Спаси меня Кастен Мона

30

Руби

– Сказала бы раньше. – Джеймс провел пальцем вдоль моего позвоночника, и меня охватила дрожь.

– Зачем?

Я лежала головой на его груди и рассеянно поглаживала жесткий пресс. Наши ноги переплелись, и мы все еще были голые, правда, Джеймс набросил на нас одеяло.

– Я был бы тогда осторожнее, – забормотал он и прижался губами к моим волосам.

– Я думаю, тебя бы это отпугнуло, и ты бы сбежал.

– Не сбежал бы. Я просто был бы осторожнее.

Я запрокинула голову и посмотрела ему в лицо. Между бровями у него пролегла вертикальная складка, придав озабоченный вид.

– Но я не хотела ни осторожности, ни нежности.

Уголок его губ слегка приподнялся, и в глазах появился темный блеск. Но исчез он так же быстро, как и появился.

– Может, я бы подумал о смене локации. Нельзя терять девственность в комнате общежития на скрипучей кровати.

Я возмущенно приподнялась. На долю секунды взгляд Джеймса остановился на моей груди, но потом он сразу же перевел его.

– Эй! Если уж терять девственность, то где же еще, как не в Оксфорде.

Он, смеясь, покачал головой. В следующую секунду придвинулся ближе, пока я не упала на него. Он обнял меня и прижал к своему горячему телу.

– Ты сумасшедшая, Руби Белл.

Разве что чуточку, мысленно поправила я.

Но все ощущалось очень правильно. Джеймс и я – может, для нас это никогда не будет просто, и, может быть, отец Джеймса и впредь станет делать все для того, чтобы я исчезла из жизни его сына, но я готова бороться за Джеймса. То, что возникло между нами, – нечто особенное. Отныне я знаю это, и по тому, как он смотрит на меня и как дотрагивается, я вижу, что он чувствует то же самое. У нас все получится. Еще никогда и ни в чем я не была так уверена.

– А как это было у тебя? – спросила я немного погодя, не глядя ему в глаза.

– Хм?

Я была сосредоточена на узоре, который чертила на его животе.

– Я имею в виду… как у тебя было в первый раз?

Он шумно выдохнул, и его живот просел у меня под рукой.

– Тебе в самом деле интересно?

Теперь я все-таки подняла на него глаза:

– Конечно.

– О’кей. Мне стукнуло четырнадцать, я был пьян и опозорился.

– Четырнадцать? – О боже, звучит так, будто у него уже четырехлетний опыт. Лучше мне не думать о том, со сколькими девушками он переспал, чтобы быть настолько хорошим в сексе.

– Я поспорил с Рэном. Это длилось минуты две и нисколько мне не понравилось.

– Тогда ты не слишком подходящая персона, чтобы раздавать советы об удачной дефлорации, – тихо заметила я.

– Надеюсь, тебе твой первый раз понравился больше.

Я поцеловала его в грудь.

– Уж это точно.

Я не понимаю, как, но для меня было совершенно естественно лежать с ним здесь. Как будто я на своем месте. Я уже много недель не чувствовала себя так хорошо, и даже эта легкая, пульсирующая боль между ног не тяготила. Я действительно так думала: это было превосходно. И я не могла бы представить себе лучшего места и лучшего момента для этого.

– Сегодня утром ты казалась совершенно потерянной, – вдруг сказал Джеймс, разом погасив мою эйфорию.

– Собеседование прошло просто отвратительно, – пролепетала я.

Его губы касались моего лба.

– Преподаватели идиоты. Я думаю, это у них такой прием – намеренно ставить абитуриентов в тупик. Ты наверняка была крута. – Он говорил это с такой уверенностью, что я почти в это поверила. Но только почти.

– На самом деле нет. На один вопрос я ответила абсолютно неправильно. Я сразу заметила, что им не понравилось то, что я ответила.

– Почему?

Я поведала ему о своем провале утром.

– Как я уже сказал, это у них такой прием, я даже не сомневаюсь. Не думай об этом. Если уж ты не поступишь в Оксфорд, то кому тогда поступать?

Сама я была далеко не так в себе уверена, но как приятно вообще с кем-то говорить об этом. Прежде всего, потому, что Джеймс знал, как много для меня значит Оксфорд.

– Спасибо тебе за эти слова.

Вместо ответа он поцеловал мои губы. Мне стоило особых усилий не потеряться в пространстве, а поднять голову и спросить:

– А как у тебя прошло?

Он пробормотал что-то невнятное, и на лице опять возникло то выражение, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила о фирме, об Оксфорде или о его будущем. Безнадежность, вот как можно описать это выражение. И от этого стало больно.

– Поговори со мной, – пролепетала я.

Джеймс ответил мрачным взглядом. В конце концов он сдался и набрал в грудь воздуха.

– Я знаю, что Оксфорд для тебя важен, поэтому мне трудно говорить об этом именно с тобой, но… Я этот здешний цирк нахожу абсолютно дурацким.

Я старалась не чувствовать себя задетой. Не у всех одинаковые мечты и цели. То, о чем говорил Джеймс, не имело никакого отношения ко мне, а только к нему самому.

– Когда я был утром на собеседовании… Я просто пропускал все это мимо себя. Как черно-белый фильм, который прокручиваешь вперед и в котором ты единственный, кто не суетится и не двигается с места.

– Если ты действительно не хочешь здесь учиться или взять на себя фирму родителей, то чего бы тебе хотелось делать больше всего?

Он покачал головой, и я заметила панику.

– Вот только не спрашивай.

– Почему же нет? – Я гладила его по щеке и чувствовала, какая шершавая у него кожа. Проступала щетина, которую утром он уже наверняка сбривал. При этом Джеймс, я уверена, неотразим с темной дымкой волос.

– Ты была права, когда говорила, что я сам не знаю, чего хочу от жизни. Я вообще не задумывался о том, что бы мог делать, потому что, если я разрешу себе мечтать, будет только тяжелей.

Он все еще думал, что у него нет шанса самому решать, как должна выглядеть жизнь. Да и как он мог думать иначе, если его ждало наследство, которое ляжет на плечи тяжелым грузом.

– Мечты важны, Джеймс, – прошептала я.

– Тогда ты и есть моя мечта.

У меня на миг перехватило дыхание, но я быстро поняла, что это была лишь вялая попытка отговориться и не реагировать на то, что я сказала.

– Это не работает, к сожалению.

Он криво усмехнулся:

– Да было бы и слишком просто к тому же.

– Чего же тебе хотелось бы? Что тебя больше всего воодушевляет?

Над этим ему пришлось некоторое время думать. Я почувствовала, как он вдруг напрягся, и поцеловала его в грудь, как бы говоря, что все хорошо и что ему не надо торопиться.

– Я спорт люблю, – начал он издалека. – И литературу. Искусство. Хорошую музыку. О, и острую еду. Острую азиатскую еду, если уж быть точным. Я бы поехал в Бангкок и все там перепробовал на уличных торговых точках.

Я улыбнулась, уткнувшись в его кожу:

– Наподобие жареной саранчи?

– Вот-вот. – Напряжение медленно отступало.

– Но все это вроде бы из области возможного.

– Это вещи, которые люди предпринимают в отпуске. Это не может рассматриваться как жизненная цель.

Я наглаживала нежные круги по его животу.

– Это только начало. Ты можешь все это делать, когда перестанешь стоять на пути у самого себя.

Джеймс ничего не ответил.

Мне в голову пришла одна идея. Я решительно встала и начала искать на полу свое белье. Оно находилось рядом, отброшенное не так далеко, и я влезла в трусики, а потом в бюстгальтер. Я увидела на стуле у письменного стола серую толстовку Джеймса. Надела ее и стала осматривать стол.

– Что ты делаешь? – спросил Джеймс. Я взяла черную записную книжку с тисненой витиеватой буквой «Б» и ручку перед тем, как повернуться к нему. Он тоже встал и начал натягивать боксеры.

– Мы сейчас напишем список, – ответила я и забралась с записной книжкой в постель.

Джеймс посмотрел вопросительно. Я похлопала по кровати, показывая ему место рядом с собой. Постель была еще теплая, и запах Джеймса окружал нас. Недоверчиво поглядывая на меня, он медленно приблизился. Матрас просел под его тяжестью, когда он сел рядом.

Я перелезла через него и включила ночник у кровати. Затем раскрыла на коленях записную книжку.

– Всякий раз, когда мне плохо, я составляю списки. Это мне еще в детстве помогало сохранять ясную голову. Даже если все проходило не так уж гладко, – объяснила я. – Я нахожу себе вдохновляющую цитату или помечаю вещи, которые непременно должна сделать или которые впоследствии хочу изменить в мире. – Я подняла ручку вверх. – Обычно я использую разноцветные ручки, но уж обойдемся тем, что есть.

Недоверие в его взгляде растаяло, и он улыбнулся.

– Ты хочешь сделать такой список для меня?

Я кивнула:

– Может, он тебя тоже замотивирует.

Он посмотрел на пустую страницу записной книжки и наконец кивнул:

– О’кей.

Улыбаясь, я начала писать. Наверху посередине витиевато вывела: Сделать. Подчеркнула этот заголовок волнистой линией. Потом написала: 1. Поехать в Бангкок. Выжидательно посмотрела на Джеймса:

– Что напишем дальше?

Он задумчиво потер подбородок.

– Это может быть все, что угодно, – напомнила я ему.

– Я хотел бы играть в лакросс, – наконец тихо произнес он.

– О да, – пробормотала я и записала второй пункт списка. Рядом нарисовала маленькую клюшку для лакросса и трико Джеймса с номером 17. Когда я снова подняла глаза, то заметила в его взгляде такую теплоту, что у меня перехватило дыхание.

– Так, что дальше?

Ему опять потребовалось время, чтобы подумать. Я не хотела его торопить и терпеливо ждала.

– Больше читать, – сказал он. – Выйти за рамки программных произведений.

– А что ты обычно читаешь?

– Специализированную литературу, которую дает отец. Биографии успешных предпринимателей. – Он нахмурился. – Но есть ведь и много другого. Например, я хотел бы попробовать прочитать мангу. – Он многозначительно улыбнулся мне.

– Я могла бы тебе составить рекомендательный список, – сказала я, отвечая на его улыбку.

– Я бы все из него немедленно прочитал.

Я ухмыльнулась и написала: 3. Больше разножанровых книг.

– Что еще?

Джеймс сглотнул.

– Я хотел бы, конечно, заниматься чем-нибудь профессионально, тем, что осуществимо. Я не знаю, что бы это могло быть и возможно ли это вообще, но… – Он пожал плечами. Такое впечатление, что он пытался сказать больше, но не разрешил себе этого. Я отложила ручку и обняла его. Нежно погладила большими пальцами теплую кожу и наклонилась, чтобы поцеловать. Он закрыл глаза и тихо вздохнул.

– Все возможно, Джеймс, – прошептала я и снова ровно села. Взяла ручку и написала: 4. Найти область для профессиональной реализации. После этого задумчиво посмотрела на свой труд.

– Не хватает еще одного пункта, – сказал Джеймс и забрал у меня записную книжку, ручку и начал что-то писать. – Готово, – пробормотал он, держа результаты своей работы перед собой.

Я подползла вплотную к нему, так что наши голые бедра соприкоснулись, и прочитала то, что он написал.

5. Руби.

Я замерла, глядя то на список, то на Джеймса.

– Когда ты со мной, возникает такое чувство, что я могу все, – сипло признался он. – Поэтому, если этот список сделает меня счастливым, ты точно должна быть в нем.

Я не знала, что сказать. И только забралась к нему на колени и обвила руками шею. Мы вместе упали на подушки, слившись губами и держа в руках его мечты.

31

Джеймс

Самой лучшей ночи моей жизни когда-нибудь суждено было закончиться. Мы с Руби пытались продержаться, но в четыре часа утра все же заснули, чтобы спустя три часа вскочить в испуге, что мы проспали и что родители уже ждут ее под дверью. К счастью, это была ложная тревога, но и времени у нас все равно осталось не так уж много.

Мне оказалось непостижимо тяжело отпустить Руби в ее комнату. Я не хотел с ней расставаться, то и дело привлекал к себе и целовал так, будто больше не увижу по меньшей мере месяц. При том что уже сегодня утром мы должны были увидеться в школе, а может, и вечером, если мне удастся улизнуть из дома. Шансы очень даже благоприятные: то, что меня пригласили в колледж Св. Хильды, было для моего отца равносильно оскорблению. Он даже предлагал, чтобы мы с Лидией поменялись местами, потому что она получила приглашение в Баллиол. Такие слова, как «позор» и «бестолочь», все еще не давали мне покоя. Я не думаю, что ему будет интересно, как прошли собеседования.

За мной приехал Перси. Он взял у меня чемодан и поместил его в багажник «Роллс-Ройса», потом мы заехали за Лидией. Водительская ширма была поднята, громкоговоритель отключен. Кажется, у него не осталось сил со мной беседовать. А мне это оказалось только на руку, и я мог еще раз посмотреть список Руби. Не знаю, насколько реалистично то, что в нем стоит, но он хотя бы напоминал мне о вчерашней ночи.

Я надел серую толстовку, которую утром носила Руби, и приятный запах окутал меня. Было чувство, что и на языке все еще остался ее вкус, и я покрылся гусиной кожей, вспоминая, как она стонала мое имя. Я непременно хочу все это повторить. И лучше всего немедленно.

Лидия, сев в машину, сразу заметила, что во мне что-то изменилось. Прищурившись, она осмотрела меня сверху вниз и снизу вверх. Потом по ее лицу расползлась понимающая ухмылка:

– У тебя такой вид, будто ты провел веселую ночь.

Она слишком хорошо меня знает.

Я снова сложил листок со списком и сунул его в портмоне. Он заменил там карточку с надписью «да пошел ты», которую я порвал и выбросил еще в общежитии.

– Я получу какие-нибудь подробности?

Вопрос удивил. Хотя Лидия недавно и рассказала мне про мистера Саттона, мы все-таки были не настолько откровенны друг с другом по части личной жизни.

Я посмотрел на нее с недоверием:

– С каких это пор тебе интересно, чем я занимаюсь ночами?

Она пожала плечами.

– С тех пор, как ты обжимаешься с Руби.

Слово «обжимаешься» показалось мне совершенно неподходящим для того, что было между мной и Руби.

– Во-первых, кто сказал, что я провел ночь с Руби? И во-вторых, ты ее терпеть не можешь.

Лидия закатила глаза.

– Во-первых, я не дура. А во-вторых, она мне нравится, если она нравится тебе. Очень просто.

– Это хорошо. Поскольку я думаю, что в будущем ты будешь видеть ее не только в школе.

Лидия раскрыла рот.

– Ты это серьезно?

Я ничего не мог поделать с улыбкой, которая расползлась по моему лицу. В следующий момент Лидия хлопнула меня по руке:

– Не верю! Джеймс!

– Что такое?

– Если папа об этом узнает, то свихнется, – сказала она, мотая головой. Ее рука теперь лежала на моем предплечье. Лидия нежно пожимала его. – Но выглядишь ты счастливым. Я рада за тебя.

Я не знал, что это будет именно так. Я не знал, каково это – быть влюбленным. И что одна только мысль о Руби заставит мое сердце биться чаще. Мне так хотелось приказать Перси, чтобы он ехал прямиком к ней, потому что я боялся не выдержать без нее больше ни секунды.

– А что это, собственно, с Перси? – неожиданно спросила Лидия, как будто прочитав мои мысли. Она говорила, понизив голос и кивнув в сторону кабины.

– Понятия не имею.

– Он меня даже не спросил, как все прошло, – пробормотала она.

– Можешь рассказать мне, – предложил я, но Лидия поморщилась.

– Ты такой странный, когда влюблен.

Я только скорчил гримасу.

Остаток пути мы провела в согласном молчании. Лидия смотрела в свой телефон, а я в окно и думал о минувшей ночи. Когда мы приехали, я обошел машину, чтобы помочь Перси с чемоданами. Он остановил меня движением руки и строго осек.

– Идите в дом, мистер Бофорт. – Так резко последний раз он разговаривал со мной, когда мне было семь и я пролил колу на новое заднее сиденье. Перси смотрел то на меня, то на Лидию, потом тяжело сглотнул и повернулся к чемоданам. Мы с Лидией растерянно переглянулись и поднялись по ступеням к двери.

– Что это с ним? – прошептала Лидия, хотя он уже давно нас не слышал.

– Понятия не имею. Ты разговаривала с папой со вчерашнего дня?

Она отрицательно помотала головой, и я, открыв дверь, вошел вместе с ней в холл. Лидия положила сумку на столик возле двери; тут Мэри, одна из наших домработниц, вышла в холл. Увидев нас, она побледнела. Я не успел поздороваться, как она развернулась и убежала в сторону гостиной. Мы с Лидией опять переглянулись. Вместе пошли по холлу в ту комнату, куда убежала Мэри.

У камина расположился папа. Он сидел к нам спиной, но я видел, что в руке у него стакан со светло-коричневой жидкостью, хотя время было даже не обеденным. Огонь в камине тихо потрескивал, и Мэри что-то пробормотала ему перед тем, как снова исчезнуть.

– Папа? – окликнул я.

Он повернулся, лицо его привычно не выражало никаких эмоций. Несмотря на это, меня охватило недоброе предчувствие, когда я заметил круги у него под глазами.

– Садитесь. – Он указал рукой на диван, обитый зеленым бархатом, а сам пошел к креслу рядом.

Я не хотел садиться. Я хотел знать, что тут, черт возьми, произошло. Лидия села, а я, остановившись у входа, выжидательно смотрел на отца. Он поднес стакан ко рту и опрокинул в себя остаток виски. После чего отставил стакан.

– Сядь, Джеймс. – Это приказ, а не просьба. Но я не мог сдвинуться с места. Напряжение было слишком велико. Что-то произошло, я это сразу почувствовал, как только вошел в дом.

– Где мама? – спросила Лидия. В ее голосе все еще звучала наигранная радость, как будто она хотела смягчить атмосферу между отцом и мной. А ведь при этом она и сама должна чувствовать, что здесь что-то не то.

– У вашей матери случился инсульт.

Отец сидел, откинувшись на спинку кресла, руки были на подлокотниках, одну ногу он закинул на другую так, что лодыжка оказалась на колене. Выражение лица было каменное. Неподвижное. Как всегда.

– Это… что… как ты сказал? – начала заикаться Лидия.

– У Корделии случился апоплексический удар. – Он произнес эти слова заученно. – Она умерла.

Лидия закрыла рот ладонями и всхлипнула. Мне казалось, что я не совсем здесь присутствую. Мой дух отделился от тела, и я наблюдал за этой сценой как будто со стороны.

Отец продолжал говорить, но я понимал лишь отдельные слова.

Лопнул сосуд… приехали слишком поздно… больница… ничего больше нельзя было сделать.

Его рот шевелился, но слова смешались с жалобными всхлипываниями Лидии. К этому присоединился еще один шум. Учащенное и громкое дыхание.

Я думаю, оно исходило от меня.

Я прижал руку к груди, пытаясь его подавить. Но это не сработало. Я дышал все быстрее, но, кажется, не получал достаточно кислорода. Все те советы, которые я узнал из интернета на случай паники, не помогали. Мое тело переключилось в режим автопилота, и я почувствовал, как на коже проступил холодный пот.

Мама умерла.

Она умерла.

Отец не менялся в лице. Может, это какая-то плохая шутка? В качестве наказания за то, что меня не пригласили в Баллиол.

– Когда? – с трудом произнес я. Кружилась голова. Пол под ногами шатался. Мне нужно было за что-то ухватиться, но я не знал, как приказать дыханию, чтобы оно возобновилось.

Отец смотрел на меня, взгляд его оставался непроницаем.

– В понедельник, во второй половине дня.

Сердце мое! Оно в любой момент могло остановиться или взорваться в грудной клетке. Сперва я не воспринял то, что сказал отец, потому что был слишком занят тем, чтобы не остаться без воздуха в легких. Однако после пары вдохов я осознал значение его слов.

Понедельник, вторая половина дня.

Сегодня среда.

– Погоди, дай сообразить, – прошептал я дрожащим голосом. – У мамы случился инсульт два дня назад, а ты говоришь нам об этом только сейчас?

Не следовало задавать ему этот вопрос. Надо было подойти к сестре и обнять ее. Чтобы вместе поплакать. Но это не показалось хорошей идеей. У меня по-прежнему оставалось такое чувство, что все это на самом деле происходило не со мной – с кем-то другим, кто на время захватил власть над моим телом, а мне только и оставалось, что наблюдать. Беспомощно и непонимающе.

Отец барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Я не хотел, чтобы вы завалили собеседования.

Я не могу объяснить то, что произошло после этого. Мне в голову как будто ударила молния. В следующий момент я бросился на отца и нанес ему удар кулаком в лицо. Удар был таким сильным, что кресло опрокинулось, отец упал, а я упал на него. Лидия издала пронзительный крик. Что-то разбилось об пол. Мой кулак еще раз обрушился на безразличную физиономию отца. Кровь брызнула из носа, а костяшки в руке захрустели. Повсюду вокруг нас валялись осколки. Мой кулак горел, кровь билась в нем, но я все равно замахнулся для следующего удара.

– Джеймс, прекрати! – завизжала Лидия.

Кто-то схватил меня сзади и оторвал от отца. Я боролся против этой крепкой хватки как дикий зверь. Я хотел поквитаться с отцом. За все.

Отец с помощью Лидии поднялся с пола. Из носа и из разбитой губы текла кровь. Он потрогал лицо и посмотрел на окровавленные ладони. Потом взглянул на Перси.

– Уведите его отсюда, пока он не успокоится.

Перси развернул меня и потащил через холл. Руки его так прочно обхватывали мою грудную клетку, что я не мог сделать ни одного вдоха. Он протащил меня по холлу, при этом мы наткнулись на комод, и снова что-то упало на пол и разбилось. Только снаружи Перси ослабил хватку. Я бросился назад в дом.

– Мистер Бофорт, прекратите, – сказал Перси и потянулся ко мне. Я отшвырнул его руки и толкнул в грудь.

– Прочь с дороги, Перси.

– Нет. – Голос у него был твердым, и пальцы прочно вцепились в ткань моей куртки.

– Он скрыл это от нас. Ты скрыл, – выдавил я. И снова его толкнул. – Моя мать умерла, а ты мне этого даже не сказал. – Слова были на вкус как кислота, и вдруг всюду началось жжение – во рту, в горле, в груди и в глазах. Мир расплылся передо мной. – Моя мать умерла.

Глухая боль стремительно распространилась по телу. Было так больно. Я думал, что не выдержу этого. Я упал на колени и все еще не мог как следует вздохнуть. Надо прекратить это. Я должен заставить эту боль замолчать.

Руки у меня дрожали так сильно, что сползали с форменной куртки Перси. В следующий момент я развернулся и пошел в сторону гаража.

– Мистер Бофорт!

Я отмахнулся. Перси шел за мной следом. Ноги сами привели меня к машине. Я достал из кармана дрожащими руками ключ и распахнул дверцу. В глазах начало темнеть, казалось, в любую секунду я мог упасть. Ну и пусть. Просто все безразлично. Я завел машину. Перси встал прямо перед ней. И на это тоже плевать. Я нажал на педаль газа, и он в последний момент успел отскочить. Я сорвался с места, скрипя шинами, вытирая при этом рукой мокрые от слез щеки.

32

Руби

В дверь позвонили как раз в тот самый момент, когда я вытаскивала из башни Дженга очередной деревянный блок. Я вздрогнула, и из-за этого вся башня обрушилась. Мама, папа и Эмбер рявкнули на меня, и я тихо чертыхнулась.

– Из следующего круга ты выбываешь, – сказал мама, потирая руки. Она из всех нас лучший игрок и почти никогда не проигрывает.