, участвует в сопротивлении. Однажды мы остались в ателье вдвоем, и я шепотом рассказала, что нацисты отняли у меня семью и что я хочу помочь. Она даже не взглянула на меня.
– А потом?
– На следующий день Мари-Лор подошла ко мне, когда я мыла руки, и назначила место и время встречи. Там она ждала меня с каким-то мужчиной. Я забыла, как он выглядит, стоило лишь отвернуться. Такое у него было лицо. Он спросил меня, почему я хочу помогать сопротивлению, а я ответила, что это его не касается и что я не доверяю незнакомцам. Он кивнул Мари-Лор и велел ей меня проинструктировать.
– А потом? – повторила Энн, зачарованно слушавшая историю Мириам.
– Я передавала сообщения. Я находила конверт в своем пальто, в потайном кармане на подкладке, и прятала его у себя в комнате, пока Мари-Лор не сообщала мне адрес. Я шла в назначенное место: кафе, магазин или парк. Там меня встречал один и тот же мужчина. Я не знала его настоящего имени. Если бы нас спросили, я должна была сказать, что он мой жених. Роберт Тибо. Мы встречались, здоровались и говорили о погоде или о том, что ели на завтрак. О самых обычных вещах. Потом он смотрел на часы и говорил, что ему пора. Тогда я передавала ему конверт под столом или опускала в его карман. Он целовал меня на прощание. Мы встречались не очень часто. Раз в несколько недель.
– И тебя поймали?
– Да. Кто-то нас выдал. Скорее всего, кого-то схватили и под пытками заставили всех выдать. Нас арестовали. Мою комнату обыскали, и, хотя там ничего не нашли, меня не освободили. В моей виновности никто не сомневался. На следующий день меня увезли в тюрьму, а спустя пару недель, когда набрался полный грузовик заключенных, нас отправили в Равенсбрюк.
– Когда это было?
Мириам печально улыбнулась.
– Середина июня сорок четвертого.
– После нормандской операции.
– Нацисты понимали, что происходит. Тот, кто меня допрашивал, безусловно, понимал. Закрыв глаза, я все еще детально вижу его лицо. У него были очень грязные очки, и он бесконечно вытирал стекла о рукав, но становилось только хуже. Под его глазами залегли такие темные пятна, будто он неделю не спал.
– Сомневаюсь.
– Я ничего не сказала, ни в чем не созналась, а он все равно объявил меня виновной. Настаивал, что я виновна так или иначе, хотя бы в том, что я шлюха. Недостаточно для расстрела, но вполне достаточно для Равенсбрюка.
– Он не знал, что ты еврейка, – догадалась Энн.
– Нет. Хоть в чем-то мне повезло.
– Каково там было? Я читала истории, и все же…
Как описать невыразимое?
– Я была молода и здорова, и, как только выяснилось, что я умею шить, меня отправили в цех, где шили форму для нацистских офицеров. Нам приходилось легче, чем женщинам на военных заводах или на другой тяжелой работе. Или тем, кто работал в публичных домах. Вот кому было хуже всего. Никто из тех женщин не выдерживал дольше нескольких недель.
Мириам замолчала, выжидая, пока к ней вернется самообладание и пульс перестанет стучать в ушах.
– Когда я приехала, женщин уже начали травить. Больных, старых и тех, кто оказывал сопротивление, отправляли в газовую камеру. В конце концов охранников охватила истерия. Нас окружали, как коров, которых ведут на убой, и заставляли маршировать. Тех, кто не мог ходить, сразу расстреливали. Нас убивали подальше от глаз американцев и русских, чтобы и мысли о спасении никому в голову не приходило. Подруги умирали рядом со мной, пока мы маршировали, и через пару дней я бы тоже умерла.
– Ох, Мириам…
– Нас освободили американцы. Через несколько месяцев я вернулась в Париж, какое-то время провела в госпитале, а когда окрепла или, вернее, когда начала хотя бы вставать с постели, обратилась в свое ателье и опять стала вышивальщицей. – Она подняла глаза и увидела, что ее подруга плачет. – Не печалься. Теперь я в безопасности. У меня все хорошо. – Мириам и сама почти в это верила.
Энн кивнула, вытирая глаза платком.
– Для меня большая честь называть тебя своим другом. И я не сомневаюсь, Уолтер подумает то же самое.
– Возможно. Я все ему расскажу.
Только… Не осудит ли он ее за месяцы страха, молчания и бездействия, проведенные в бегах после ареста семьи? Или, напротив, пожалеет? Нет ничего хуже жалости.
Мириам взглянула на часы – уже десять. Ни к чему портить сон тревогами о прошлом и будущем.
– Пора ложиться.
– Ты права. – Энн отнесла чашки в раковину и начала их мыть.
Читать бесплатно другие книги:
