Спаси меня Кастен Мона

20

Руби

В субботнее утро я проснулась в шесть часов утра – и без будильника. Так всегда в мой день рождения. Я сплю беспокойно от одного предвкушения того, что для меня придумают родители. Мама работает в пекарне и приносит домой вкуснейшие в мире пироги, а папа готовит для нас праздничный обед и попутно с моей помощью или с помощью Эмбер украшает весь нижний этаж. Уже в семь часов я слышала внизу звуки их трудов и расписывала себе, что они там задумали. В конце концов, восемнадцать лет исполняется лишь раз в жизни.

Я прислушалась к себе, проверяя, не чувствую ли себя как-то иначе, но ничего такого не обнаружила. У Лин в августе такое было. По крайней мере, она так сказала, когда мы после гриль-вечеринки лежали в траве и смотрели на звезды.

Я повернулась на бок и взяла телефон. Джесс уже написала мне трогательную эсэмэс, и Лин еще в половине второго ночи оставила голосовое сообщение. Она тихонько спела песенку и пожелала всего самого лучшего. В конце Лин подчеркнула, что уверена: мы обе поступим в Оксфорд и она не может дождаться этого.

Одевшись, я села за стол и, чтобы отвлечься, стала листать ежедневник. Через неделю состоится вечеринка в честь Хэллоуина. Мне казалось, что я целую вечность занимаюсь подготовкой этого праздника. В пятницу утром поступили из типографии готовые афиши, и мы использовали очередное собрание, чтобы тут же развесить их по школе. Мои тревоги оказались напрасными. Никто мне ничего не сказал ни про Джеймса, ни про фото. Как раз наоборот, реакция была позитивной, и ректор Лексингтон прислал электронное письмо, что наше приглашение хвалили за дизайн специальные гости.

К тому, что теперь каждый в Макстон-холле знает мое имя, я пока еще не привыкла. Это так странно, что в столовой все с тобой здороваются и приглашают к себе за стол. Но я пыталась не показывать вида, что это меня смущает, и старалась вести себя как обычно – как будто мне совершенно безразлично внимание. Джеймс, в конце концов, поступает так же. Он делает вид, что его ничто не интересует. А я теперь знаю: это далеко не так.

Как бы сами собой мои мысли переключились на прошлый понедельник. Я это изменю. Как решительно звучал при этом его голос и как пристально он при этом на меня смотрел. Как будто в тот момент в жизни не было ничего важнее, чем убедить другого в том, что он говорит серьезно.

Я встряхнулась, чтобы выбросить из головы мысли о Джеймсе. Но когда мой взгляд после паузы снова прояснился, я вздрогнула. Джеймс.

Я записала его имя в ежедневнике. И даже сама не заметила этого! Меня бросило в жар, и я тут же полезла в пенал за корректором. Я уже хотела замазать его имя, как вдруг замерла над первой же буквой. Медленно отложив тюбик в сторону, я стала мягко водить пальцем по бумаге. По кончикам пальцев пробежали мурашки. Это плохой знак. Я не первый день задавалась вопросом, что же в этом такого. В конце концов, это ведь все еще… он. Но я не могла отрицать, что в нем что-то изменилось. При виде его уже давно во мне не вспыхивает гнев и недоверие, а вспыхивает что-то другое. Нечто теплое и волнующее.

И я поневоле улыбаюсь. Потому что рада его видеть. Потому что наслаждаюсь его присутствием. Потому что Джеймс находчивый и остроумный, и мне он кажется интересным. Потому что он как загадка, которую непременно хочется разгадать.

Никогда бы не подумала, что такое возможно, но… я больше не питаю отвращения к Джеймсу Бофорту. Скорее наоборот.

Внезапно дверь комнаты открылась, и вошла Эмбер. Я резко захлопнула ежедневник. Эмбер скептически посмотрела на меня, потом ее взгляд упал на ежедневник, как будто она в точности знала, что на его страницах написано что-то ужасно постыдное. Но в следующий момент она с улыбкой бросилась ко мне, чтобы поднять со стула.

– Я потрясена, что ты еще даже не сделала попытки спуститься вниз, – сказала она, продолжая тянуть за руку, хотя в этом уж точно не было никакой необходимости. Я вполне готова была идти за ней добровольно.

Мы вышли из комнаты, и я обняла ее за талию, чтобы крепче прижать к себе.

– Ты должна исполнять все мои желания.

Хоть я и была счастлива, но заметила, что к этому счастью примешалась грусть. Это мой последний день рождения, который я провожу здесь, с родителями и Эмбер. Как знать, где я буду через год. В Оксфорде ли? Вместе с Лин? Или совсем одна? И что, если я все-таки не поступлю – куда я тогда подамся?

Эмбер не позволила мне задержаться на этой мысли, потому что, когда мы свернули в гостиную, она громко объявила:

– А вот и именинница!

Я ахнула.

– Сюрприз! – закричала семья.

Я закрыла ладонью рот и почувствовала, как начали гореть глаза. Плачу я не часто, и если это вообще случается, то лишь когда я одна у себя в комнате – и никто меня не видит. Но при виде дедушки с бабушкой, тети и дяди, моего кузена и родителей, которые начали петь Happy Birthday, я не смогла сохранить самообладание.

Гостиная была чудесно украшена, папа и Эмбер в этом году превзошли самих себя. С потолка свисали белые и мятно-зеленые кисти, над столом была натянута гирлянда той же расцветки, а позади стола, на котором лежали подарки, в воздухе висели две мятно-зеленые, с металлическим отблеском надувные цифры, соответствующие моему возрасту.

Следующие полчаса прошли как в тумане. Все меня поздравляли, обнимали, спрашивали, как я себя чувствую, и, наконец, вручали подарки. От дяди Тома, тети Труди и Макса я получила том Моей геройской академии, серии манги, к которой присматривалась уже несколько месяцев, от Эмбер новые цветные ручки и наклейки для ежедневника, а от дедушки и бабушки – два учебника, которые стоят в программе чтения Оксфорда. Родители подарили мне наружный жесткий диск, который я хотела с тех пор, как мой ноутбук в начале года без видимых причин испустил дух и почти все файлы пропали.

– А это от кого? – спросила я, указывая на коробку, оставшуюся на столе.

– От твоего тайного поклонника, – ответила мама и игриво дернула бровями. Я с недоверием перевела взгляд с нее на папу. Он только пожал плечами.

– Это пришло по почте, – объяснила Эмбер.

– И отправитель не указан? – удивилась я, рассматривая черный картон, перевязанный синей лентой.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, когда мы и так знаем, от кого это, – вставила Эмбер.

– О боже, только не говори, что у тебя есть парень, – воскликнул кузен Макс, выпучив глаза.

Эмбер сказала «Да» в тот же момент, когда я закричала «Нет».

– Открой, – предложила Труди, заглядывая мне через плечо. Одной рукой она потянулась вперед, делая вид, что хочет дернуть за кончик банта. Я тут же отодвинула коробку, взяла ее и уселась с ней на диван.

Я стала медленно развязывать бант. Ужасное чувство, когда все взоры устремлены на тебя, и я грозно посмотрела на семью, чтобы они не таращились. К сожалению, это не подействовало. В гостиной наступила гробовая тишина. Я со вздохом подняла крышку.

В коробке лежала сумка. Затаив дыхание, я достала ее и поставила себе на колени. Она была из темно-коричневой, вощеной кожи, с регулируемым ремешком и двумя маленькими карманами под одним клапаном. Я осторожно раскрыла ее. Подкладка сумки была сделана из сине-зеленой клетчатой ткани, и отделения внутри с первого взгляда показались мне очень удобными. Есть отделение для ноутбука, несколько маленьких по бокам, на молниях, и главное отделение с узким кармашком посередине.

С такой сумкой я могла бы, без сомнений, завоевать мир. Я осторожно закрыла ее и погладила по дорогой коже. Тут я увидела то, чего не заметила с первого взгляда. На правом нижнем углу клапана стояли три буквы – инициалы: Р.Д.Б.

У меня перехватило дыхание. Я почувствовала себя как во сне, и охи и ахи семьи едва доходили до моих ушей. Я заглянула в коробку и на дне, устланном черной шелковой тканью, обнаружила карточку. Кремово-белую, с узким золоченым краем. На ней черными буквами было написано:

С днем рождения, Руби. – Д.

И больше ничего. Несмотря на это, во мне вскипело множество чувств, и они мурашками разбежались по всему моему телу. Я не знала, как реагировать, могла лишь таращиться на эту сумку, пока в глазах у меня вдруг не запрыгали цифры и знаки фунтов стерлингов. Это наверняка был самый дорогой подарок, который я когда-либо получала. Но вообще-то мне совсем не хотелось об этом думать.

Я не хотела размышлять и над тем, что означал тот факт, что Джеймс подумал обо мне и сделал такой подарок. Может, он увидел, что мой рюкзак того и гляди развалится? Или он узнал, что я уже несколько месяцев экономлю деньги, чтобы купить сумку на следующий год? Он что, пожалел меня?

Не знаю, и при мысли об этом начала кружиться голова.

– У молодого человека есть вкус и стиль, это очевидно, – вздохнула Труди.

– И деньги, – решительно добавил Макс.

– Не думаю, что он платил деньги за эту вещь, если его родителям принадлежит предприятие, которое изготовило ее, – заметила Эмбер.

– Друзья! – перебила мама и указала на обеденный стол, за которым был накрыт праздничный завтрак. – Оставьте Руби в покое и садитесь. – Она подошла ко мне, взяла с колен сумку, осторожно поставила обратно в коробку и потянула меня за руку, поднимая с дивана. Обняв за плечи, прижала к себе. – Нехорошо так говорить о подарке. Молодой человек думал о тебе, и это чудесный жест, за который мы должны быть благодарны. – Она постучала пальцем по моему носу: – А теперь иди задувать свечи.

Мы все пошли к столу. Уже десять лет у меня было одно-единственное желание, которое я мысленно загадывала, задувая свечи на именинном торте. Оксфорд. Однако в этом году в голове появилось другое слово, и мне пришлось остановиться, чтобы сосредоточиться.

– В восемнадцать лет можно загадать два желания, – мягко произнес папа. Я не заметила, как отец подъехал ко мне, пока он не погладил меня по спине. Он явно увидел на моем лице следы мысленной борьбы.

– Это точно, – подтвердила мама. – Это закон дня рождения.

К моим щекам подступил жар, и я отвернулась. Я не хотела анализировать, почему имя Джеймса было первым, о чем я подумала. Или почему я ловлю родителей на слове, закрывая глаза и задувая свечи.

Этот день рождения станет одним из лучших, какие когда-либо праздновали. После завтрака мы отправились гулять и сделали семейное фото в парке Гормси, для чего нам потребовалось чуть ли не десять попыток, потому что каждый раз кто-нибудь закрывал глаза. Днем пришла Лин, и мы со всей семьей играли в настольные игры и в Крокодила, и нам с Лин с трудом удалось в конце обыграть Макса и тетю Труди. Вечером папа с Эмбер устроили ужин из трех блюд, часть из которых он приготовил еще накануне. Мы долго сидели за столом, и я была поражена, как естественно Лин вписалась в наш круг. Кажется, ей не мешало то, что она не понимает некоторых вещей, в которые были посвящены только члены семьи. Зато она постоянно расспрашивала маму о ее работе в пекарне и долго беседовала с папой о его поперечном поражении спинного мозга. Как оказалось, дядя Лин тоже колясочник – информация, для меня совершенно новая. Я была удивлена, как непринужденно она подошла к этой теме, нисколько не смущаясь папиной инвалидности.

После того, как все разошлись, я была такой сытой и довольной, что вообще-то тут же могла уснуть. Но когда я натянула пижаму, мой взгляд упал на черную коробку, стоящую на письменном столе. Я подошла к ней. Немного помедлив, подняла крышку и достала сумку. Легким движением открыла оба клапана. Тщательно собрав из ящика стола все вещи, которые понадобятся в понедельник, я начала размещать их по кармашкам и отделениям сумки. Мне пришлось несколько раз перекладывать все по-новому, прежде чем я осталась довольна распределением вещей. После рюкзака, в который приходилось складывать все в одно большое отделение, это был настоящий рай. Тут даже маленький держатель для ручек есть, и я воткнула в него те, которые использовала чаще всего для ведения ежедневника.

Не знаю, представлял ли себе Джеймс, какую радость он принес мне своим подарком. Но теперь, глядя на сумку, я понимала, что никогда не смогу вернуть ее обратно. Я наклонилась, чтобы из левого наружного кармана достать телефон, который туда положила. Я помедлила не больше секунды, потом нашла номер Джеймса и нажала на вызов. Я поднесла трубку к уху и стала ждать. Пошли гудки. Они продолжались довольно долго. И когда я уже собралась сбросить звонок, он ответил.

– Руби Белл. – Прозвучало так, будто он ждал звонка.

– Джеймс Бофорт. – Если он называет меня полным именем, я тоже могу так делать. В отличие от прежних времен, когда его имя было почти ругательством, сейчас оно звучало совсем иначе. Гораздо лучше.

– Как ты, все в порядке? – спросил он, при этом я едва могла разобрать слова. На заднем фоне играла музыка, которая постепенно стала тише. Я попыталась представить, где он и что делает.

– У меня все превосходно. Я только что собрала вещи в новую сумку, – ответила я, водя пальцем по краю дорогой кожи. Шов абсолютно ровный.

– Она тебе нравится? – спросил он, и мне очень захотелось узнать, как он выглядит в этот момент. Во что одет. У меня в голове он запечатлен в школьной форме, потому что я почти не видела его в другой одежде, но сейчас я напряглась и попыталась представить Джеймса в черных джинсах и белой толстовке. В тот день перед нашим домом он выглядел как совершенно обычный парень. Не как наследник миллиардного состояния. Человечнее. Доступнее.

– Она чудесная. Ты ведь знаешь, что это было совсем не обязательно? – наконец произнесла я. Защелкнув застежки, я села за письменный стол, скрестив на столешнице ноги.

– Я хотел тебе что-нибудь подарить. И подумал, что для человека, который любит порядок так, как ты, «Джеймс» самый лучший выбор.

– Джеймс?

– Так называется эта модель.

– Ты подарил мне сумку, которую назвал собственным именем?

– Не я ее так назвал, а моя мать. Есть еще «Лидия». И несколько других моделей, носящих имена родителей. Но «Лидия» слишком маленькая для тебя, а «Мортимер» слишком велик. Кроме того, меня забавляет мысль видеть, как ты ходишь в школу с «Джеймсом».

Я поневоле улыбнулась.

– Ты всем своим друзьям даришь вещи фирмы отца? – спросила я.

Он на какое-то время замолчал, и я слышала лишь тихую музыку где-то на заднем плане.

– Нет, – наконец ответил Джеймс.

Больше он ничего не сказал.

Я не понимала, что это означает. Я просто не знала, что между нами, не говоря уже о том, чего я сама хотела бы. Я только чувствовала, что мне было невероятно радостно слышать его голос.

– Когда фирма перейдет тебе, придется назвать сумку моим именем, – выдала я, чтобы прервать тишину.

– Могу я доверить тебе одну тайну, Руби? – Голос у него вдруг стал хриплым и низким. Интересно, с кем он был, когда я позвонила. И отошел ли он в сторону, чтобы поговорить со мной?

– Ты можешь сказать мне все, что хочешь, – еле слышно произнесла я.

Возникла небольшая пауза, я слышала его шаги. Судя по звуку, он шел по дорожке из гравия. Потом шорох камешков исчез и музыку стало совсем не слышно.

– Я… вообще не хочу перенимать управление фирмой.

Будь он здесь, я уставилась бы на него с недоверием. А так мне ничего не оставалось, кроме как крепче прижать телефон к уху.

– Если честно, я бы и в Оксфорд не хотел, – продолжил он.

Мое сердце стучало так сильно, что гремело в ушах.

– А чего же ты тогда хочешь?

Он со смехом сделал глубокий вдох.

– Впервые за долгое время меня кто-то об этом спрашивает.

– Но это очень важный вопрос.

– А я и не знаю, что ответить. – Он замолчал на какое-то время. – Будущее всегда было предопределено, понимаешь? Хотя Лидия куда охотнее взяла бы на себя фирму, и у нее это получилось бы гораздо лучше. Она живет для нашего предприятия, но, несмотря на это, именно меня отец введет в управление. Я знал это всю жизнь и даже принял как данность. Но это совсем не то, чего я хочу. – Еще одна пауза, и затем: – К сожалению, у меня никогда не будет возможности узнать, что же это. Я не сам планирую свою жизнь, она давно в чужих руках: Макстон-холл, Оксфорд, фирма. Ничего другого не предусмотрено.

Я крепче схватила телефон, прижала его к уху, чтобы быть к Джеймсу как можно ближе. То, что он только что сказал, было, я предполагаю, самое честное, что я от него когда-либо слышала. Я не могла поверить, что он отважился это открыть. Что он доверил мне свою тайну.

– Родители всегда говорили, что мир открыт для меня. Что все равно, откуда я пришла и куда хочу. Они говорили, что я могу делать и позволить себе все, и нет такого желания, которое нельзя осуществить. Я считаю, каждый человек заслуживает мира, полного возможностей.

Он издал тихий, безутешный вздох.

– Иногда… – начал он и осекся, как будто не зная, не слишком ли много выдал о себе. Но потом все-таки продолжил говорить, набравшись мужества для еще большей честности: – Иногда возникает такое чувство, что я даже дышать не могу как следует, так все это угнетает.

– О, Джеймс, – прошептала я. У меня болело сердце за него. Никогда бы не подумала, что так велик гнет и так тяжелы его обязательства перед семьей. Он всегда производил такое впечатление, будто наслаждается всесилием и властью, которые ему дает фамилия. Но теперь в голове постепенно начал складываться страшный пазл: его напряжение всякий раз, когда речь заходила об Оксфорде, его стоическая мина, когда в Лондоне внезапно появились родители, и как его взгляд омрачался всегда, когда речь заходила о предприятии.

Я вдруг поняла это. Я поняла, почему он так вел себя в начале учебного года. Что стояло за детскими выходками и за позой «мне все безразлично».

– Этот школьный год… он последний, когда тебе не нужно брать на себя ответственность, – пробормотала я.

– Это мой последний шанс побыть свободным, – тихо согласился он.

Как бы я хотела ему возразить, но не могла. Так же, как не могла предложить никакого решения проблемы – его просто не было. Если приходится вступать в наследство, то недостаточно посидеть со своими родителями за столом и все обсудить. Кроме того, я уверена, что он уже рассмотрел все возможные варианты. И если я правильно понимаю Джеймса, он все равно сделает то, чего от него требуют родители. Он никогда не бросит семью в беде.

– Как бы мне хотелось сейчас быть рядом с тобой. – Эти слова сорвались с моих губ еще до того, как я успела подумать об их значении.

– А что бы ты сделала, если бы была рядом со мной? – бодро спросил он. В его голосе тотчас появился какой-то другой оттенок. Теперь голос звучал не отчаянно, а скорее… заигрывающе. Как будто он надеялся получить неприличный ответ.

– Я бы тебя обняла. – Не очень заманчиво, зато от всего сердца.

– Думаю, мне бы это понравилось.

Мы еще никогда по-настоящему не обнимались, и если бы он стоял передо мной, я бы не отважилась это сказать. Но с его мрачным голосом у самого моего уха, мне вдруг все стало казаться возможным. Я чувствовала себя отважной и печальной, нервной и счастливой – и все это одновременно.

– Ну что, хорошо прошел день рождения? – спросил Джеймс немного погодя.

– Да, – ответила я и начала рассказывать о том, как прошел день, какие подарки я получила и что вечером мы с Лин выиграли в Крокодила. Джеймс смеялся там, где было нужно, с явным облегчением, ведь тема разговора сменилась. Потом мы говорили обо всем подряд: о его выходных (скучно), о предстоящей работе по английскому (сложно, но выполнимо), о наших любимых музыкальных исполнителях и группах (моя: Iron & Wine, его: Death Cab for Cutie) и о любимых фильмах (мой: Хранители снов, его: Удивительная жизнь Уолтера Митти). Я узнала так много нового о нем. Например, у него была слабость к сетевым блогам, как у Эмбер. Джеймс рассказывал об одном блоге, посвященном путешествиям, который обнаружил недавно и где он, собственно, хотел прочитать всего одну определенную статью, но кончилось тем, что он пропустил заседание в офисе родителей, потому что на несколько часов застрял на записях о кругосветном путешествии и не заметил, как пролетело время. И то же самое произошло со мной сейчас. Не успела я оглянуться, как было уже три часа ночи, а я лежала в постели, сна ни в одном глазу, а в ушах все еще звучал голос Джеймса. Я смотрела на сложенную толстовку для лакросса, которая лежал на ночном столике.

И думала только о Джеймсе.

21

Руби

Стальной взгляд ректора Лексингтона прямо-таки сверлил меня, а я пыталась держаться тихо и не ерзать на стуле туда-сюда. Мне всякий раз казалось странным сидеть рядом с ним в кабинете. Его поза всегда одинакова: руки спокойно сложены на письменном столе, но смотрит он при этом острым как нож взглядом, как будто для него не составит проблемы пойти по головам, если это послужит на благо школы. Я бы никому не пожелала такого врага.

Сомневаюсь, что я когда-нибудь привыкну к еженедельным встречам с ним. Особенно если Лин бросит меня, как сегодня, потому что ей опять пришлось поехать в Лондон, чтобы поддержать маму на приеме в галерее.

Правда, есть и положительные стороны в том, что я сидела одна перед ректором Лексингтоном. По крайней мере, я могла высказать одно предложение, не боясь, что Лин будет непонимающе таращиться или пинаться под столом.

– Правильно ли я вас понял, мисс Белл? – спросил Лексингтон, немного подавшись вперед. Он смотрел прямо, наморщив лоб. – Вы хотите, чтобы я снял наказание с мистера Бофорта?

Я медленно кивнула:

– Да, сэр.

Он сощурился:

– А почему я должен это сделать, по вашему мнению? Срок еще не вышел.

– Он хорошо проявил себя, сэр, – сказала я. – На такое даже я не могла рассчитывать. Он предложил самые интересные идеи, и благодаря ему мы сможем вывести мероприятия Макстон-холла на новый уровень.

Лексингтон откинулся на спинку кресла, выдохнув.

Кажется, мысль ему понравилась. Всегда, когда речь шла об имидже школы, Лексингтон реагировал как сорока, заметившая что-то блестящее. Я решила немного надавить:

– Я думаю, Джеймс принесет больше пользы для школы в команде лакросса. Команда в нем нуждается. Роджер Кри хоть и хорош, но ему недостает опыта. Тренер Фриман тоже говорил об этом, когда мы брали его интервью для Макстон-блога.

Морщины на лбу Лексингтона стали глубже. Я прямо-таки видела, как он начал взвешивать в голове все ЗА и ПРОТИВ.

– И вы говорите это не потому, что парень строит вам козни и вы хотите от него избавиться? – скептически заявил он.

Я усмехнулась: знал бы Лексингтон, что все как раз наоборот. Я не хотела бы лишать нашу команду Джеймса. Что касается меня лично, то я бы каждую минуту своего времени проводила с ним.

Но после того, как я поняла, какое значение имеет для Джеймса этот последний школьный год, я не могла поступить иначе. Я просто обязана была поговорить с ректором Лексингтоном. Это единственная идея, пришедшая мне в голову, чем я могла помочь Джеймсу и снять с его плеч хотя бы часть груза – пусть и на короткое время. Кроме того, я это делала не только потому, что хотела для него особых условий, но и потому, что именно так все и было. Джеймс действительно сделал для нас многое, и это должно быть вознаграждено. Так он сможет хотя бы последний сезон играть в лакросс со своими друзьями и наслаждаться этим годом.

Во мне невольно зародился вопрос, что это значит для нас. В конце концов, мы ведь с ним теперь друзья. Или что-то вроде того. Будет ли он после этого проводить время со мной? Скорее всего нет. При этой мысли что-то больно сжалось в груди, но я изо всех сил попыталась это игнорировать. То, что я делаю сейчас для Джеймса, я делаю только для Джеймса, а не для себя.

– Мисс Белл? – Ректор Лексингтон вернул меня в реальность, и я не сразу вспомнила его вопрос.

Я отрицательно помотала головой:

– Ни в коем случае, сэр. Я действительно думаю только о благе школы. Он нам помог, а теперь должен снова поддерживать свою команду. Такое сокрушительное поражение, как в эту пятницу, мы больше не можем себе позволить, если не хотим потерять наше доброе имя.

Этим я попала в самое яблочко. Серые глаза Лексингтона вспыхнули, а плечи разом напряглись.

– Я понимаю. – Он кивнул, и я невольно задержала дыхание. – Хорошо. Мистер Бофорт может преждевременно прекратить свою работу в организационном комитете и снова играть в лакросс. – Облегчение так и растеклось по моим венам, а с ним и предвкушение реакции Джеймса, когда я сообщу ему эту новость. Я уже начала благодарно улыбаться, но Лексингтон предостерегающе поднял палец: – Но только со следующей недели, после праздника. Я не хочу рисковать: он может опять что-нибудь устроить, чтобы опозорить школу.

Улыбка так и сползла с моего лица.

– Разумеется, сэр.

– И пока что держите это при себе. – Он поднял трубку телефона, нажал одну кнопку и проворчал в микрофон: – Пригласите ко мне, пожалуйста, тренера Фримана.

Я нерешительно замерла на стуле. Я не знала, отпустил директор меня или еще что-то хочет сказать, но он вдруг поднял взгляд, нахмурился и сделал движение рукой, которое я поняла как знак покинуть кабинет.

Я не преувеличивала, когда говорила Лексингтону, что нашей вечеринкой Хэллоуина мы выведем мероприятия Макстон-холла на новый уровень. Когда наконец наступил этот день, мы заканчивали последние приготовления и уже начали подходить гости, у меня было такое чувство, что с души свалился огромный камень. Вечеринка удалась. Более того, она прошла даже лучше, чем я надеялась.

Декорации, организованные Джессалин и Камиллой, выглядели чудесно. В вестибюле Уэстон-холла они повесили витиеватые винтажные рамы со старинными семейными портретами, а также несколько больших зеркал, освещенных под разным углом. Прозрачные черные скатерти и кружевные салфетки украшали буфет и столы, которые мы расставили для гостей вокруг танцпола. Повсюду в помещении была натянута паутина и висело больше пятидесяти световых гирлянд с лампочками в форме мерцающих свечей. Мы решили не включать люстру, а вместо нее расставили на столах и подоконниках большие серебряные подсвечники, которые давали хотя и не так много света, зато атмосфера была призрачнее и таинственней.

Между тем зал заполнился людьми, и чуть ли не все столы были заняты. Ректор Лексингтон как раз говорил официальную приветственную речь, которую Лин, я и остальная команда слушали у края шведского стола. Когда он похвалил нас за хорошую организацию, Камилла сделала шаг вперед и помахала публике, как будто была королевой. Мы с Лин переглянулись и безуспешно попытались подавить ухмылки.

Правда, должна признаться, что мы все сегодня выглядели по-королевски. На мне было платье из архива фирмы «Бофорт», Камилла облачена в абрикосовый вечерний наряд, чудесно оттенявший цвет ее лица. На Джессалин было длинное розовое платье со шлейфом, а на Лин – кобальтово-синее, а это как раз официальный цвет нашей школы, и я неизбежно задумалась, случайно это или намеренно. Парни тоже выглядели сказочно. Дуглас одет в скромный костюм песочного цвета, но того же кроя, что и тот, в котором Джеймс красовался на плакате. А Киран… Киран в цилиндре, в черном костюме с жаккардовой жилеткой и бежевым галстуком, как будто он и впрямь явился сюда из другой эпохи.

Когда ректор Лексингтон в заключение поблагодарил нас, Киран приподнял цилиндр и слегка поклонился. На сей раз я старалась не встретиться глазами с Лин, а то бы мы обе покатились со смеху.

Я была на взводе. Причина крылась то ли в том, что до сих пор все шло гладко и вечеринку уже сейчас можно было назвать успешной, то ли в страхе, что все-таки произойдет что-то непредвиденное, не знаю. Я то и дело нервно оглядывала зал.

– Придет еще, придет, – шепнула на ухо Лин.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, – так же тихо ответила я. И соврала. Я прекрасно знала, кого она имела в виду.

Джеймс пока не появился. Не было также ни его друзей, ни Лидии, зато были родители, они входили в родительский комитет. Отсутствие Джеймса больно ранило меня, и хотя я не шла на поводу у паники, возникло чувство, будто исчезла важная часть вечеринки – ведь он, в конце концов, так же, как и мы, усердно работал над тем, чтобы праздник удался.

После речи Лексингтона зал разразился аплодисментами, а мы заняли позиции. Мы с Лин встали к еде, чтобы следить за шведским столом, Джессалин, Камилла, Дуглас и Киран вместе с несколькими членами театральной группы отправились на танцпол. Заиграла музыка, и пять пар слаженно исполнили серию па, казавшихся безумно сложными. Я порадовалась, что мои доводы – кто-то должен и о гостях позаботиться – оказались убедительными и мне не пришлось участвовать в танце.

Ведущей парой выступали Киран и одна девочка из театральной группы, которую я не знала. Они провели за собой остальные пары до конца танцпола, а там разделились – и девочки выстроились в ряд напротив мальчиков. Они ходили по диагонали мимо друг друга и сделали круг, пока не встретились в середине и снова не встали в пары. Все внимание зала было приковано к ним, гости смотрели на танец как завороженные.

Как раз в этот момент распахнулась двустворчатая дверь Уэстон-холла. Некоторые повернули головы в сторону входа, и из-за этого Киран с партнершей запнулись в танце. Я посмотрела в сторону двери. Сердце забилось сильнее.

В зал вошли Джеймс и его компания, один лучше другого. Джеймс был одет в костюм «Бофорт», но и остальные выглядели шикарно, ни пуговица, ни шелковый платок не сидели криво. Лидия была одета в чудесное платье серебристого цвета. Для такой прически, я думаю, ей несколько часов пришлось просидеть неподвижно. Все выглядели превосходно, как будто сбежали из фильма про Викторианскую эпоху. Когда они шли мимо танцпола к шведскому столу, на их лицах отчетливо отражалось все, что они думают по поводу вечеринки. Сирил морщил нос, а румяные щеки Рэна выдавали, что он уже выпил перед тем, как явиться сюда. Черные глаза Кеша равнодушно скользили по залу и по гостям. Увидев меня, он помрачнел и мгновенно отступил подальше от Алистера. Это выглядело как рефлекс, и Алистер сердито нахмурился.

Джеймс шел ко мне, и я не могла на него наглядеться. Хотя я видела его в последние недели в этом костюме на бесчисленных плакатах, действительность вышибла из меня дух – как в первый раз в Лондоне. Когда он наконец остановился передо мной, сердце неровно забилось.

– Ну? И как идут дела? – спросил он с легкой усмешкой на губах. Он держался так, будто не опоздал на вечеринку на целый час.

– Превосходно, – ответила Лин. Кажется, я слишком долго таращилась на Джеймса.

Джеймс кивнул:

– Это хорошо.

– Я надеюсь, будет лучше, чем на последнем празднике. Иначе мы сейчас же уйдем, – заворчал Сирил.

– Не делай вид, что ты слишком хорош для нашей вечеринки, – сказала Лин сквозь зубы. Я ошарашенно посмотрела на нее.

– Я не только делаю вид.

При этих словах щеки Лин залила краска гнева:

– Да ты и впрямь…

– Эй. Мир, ребята. – Голос у Джеймса тихий, но твердый. Он посмотрел на Сирила, после чего тот отвернулся от Лин и пошел к Рэну, который остановился чуть поодаль от нас, и ему в стакан наливали крюшон.

Одного слова Джеймса достаточно – и такой, как Сирил Вега, смолкнет. Мне все еще временами кажется жутковатым, какой властью обладает Джеймс в этой школе.

Как ни в чем не бывало он повернул к себе какой-то кусочек еды. Поднес его к носу и внимательно обнюхал, прежде чем сунуть в рот. Проглотив, он сказал:

– Гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Я закатила глаза:

– Ты же сам и предложил эту кейтеринговую фирму.

Он улыбнулся и окинул меня взглядом. Стало жарко, когда я заметила, как поменялось выражение его лица и насмешливая улыбка превратилась во что-то более нежное, более честное – в улыбку, которая, судя по всему, предназначена только мне.

– Ты очень хорошо выглядишь.

В животе появилось трепещущее чувство.

– Ты ведь уже видел это платье.

– Это не отменяет того факта, что ты в нем очень красивая.

– Большое спасибо. Ты тоже прекрасно выглядишь. – Я разгладила платье, хотя на нем нечего было разглаживать и поправлять. Джеймс вдруг встал передо мной, склонился в легком поклоне и подал руку. Я обернулась к его друзьям, но те, кажется, как раз были заняты тем, что незаметно переливали алкоголь из фляжки в стаканы. И только Лидия смотрела на брата со странным выражением в глазах. Я снова повернулась к Джеймсу.

– Что ты делаешь? – спросила я с жаром.

– Не окажете ли вы мне честь и не станцуете ли со мной?

Я сделала усилие, чтобы не рассмеяться.

– Есть причина, по которой я не участвую в открывающем танце и даже не репетировала, Джеймс. Я не умею танцевать – по крайней мере, так хорошо, как они.

– В те времена считалось очень невежливым отказаться от приглашения на танец, Руби Белл.

– Тогда прости, пожалуйста, мою невежливость. К сожалению, кому-то надо присматривать за шведским столом.

Джеймс выпрямился и сделал два шага к Лин. Он что-то шепнул ей на ухо, рассмешив. Она кивнула и сделала отгоняющий жест рукой. Джеймс снова подошел ко мне и подставил локоть:

– Лин говорит, что она за всем тут присмотрит.

Немного помедлив, я взяла его руку. Бросила через плечо сердитый взгляд на Лин, она пожала плечами, извиняясь, а Джеймс повел меня танцевать. Я не успела заметить, что танец уже закончился и все больше пар в викторианских нарядах потянулись к танцполу. И когда я теперь осматривалась кругом, то и впрямь казалось, что мы совершили путешествие во времени.

Оркестр потихоньку заводил новую песню, мягкую, но ритмичную мелодию, которая медленно заполняла весь зал. Джеймс взял одну мою ладонь в свою, а вторую положил себе на плечо. Он повел меня на пару шагов в сторону, раскачивая нас назад и вперед, затем сделал два шага назад и один шаг влево, а я следовала за ним, не сводя при этом глаз со своих ступней, вернее, с подола длинного платья.

– Не смотри вниз, – тихо сказал он.

Нехотя я подняла глаза. Джеймс выглядел так, будто с рождения только и делал, что танцевал на балах. Что, вероятно, могло быть правдой. Все-таки лучше бы я поучаствовала в репетициях, или хотя бы посмотрела пару уроков в Интернете, или потренировалась с Эмбер.

Джеймс вдруг наклонил голову, прижавшись губами к моему уху.

– Расслабься, – шепнул он.

Легко сказать. Но я пыталась. Я пыталась ослабить напряжение в руках и не так судорожно следить за тем, чтобы делать правильно все шаги. Я отпустила мысли и расслабилась – в точности как себе представляла, когда мы в первый раз примеряли костюмы.

Джеймс подхватил танец. Он мягко вел меня по паркету, и я чувствовала себя так, будто воспарила. Интересно, нам еще когда-нибудь представится случай потанцевать? Что произойдет, если я скажу, что с этого дня он больше не обязан участвовать в наших заседаниях?

Хотя я вообще не хотела этого, я вдруг почувствовала тяжесть в груди. Я пыталась игнорировать это, но тяжесть становилась все более гнетущей, чем дольше я думала о том, что после этого вечера будет между Джеймсом и мной.

– Что случилось? – спросил он и испытующе прищурил глаза.

– Я должна тебе что-то сообщить.

Бирюзовый взгляд Джеймса остановился на мне, он смотрел выжидательно и терпеливо, хотя я и видела искру подозрения.

– Я думала о том, что ты сказал в день моего рождения. Что это твой последний год, и потом… – Я откашлялась и почувствовала, как Джеймс вдруг напрягся. – Ну, в общем, я поговорила с ректором Лексингтоном. Мы сошлись на том, что тебе пора вернуться к тренировкам.

Его движения на какой-то момент стали медленнее, и он продолжил танец, как будто только заучивал хореографию.

– Что? – просипел он. Голос у него сразу охрип. Голос – это то, что всегда его выдает. Взгляд остается твердым, осанка прямой, а движения уверенными – но голос отказывается в этом участвовать. Если Джеймса что-то задело за живое, это сразу заметно по голосу. Так и сейчас.

– Я считаю, ты действительно круто вписался в команду и много привнес в обсуждения. И Лексингтон оценил твои старания. – Моим расслабленным тоном я хотела вообще-то добиться того, чтобы атмосфера между нами разрядилась, но произошло как раз наоборот. Глаза Джеймса потемнели, и в следующий момент он притянул меня к себе – теснее, чем полагалось в Викторианскую эпоху. Но танцпол был полон, и все танцующие заняты самими собой, так что никто не обратил на нас внимания. На нас и на тот факт, что Джеймс свирепым взглядом вышиб из меня дух.