Город лестниц Беннетт Роберт

И наливает себе еще чаю. Нет, Шара не станет говорить Мулагеш, что потребляет кофеин в таком количестве, если работа совсем, совсем не спорится.

Капитан Незрев – кстати, красавец-мужчина, на десять лет моложе Мулагеш, – добирается до управления к пяти тридцати утра. Сначала он весьма несговорчив, как это водится у людей, которых разбудили в такую рань. Но Шара поднаторела в игре «я сейчас покажу тебе бумажку, а потом удостоверение, а потом еще бумажку», а еще пару раз ввернула грозное «международный инцидент», и потому капитан в конце концов мрачно отмахивается: «у вас есть час, время пошло».

– Отлично, – кивает Шара – ограничение по времени она намерена игнорировать. – А что там с Вотровым?

– Он дал показания, невеста сгребла его в кучу и уволокла домой, – сообщает Незрев. – Этого мужика любая баба будет за член водить – если сумеет ухватиться, конечно.

Он ожидает, что Шара хихикнет, но той, как ни странно, совершенно не до смеха.

* * *

Схваченный боевик оказывается парнишкой лет восемнадцати от роду. Он сидит за большим деревянным столом, занимающим почти всю камеру. Увидев ее, он выпрямляется, одаривает ее злющим взглядом и, потирая запястье, сердито выговаривает:

– А, это ты. А тебе-то что от меня надо?

– Я прослежу, чтобы тебе оказали необходимую медицинскую помощь.

И она придерживает дверь для доктора. Тот еле стоит на ногах от усталости.

Чем дольше врач осматривает арестанта, тем сильнее у него вытягивается лицо:

– Этот мальчик упал на оконное стекло? Почему он так изрезан?

– Его несколько раз ударили хрустальной люстрой.

Доктор хмыкает и качает головой, словно желая сказать: с ума сойти, какие затейливые способы изыскивают люди, чтобы причинить друг другу телесные повреждения.

– Большинство порезов поверхностные… А вот запястье он потянул серьезно.

Закончив, доктор отвешивает поклон и удаляется. Шара садится напротив юноши и ставит сумку на пол рядом с собой. В комнате зябко: стены из толстого камня, а тот, кто проектировал помещение, не озаботился провести сюда отопление.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Шара.

Мальчишка гордо молчит в ответ.

– Пожалуй, я спрошу прямо и без уверток, – говорит она. – Я хочу знать: зачем ты на меня напал?

Он вскидывает взгляд, с мгновение они смотрят в глаза друг другу, потом мальчишка отворачивается.

– Тебя действительно за этим туда послали? У твоих коллег были все возможности, но…

Он смаргивает.

– Как тебя зовут?

– У нас нет имен, – отвечает юноша.

– Совсем нет?

– Совсем нет.

– А почему?

Он явно хотел бы ответить, но не решается.

– Так почему?

– Потому что мы – умолкшие, – выговаривает мальчишка.

– Что это значит?

– У нас нет прошлого. Нет истории. Нет страны.

Похоже, он декламирует давно заученные строки.

– Нам отказано в этом. Но нам это и не нужно. Нам не нужно все это, чтобы знать, кто мы такие.

– И кто же вы такие?

– Мы – ожившее прошлое. Нас не забудешь. От нас не отвернешься. Мы – запечатленная память.

– В таком случае вы – реставрационисты, – делает вывод Шара.

Юноша молчит.

– Ты – реставрационист?

Он отворачивается.

– Оружие. Одежда. Машина, – перечисляет Шара. – Все это стоит немалых денег. Когда такие суммы перечисляют или передают из рук в руки, люди это замечают. Сейчас мы ищем тех, кто финансировал налет. И кого мы найдем? Уиклова? Эрнста Уиклова?

Никакой реакции.

– Он ведь богат и поддерживает Реставрацию, правда? Я смотрю, на его предвыборных плакатах часто изображают оружие… Если мы потянем за эту ниточку, мы ведь его найдем на другом кончике? Да, дитя мое?

Мальчик буравит взглядом столешницу.

Голос Шары звучит очень ласково:

– Ты не похож на закоренелого преступника. На человека, склонного к насилию. Тогда зачем тебе лезть в такие дела? Разве у тебя нет дома? Все это – грязные политические делишки. Я могу сделать так, что все это закончится. Могу сделать так, чтобы тебя отпустили.

– Я ничего вам не расскажу, – говорит мальчик. – Я не могу. Я – из умолкших. И это вы заставили нас замолчать.

– Боюсь, тут ты очень сильно ошибаешься.

– Ничего подобного! Много ты знаешь, женщина! – сердится мальчишка.

И снова окидывает ее злющим взглядом. А потом отводит глаза, но они против воли скользят по ее открытой шее и ключицам.

Ах, вот оно что. Он из староверов.

– Надеюсь, я не нарушаю никаких ваших правил, – обеспокоенно произносит Шара. – Тебя не накажут за то, что ты оставался наедине с незамужней женщиной?

– Ты не женщина, – цедит мальчишка. – Чтобы быть женщиной, нужно быть человеком. А шалотников мы за людей не считаем.

Шара мило улыбается:

– Но если это правда, то почему ты так нервничаешь?

Мальчишка молчит.

Шара не считает себя красавицей, но отчего бы не попробовать зайти и с этой стороны.

– Как же здесь жарко, – произносит она. – Тебе не жарко? У меня руки потеют, когда мне жарко.

И она принимается за перчатки – стягивает их, медленно, палец за пальцем. А потом аккуратно складывает и кладет на стол.

– А твои руки не вспотели?

И она протягивает пальцы к его больному запястью.

Он отдергивает руку, как от огня:

– Не прикасайся ко мне, женщина! Не пытайся завлечь меня своей… своей тайной женственностью!

Шара с трудом сдерживает смех. Она никогда не слышала, чтобы этот термин произносили вслух, – разве что на уроках истории. Да еще и с такой искренней горячностью…

– Ты слишком разговорчив для того, кто отказывается говорить. Правда, должна признать: ты говоришь меньше, чем твой друг.

И она вынимает из сумки папку и принимается изучать ее содержимое.

– Кто? – подозрительно спрашивает юноша.

– Мы захватили еще одного человека из ваших, – поясняет Шара. – Он тоже отказывался называть нам свое имя. Даже умирая. Но рассказал о многом…

Естественно, во всем этом нет ни слова правды: Сигруд перебил всех налетчиков. За исключением того, кто исчез. Но она смотрит на мальчишку с улыбкой. И, излучая приветливость, спрашивает:

– Так как работает трюк с исчезновением?

Мальчишка вздрагивает.

– Я знаю, что именно с его помощью вы перемещаетесь по городу, – чеканит Шара. – Машины, люди – заезжаете в переулок, едете по нему, а потом – раз! И исчезаете. Это похоже на… чудо, мой мальчик.

Виски парнишки блестят от пота.

– Он бредил, – говорит Шара. – Предсмертный бред. Умирал от потери крови. Я сначала не знала, правда это или нет, но… теперь я думаю, что большая часть из того, что он говорил, – правда. И это очень примечательный фокус, скажу я тебе…

– Это… это неправда, – выдавливает мальчик. – Никто из нас ничего бы вам не рассказал. Даже умирая. Можете бросить нас в Слондхейм – и все равно мы будем молчать.

– Я могу отправить тебя в Слондхейм, дитя, – вздыхает Шара. – Мне приходилось бывать в этой тюрьме. Она страшнее, чем ты думаешь.

– Мы вам ничего не расскажем. И не рассказали бы!

– Да, но он ведь был в полубессознательном состоянии… Не контролировал себя… Его можно понять. Что еще он нам расскажет? Если ты заговоришь, если расскажешь все как есть, тебе будет оказано снисхождение. Мы сделаем так, что ты вернешься домой, к маме. И забудешь все, как страшный сон. Но если ты не станешь сотрудничать…

– Нет, – отрезает мальчик. – Нет. Мы никогда… не буду я сотрудничать. Нас ждет награда!

– Какая?

Тут парнишка делает глубокий вдох – волнуется. И принимается что-то напевать.

– Это что?

Шара наклоняется поближе, чтобы расслышать.

Мальчишка поет:

– «На горе у камня, ждет нас там награда! Святая святых! На горе у камня, ждет нас там награда! Святая святых!»

– Твоей единственной наградой станут тюрьма и смерть, – отзывается Шара. – Твои товарищи умерли. Я видела их смерть. И ты видел. И что, наградили их? Получили они то, чего хотели?

– «На горе у камня, ждет нас там награда! Святая святых! – громче повторяет парнишка. – На горе у камня, ждет нас там награда! Святая святых!»

– А их семьи? Они получили награду? Их друзья – получили награду? Или у них и этого нет?

Но парнишка поет и поет одно и то же, как заведенный. Шара вздыхает, задумывается на мгновение – а потом выходит из комнаты.

* * *

– Ты мне нужен, боец, – говорит Шара.

Сигруд приоткрывает один глаз. Он сидит, скорчившись, в углу камеры. Рука перевязана, от крови его минимально отмыли. Но он не спит, Шара точно знает: вон трубочка попыхивает.

– Они тебя отпустят. Очень скоро, – поясняет она. – Я сумела этого добиться, несмотря на… потери в живой силе. Заложники все в один голос твердят, что ты вел себя как герой.

Сигруд равнодушно и презрительно пожимает плечами.

– Хорошо. А теперь скажи мне вот что. Мы с тобой говорили о наружном наблюдении и о том, чтобы нанять агентов через подрядчиков. Получилось?

Он кивает.

– Отлично. Мне понадобится помощь… мускулов, так скажем. Когда тебя отпустят, отправляйся за этой уборщицей из университета. Той, что мыла полы у Панъюя. Которая за нами тогда следила. Нужно было сразу это сделать, но мы были… заняты. Хватай ее и вези в посольство. Я хочу допросить ее лично. И я хочу, чтобы нанятые через твоих подрядчиков агенты установили наружное наблюдение за ее квартирой. Посмотрели, кто заходит, кто выходит. И все это нужно сделать до… – тут она смотрит на часы, – до шести вечера. И тебя не должны заметить. Действуй исходя из того, что за тобой и за ней следят. Понятно?

Сигруд вздыхает. Потом недовольно кривится, словно бы перебирая в уме альтернативы и постепенно приходя к выводу, что все равно никаких других планов на вечер не было.

– До шести, значит.

– Отлично.

– Недобиток, – выговаривает он. – Заговорил?

– Нет. И не заговорит. Так мне кажется.

– И что дальше?

Шара поправляет на переносице очки:

– Я попробую потянуть время, но обычными способами его не расколешь.

– И что дальше?

– Ну…

И она смотрит в угол камеры в глубокой задумчивости.

– Думаю, придется накачать его наркотиками.

Сигруд разом оживляется. Меряет ее недоверчивым взглядом. Потом улыбается:

– Что ж. По крайней мере повеселишься.

* * *

Шара стоит у двери камеры, внимательно разглядывая парнишку через смотровую щель. Потом переводит взгляд на часы: сорок минут. Мальчишка встряхивает головой, словно его знобит, потом берет чашку с водой и отпивает. Семь глотков. Маловато, было бы лучше, если бы его мучила жажда…

Мальчик все ниже и ниже наклоняется над столешницей, словно бы из него выпускают воздух. Шара снова смотрит на часы: вещество действует не то чтобы медленно, но хотелось бы побыстрее.

– Не самое завораживающее зрелище, как я понимаю.

Это подходит Мулагеш.

– Не самое, – соглашается Шара.

– Хм. Я слышала, что арестованный молчит.

– Молчит. Увы, мы имеем дело с фанатиком. Впрочем, это вполне ожидаемо. Не думаю, что он боится смерти. Его скорее беспокоит то, что произойдет после.

Парнишка в камере поднимает голову и упирается взглядом в стену. На лице – благоговейный ужас. И восторг. Тело его сотрясает легкая дрожь.

– Что это с ним? – хмурится Мулагеш. – Он что, псих?

– Нет, что вы. Впрочем, возможно и псих, конечно, учитывая характер его поступков. Но то, что мы наблюдаем, не болезнь, нет.

– А что же это?

– Это… не слишком обычный метод допроса. В Кивосе он популярен. Полезная штука, когда время поджимает. Хотя я бы не отказалась от четырех или пяти часов. Зато дешево и сердито. Нужны только темная комната, немного звуковых спецэффектов и… философский камень.

– Что?..

– Не прикидывайтесь цветуечком, госпожа губернатор, – говорит Шара. – Вам не идет.

– Вы что, наркотиками его накачали?!

– Да. Это сильный галлюциноген, кстати, здесь он в ходу, и давно. Его, правда, используют совсем не в рекреационных целях. Что понятно, учитывая характер его употребления.

Мулагеш ошалело смотрит на нее и не находит что сказать.

– Известны десятки легенд, описывающих, как люди принимали его, чтобы вступить в более тесный контакт с Божеством, – с отсутствующим видом продолжает Шара. – Расширение сознания, слияние с бесконечным – вот это все. Более того, оно увеличивало силу некоторых чудес: адепты Божеств принимали его для усиления чудесных способностей. Сильнодействующее вещество, ничего не скажешь. И при этом – всего лишь наркотик.

– Вы что, эту штуку при себе носите?

– Я посылала за ней в посольство, Питри ездил. Обычно я стараюсь создать у них впечатление, что они дома, с температурой, а вокруг – члены семьи. Или люди, притворяющиеся ими. Человек перевозбуждается и выкладывает все подчистую. Но я не уверена, что здесь будет то же самое: в тюремной камере бред может принять характер…

Парнишка ахает, смотрит на свою руку, потом на потолок. А потом хватается за голову и всхлипывает.

– …кошмара.

– Но это же пытка.

– Нет, – спокойно отвечает Шара. – Пытки я видела. Это даже близко не стояло. И потом, под наркотиком люди говорят… скажем, правду. А под пыткой – то, что вы хотите услышать. К тому же люди склонны считать этот метод допроса более щадящим. Хотя бы потому, что потом никто не может сказать с точностью, было это или нет.

– Как же хорошо, что я осталась в армии, – бормочет Мулагеш. – И не пошла в разведку. Как мерзко на душе-то сразу стало…

– Было бы еще мерзее, если бы мы не получали в ходе допросов информацию, которая позволяет спасти множество жизней.

– Выходит, мораль мы оставляем за порогом допросной камеры.

– У государств нет морали, – говорит Шара, по памяти цитируя тетушку Винью. – Только интересы.

– А хоть бы и так. Но все равно… вы – и это все… как-то не вяжется.

– Почему?

– Ну… Меня не было в Галадеше, когда разразился тот скандал с Национальной партией. Впрочем, новость и так повсюду разлетелась. Все, абсолютно все обсуждали эту историю. У всех на глазах блестящая карьера кандидата в премьер-министры рассыпалась в труху… Плюс еще эта попытка самоубийства партийного казначея – нет ничего постыднее, чем попытаться благородно уйти из жизни и потерпеть неудачу… Но больше всего обсуждали девушку, из-за которой все и случилось. Девушку, которая слишком сильно раскачала лодку.

Шара медленно смаргивает. Дальше по коридору стоят трое полицейских и разговаривают на повышенных тонах, причем все злее и злее.

– Все говорили: она не виновата, – продолжает Мулагеш. – Просто слишком молоденькая, вот и не разобралась. Сколько ей было – двадцать? Запальчивая, неопытная – не понимала еще, что некоторых коррупционеров трогать нельзя. Что в змеиное гнездо голыми руками не лезут.

Из кабинета выскакивает разъяренная секретарша и сердито призывает полицейских к порядку. Обменявшись злющими взглядами, те расходятся.

– Она следовала велениям сердца, – говорит Мулагеш, – а не разума. Ну и наворотила лишнего.

Шара смотрит на парнишку в камере: тот ерзает, готовясь то ли заплакать, то ли рассмеяться.

– Я всегда считала, – продолжает Мулагеш, – что та девушка – хороший человек, которому досталась поганая работа. Вот и все.

Мальчик откидывается на стуле и упирается затылком в стену. Глаза у него остекленелые, невидящие. Шара захлопывает смотровую щель.

Так, хватит.

– Простите, но мне пора, – говорит она, открывает дверь, проскальзывает внутрь и запирает ее за собой.

В жизни не была она так счастлива, заходя в тюремную камеру.

* * *

Парнишка пытается сфокусироваться:

– Кто здесь?

Шара успокаивает его:

– Тихо, тихо. Не волнуйся. Это я. Все хорошо.

– Кто? Кто это? – Он облизывает губы. Одежда его мокра от пота.

– Тебе нужно успокоиться и расслабиться. Ты выздоравливаешь.

– Правда?

– Да. Ты упал и стукнулся головой. Не помнишь?

Он напряженно щурится, силясь разобраться:

– Может быть… Мне кажется… я упал… на той вечеринке…

– Да. И мы поместили тебя в прохладное темное место. Чтобы ты успокоился. Ты перевозбудился немного, но теперь все будет хорошо.

– Правда? Со мной правда все будет хорошо?

– Конечно. Ты же в больнице. Просто полежишь здесь еще немного, на всякий случай.

– Нет! Нельзя, мне нужно идти! Я должен… – И он возится на стуле, пытаясь встать.

– Что ты должен сделать?

– Я должен вернуться к остальным.

– К кому? К твоим друзьям?

Он сглатывает и кивает. Дыхание становится частым и тяжелым. Перед глазами у него сейчас мелькают дрыгающиеся тени, взрываются кислотные цвета, проносятся холодные огни…

– Ну полно, куда ты пойдешь в таком состоянии? – повторяет она.

Он пытается ответить на вопрос:

– Н-нет… мне нужно… идти…

– Боюсь, ничего из этого не получится, – успокаивающе говорит она. – Ты нуждаешься в уходе и лечении. Но мы можем предупредить твоих друзей. Где их найти?

– Где? – растерянно переспрашивает он.

– Да. Где живут твои друзья?

– Они… они в другом месте. Это место из другого места. Мне… мне так кажется.

– Хорошо. А где находится это место?

Он трет глаза. А когда поднимает взгляд, Шара видит, что там лопнуло несколько сосудов.

– Где? – повторяет она.

– Это… это не такое место, как здесь. Оно… древнее. Где все так, как должно быть.

– Как должно быть?

– Да, как должно быть. Все должно быть так, как там.

– А как ты попадаешь в то место, где тебя ждут друзья?

– Трудно объяснить.

И он смотрит на лампу под потолком. Потом в сторону, словно ему больно смотреть на свет. А потом мямлит:

– Мир… он стертый. То есть истертый.

– В смысле?

– Он неполон. Город неполон. Есть места, где что-то стояло, а теперь пусто. Его забрали. Соединительная… – тут он мучительно морщит лоб, – …ткань. Но все это можно увидеть. Попасть туда. В то место. Если ты оттуда. Золото… закоптилось. Но все равно блестит. Жемчужина раскололась. Но город… все равно стоит. Он здесь… – и он стучит по груди… – он такой, как здесь.

– Значит, вот так люди исчезают?

Парнишка смеется:

– Исчезают? Какая… чушь…

Он находит саму эту идею настолько комичной, что едва не падает со стула.

Шара пытается зайти с другой стороны:

– Зачем ты пришел сегодня вечером на вечеринку?

– Сегодня вечером?

– Да.

– А… – и он обхватывает руками голову. – А вы уверены, что это было сегодня вечером? Это было так давно…

– Нет. Не давно. Всего-то несколько часов назад.

– Но я чувствовал, как сквозь пальцы утекали годы, – шепчет он. – Утекали, как ветер.

Тут он задумывается.

– Мы приходили за… металлом.