Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

Максиму прозвище придумывать не требовалось. Фамилия Харин легко трансформировалась в Харю. Он не обижался, потому что был очень симпатичным. «Ой, какая хорошенькая! Как зовут вашу девочку?» – спрашивали маму на улице. Лучше уж Харей быть.

Васю именовали женским именем Галя. Задали на английском рассказать про свою семью – «Май фэмэли». Васька топик (рассказ) не составил, но начало-то простое: «Меня зовут Вася (май нэйм из Вася), мою маму зовут Галя (май мазерз нейм из Галя)». Васька в первом же предложении выдал: «Май нэйм из Галя». Так Васька стал Галей.

Ангел и Галя сдружились, когда им было по двенадцать лет, и в их класс пришел новенький по фамилии Харин. Новенького следовало побить. Тем более, что смазлив, как девчонка. Но это и мешало.

Ангелу, возглавлявшему пацанов, собравшихся за школой, неприятно было бить по хорошенькому личику: кудрявые льняные волосы, голубые глаза. Вдобавок строен, будто эльф.

– Ну что, Харя, дать тебе по харе? – спросил Ангел и толкнул его в грудь.

– Попробуй, сопля вонючая!

Если бы новичок заскулил, стал просить пощады, сел на корточки, закрыл голову руками, его бы попинали слегка и отпустили. Но эльф не трусил, стоял гордо и обзывал их недоносками и жертвами неудачного аборта. Что такое «аборт», пацаны точно не знали, подозревали гадкое и оскорбительное. Харю отметелили за милую душу. Потом шли по улице и хвастались – как они его уделали. Ангел заметил, что среди них нет Гали. Около своего дома попрощался с ребятами, зашел в подъезд, подождал несколько минут и выскочил, рванул к школе.

Галя помогал Харе подняться и отчистить одежду, но только размазывал жидкую глину по школьной форме. Выглядел Харя жутковато, лицо в крови. Ангел не изо всех сил бил, по скользящей, просто ботинки новые и протекторы на них мощные. Если бы изо всех сил вмазал, то нос бы всмятку и зубы навылет.

– Ты это… – сказал Ангел.

– Я то, – ответил Харя. – Все нормально.

И заплакал. Не навзрыд, а тихо. Силился подавить слезы, не получалось, дергался, кашлял, икал.

– Ты это… – снова сказал Ангел.

– Все нормально, – повторил Харя, стирая ладонями кровь и слезы. – Мама. У меня только мама, отец бросил, она расстроится.

– Зависит, – сказал Галя.

Это было любимое словечко его отца. Когда приходил выпивши, на вечерние и утренние попреки мамы вставлял в паузах: «Зависит!» Он был Мастер с большой буквы, мог починить и трактор, и старинные часы. Получал копейки, трудясь слесарем в захудалом НИИ. Когда его вразумляли: можешь озолотиться, отвечал: «Зависит».

Они шли к дому Хари, и Ангел вдохновенно расписывал, как сейчас насочиняют, что на Харю напали бандиты, а они его защитили, отбили.

– Мама вряд ли поверит, – сомневался Харя. – Но не говорить же правды.

Эта женщина поверила бы и нашествию инопланетян, которые пытались похитить ее сына. Женщина-девочка. Не потому девочка, что невысокая и худенькая, а потому что смотрит как малолетняя дурочка, которая верит в принцев и что все люди добрые, и что было бы славно, ходи они с веночками на головах. Ангел и Галя точно знали: люди злые и вредные, другие не выживают, никаких принцев нет во всех мальчишеских категориях – от пяти до шестнадцати. Потому что дураков нет корячиться благородством. На дураках, они же принцы, воду возят.

Хотя обычно легко и вдохновенно врал Ангел, тут почему-то первым выступил Галя:

– На девушку напал плохой дядя. Ваш сын заступился.

Ангел подхватил:

– Мы подскочили, когда они, то есть он, плохой дядя, уже удрал. Поэтому Хар… ваш сын грязный, а мы чистые.

Ангел и Галя с обескураженным интересом наблюдали, как в простенькой, бедненькой квартирке (сами тоже не во дворцах живут, но тут было совсем уж скудно) разыгрывается сцена с заламыванием рук, причитаниями, охами, ахами, благодарностями, объятиями и поцелуями в щеки. Как в кино.

– Мою маму зовут Валерия Валерьяновна, – сказал Харя. – Попробуйте с ходу произнести. А это Ангел и Галя в смысле… Как вас зовут?

И нисколько! Ни граммулечки в словах и действиях Валерии Валерьяновны не чувствовалось притворства и актерства. В доме у Хари было грязновато: сняли ботинки, в носках прошли, под ступнями колючие крошки. Обои подранные, вместо люстр «лампочки Ильича», на крашеном полу белесые, протертые до древесины тропинки. Въехали, ремонта не делали и не собирались. Грязь, пыль и тараканы – ерунда. Ни в каком доме и никогда Ангел и Галя не чувствовали такого особого воздуха. Его точно занесло из библиотек, театров, музеев, консерваторий, про которые они знали только понаслышке.

Дома Галю и Ангела ждал сытный обед из трех блюд. Здесь довольствовались жидким чаем и сухариками из старого хлеба.

Валерия Валерьяновна периодически восклицала:

– Мальчики, вы, наверное, глодны? Кажется, в морозильнике есть пельмени. Только, извините, очень старые.

– Нет! – хором отказывались Ангел и Галя.

И просили дальше пересказать содержание книги, которую Харя и его мама каждый вечер по очереди вслух читали. По очереди. Вслух. Улет! Их матерям никогда бы не взбрендило по ролям читать. Их мамы на двух работах: на производстве и дома – на износ.

Валерия Валерьяновна навсегда запечатлелась в их сознании как воздушное нежное создание, настоящий ангел. У ангела, как известно, есть крылышки. Их легко спалить у газовой плиты или намочить у корыта со стиркой. Матери Ангела и Гали, наверное, именно поэтому свои крылышки ампутировали. А когда-то имели.

2

Харя, не напрягаясь, учился отлично. Новый материал схватывал на лету, домашнее задание делал утром за десять минут с зубной щеткой во рту. Гале тяжелее приходилось, но он был упертый, не хотел как отец – много таланта и мало денег. Ангел числился в троечниках с перспективой в двоечники. Ему было скучно учиться, кулаками бы помахать – размяться или наплести с три короба, два из которых чистое вранье, а пять часов в школе – тюрьма нестрогого режима. Пока не начались алгебра и геометрия. Тут Ангел просел до дна, до таблицы умножения, которую плохо выучил в третьем классе.

– Ты дебил? – спросил Харя, когда им выдали табели перед летними каникулами, и они пошли в любимое место – на берег затопленного карьера.

– За дебила ответишь! – вспылил Ангел.

– Ты полудебил, – продолжил Харя. – Возможно, сие исправимо. Возможно, роковыми судьбами, непоправимо.

Когда они были втроем, Харя изъяснялся, как его мама: «сие», «позволь не согласиться», «с вашего позволения». Слова и выражения были пыльными, прошлого века, но приятными и лестными. В обычной жизни Харя сквернословил как последний урка.

– Ангел, в натуре! – подключился Галя. – Чего ты в отстое? Сила есть – ума не надо?

Ангел им тогда навалял. Они вдвоем его не перебарывали. Покидал в карьер что кутят.

Они часто дрались-боролись. Что там «часто» – постоянно! Словно какая-то внутренняя, прущая наружу сила заставляла выпускать энергию, непонятную, тревожащую, неукротимую. Ангела припечатать к земле можно было только вдвоем. Он в борьбе был хитер, умен и изворотлив. Не как на уроке, отвечая у доски, когда он потел и трусил. Казалось, подойди к нему сейчас малявка-первоклассник, ткни пальчиком, и Ангел свалится на пол.

В июне они купались в карьере, дрались и гоняли Ангела по математике. Начинать пришлось с таблицы умножения. Почему-то никому: ни приятелям, ни родителям – не признавались, что Ангел исписывает тетрадку за тетрадкой с примерами и задачами. Словно занимались чем-то тайным и постыдным.

У мамы Хари были планы:

– Ах, как хочу отвезти вас в Коктебель! В эту мекку русской поэзии Серебряного века.

Отвезти в мекку не удалось. Валерию Валерьяновну в очередной раз надули с гонорарами за переводы.

Их отправили к бабушке Гали. В смысле – к Васиной бабушке. Ростовская область, уже в десять утра термометр подбирается к тридцати градусам. Все дети до обеда трудятся. Девочки пасут гусей, мальчики поливают огороды. С двумя ведрами спуститься к реке, подняться на кручу, полить (четверть ведра на куст) огород размером с треть футбольного поля, и снова вниз. Адская работа. С их приездом скорость полива огорода бабы Тони увеличилась, но она, «шоб не сбаловались», заставляла чистить свинарник и хлев, убирать «на базу» – во дворе.

Баба Тоня называла их «мои хлопчики» и кормила как на убой. Еда была простой и очень вкусной. Харя и Ангел не подозревали, что помидоры, громадные – в ладони не помещаются, могут быть сладкими, как ананас. Тропического фрукта никто не пробовал, но сравнение подходило. Картошка, когда ее чистили, брызгала соком, огурцы хрустели, а хлеб, испеченный бабой Тоней, можно было есть, только мулыча по-кошачьи.

Баба Тоня приучила их «для пользы здоровья организма» пить парное молоко. Свежесдоенное, от коровы Зорьки.

– От всех турбукёзов помогает, – говорила она. – А что вы мне весь баз обдрыстали, так оно пройдет, сами ж и уберете.

Понос действительно через неделю прошел, а парное молоко с ломтем воздушного хлеба под румяной корочкой – это песня!

Лишь один раз баба Тоня их немилосердно выдрала хворостиной – больно, чуть не до крови, отстегала. Когда стащили у нее бутылку самогона и распили с деревенскими ребятами. Однако приехавшим родителям Гали ничего не сказала. Донесли соседи: «Московские наших спаивают». Они жили в подмосковном городе Реутов, но называли их «московскими».

Баба Тоня на сетования дочери ответила с житейской философской мудростью:

– Дак, разе от энтого змия убережешь?

С хуторскими (вообще-то это было село, а все говорили «хутор») пацанами они сошлись на удивление быстро и бескровно. В первый же день, когда баба Тоня привела их к огороду, показала, где брать воду, как и поскольку поливать. Ушла. Они, «московские», стояли напротив ватаги хуторских, у всех в руках ведра. Хуторские раздумывали: Васька (Галя) вроде бы свой, но два других?

– Не по-о-онял, – протянул Ангел. – Драться будем или прописка откладывается?

Драться с утра никому не хотелось.

– Ребята, – спросил Харя, – где вы купаетесь? Покажете?

– Сначала полить, – ответил предводитель хуторских, – а то потом испечет.

Местные пацаны немало почерпнули от приезжих. Что именно, Ангел, Харя и Галя не могли бы точно сказать. Сами же они, благодаря хуторским мальчишкам, обогатили свой внутренний мир.

Во-первых, окончательно прояснился половой вопрос в его предметном исполнении. Петух топчет кур, боров, бык покрывают, соответственно, свинью и телку. Видели своими глазами. У людей не совсем так, пояснили деревенские наставники. Не с заду, а лицом к лицу. Баба лежит, мужик сверху. И вставляет. Они в своих хатах подглядывали за старши`ми братьями, и можно вечером в камыши сгонять, где Катька-доярка с Вовкой-трактористом наяривают. Сгоняли, подсмотрели. Впечатлило, навело на чувства и мысли, в которых с ходу не разобраться, потому что кружит и в голове, и в паху.

Во-вторых, они присутствовали при убийствах с дальнейшим расчленением. Не людей, конечно. Животных: свиней и бычков. Харю, когда первый раз наблюдали, как забивают борова, замутило, убежал блевать. Но именно Харя, когда потом слышал, что в каком-то дворе будут забивать скотину, тянул смотреть. Для воспитания воли.

«Воспитание воли» – одно из первых их кодовых выражений. Чтоб он погорел, этот огород, по четверть ведра на куст, быстрее с жарищи уйти. А воспитание воли?

Самое интересное в хуторе-селе начиналось «завечер», когда чуть похолодает, температура воздуха опустится до градуса, в котором ты не чувствуешь свое тело, оно точно растворяется и плывет. Дурманит запах цветов и трав, совершенно не слышимый в жару. Парни и девки, чистые и нарядные, будто не было тяжелого труда днем, сначала кучкуются стайками по улицам, форсят, перекидываются словечками, потом потянутся к клубу – на танцы. Им в клуб заказано, не пускают. Они вокруг клуба прохаживаются или сидят на бревне, семечки лузгают. У них тоже свои девочки, и тоже нарядные. Ангел и Галя пользуются успехом, но не таким возмутительно откровенным, как Харя.

Хуторские ребята еще утром были свои в доску, и потом на рыбалке, и когда купались, и когда на ферме сено перекидывали. Им по пятьдесят копеек заплатили. В среду в сельпо мороженое завезут, у каждого на два эскимо по двадцать две копейки и еще шесть – на две конфеты «Кара-Кум». На пломбир (девятнадцать копеек) считать, остаются двенадцать копеек – ситро и конфетка «Мишка на Севере». Еще привозят сливочное – по тринадцать копеек. Бывает, но редко, и фруктовое – по семь копеек. С фруктовым им, богачам, вообще облакомиться.

Забыты копеечные подсчеты, мороженое и ситро. Наших девчонок «московские» клеят!

К девочкам тянуло. Казалось – сильно. Не догадывались, что будет намного сильней, безрассуднее, как у парней, что выскакивали из клуба и дрались.

Галя, ему бы в дипломаты, умел гасить конфликты:

– Ребята! Давайте скинемся? Сколько у нас выйдет? Пятьдесят на восемь – четыре рубля!

– Капитал, – говорит Харя. – Что можно купить в вашем, с позволения сказать, универмаге на эту сумму и для общего пользования?

Началась оживленная дискуссия, как потратить коллективные накопления. Лески и крючки? Резиновая лодка? Не хватит, но если еще на ферме подхалтурить? Транзисторный приемник? Магнитофон? Это уж совсем завирально.

– Коньки и лыжи! – предлагает Харя. – Одни на всех.

На него смотрят как на умалишенного. У них когда снег выпадает, то держится сутки-двое.

Сошлись на настольном хоккее. Двенадцать рублей пятьдесят копеек. Продается в районном универмаге. Туда-обратно на автобусе по десять копеек с брата. Можно договориться с тетей Раей, продавщицей из сельпо, тогда за проезд не учитывается. Но ведь интересно самим! Поехать и купить. Заодно по мороженому, или по петушку сахарному на палочке, или по сахарной вате, опять-таки на палочке. Девчонок взять, им тоже по сахарной вате? Кто какую берет? Обсуждение было бурным и продолжалось до полуночи, пока не пришли родители: «Где вас, чертей, носит?»

Заявились к председателю колхоза. Местные пацаны заэкали, замэкали: «Дядя Миша, мы это… мы то… мы чего…»

Вперед вышли Ангел, Харя и Галя. Говорили по очереди:

– Нам нужно заработать восемь рублей пятьдесят копеек.

– Для приобретения в общее пользование настольной игры «Хоккей».

– Ведь вы восхищаетесь победой нашей сборной в Канаде?

– Как всякий патриот СССР?

– Нас десять человек, получается восемьдесят пять копеек на каждого.

– Найдется у вас работа для нас?

Председатель колхоза дядя Миша, лысый, но с шикарными усами, задумчиво двигал губами по круговой, точно хотел захватить и пожевать кончики своих усов.

Обратился к своим:

– Казаки! Хуторяне! Опять тут-ка московские заправляют?

– У нас демократия, – сказал Харя.

– Попрошу здесь, – председатель большим пальцем правой руки потыкал себе за спину, на портрет Ленина, – не выражаться! А работа – конечно! Всенепременно.

Меньше чем за рубль им пришлось три дня вкалывать на закладке силосной ямы. Зато потом была поездка в город, покупка «Детской настольной игры хоккей». У избранных девчонок тоже денежки нашлись. Гуляли как магнаты, но в кафе идти побоялись, пировали в скверике.

Второе их выражение, вошедшее в присловья: «Геометрия и повторить пройденный материал!» В отличие от «воспитания воли» (назло обстоятельствам, истекающим силам вкалывать) второе выражение обозначало нудное занятие, на которое ты сдуру согласился.

В самое пекло валялись на базу в тенечке. Сено, на нем цветастое, из лоскутков, одеяло. Читали. Харя полчемодана книг привез.

Ангелу всучил «Три мушкетера»:

– Мировая книга! От слова «мир». Всему миру не оторваться!

Галя читал «Всадника без головы». Сам Харя углубился в «Легенды и мифы Древней Греции».

Ангел с трудом продрался через первые страницы. Не оторваться? От этой мути? Его злило, что Галя и Харя уткнулись в книги, перелистывают страницы. Ему спать хочется от «мировой книги». И он не дебил!

– А геометрия? – вдруг спрашивает Ангел. – И повторить пройденный материал!

Учителя в конце урока так говорили, задавая домашнее задание. Параграф такой-то и повторить пройденный материал.

Харя и Галя смотрят на него непонимающе.

– Вы меня еще по геометрии не подтянули, – злорадно говорит Ангел. – И повторить пройденный материал!

Его друзьям еще дома надоело с ним заниматься. Но ведь вызвались.

– Ладно, – кладет книгу на грудь Харя. – Первый закон равенства треугольников.

– Погоди, – останавливает его Галя. – Какая фигура называется треугольником?

Пройдет много лет, и своим сыновьям-погодкам (семь и восемь лет) Ангел будет красиво рассказывать:

– Мои друзья, дядя Максим и дядя Вася, вы их знаете, когда я некоторое время отставал по математике, потратили все летние каникулы! Три месяца! Чтобы ежедневно заниматься со мной. Не гоняли голубей, а подтягивали меня по алгебре и геометрии. Это и есть настоящая мужская дружба! Благодаря которой я добился больших жизненных успехов. Фильтруйте, с кем корешитесь!

Сыновья смотрели с подозрением. Дядя Максим и дядя Вася были нормальные. Но все лето ежедневно?

– Пап, – спрашивали они, – почему друзья зовут тебя Ангелом?

– Школьное прозвище. Отражало мои качества и поведение.

3

Третье их кодовое выражение – это крайняя степень тревоги, опасности, необходимость срочных действий. И звучало оно: «Харя утопился!»

Случилось уже зимой, после летних и осенних каникул, когда их карьер сковался льдом, и они гоняли в хоккей. Без коньков, но весело. Одни ворота, по очереди голкиперами, двое в поле.

Харя забил Гале, который мало пропускал. Харя отскочил в сторону, потрясая в воздухе клюшкой, изображая какой-то индейский танец. И провалился, с головой ушел в темную, с обломками льда жижу.

Вынырнул и, задыхаясь, заорал, то есть прохрипел:

– Не подходите! Сами утопитесь. Бегите за помощью.

С берега, точно эхом, донеслось:

– Не подходите! Сами утопитесь!

Галя и Ангел оглянулись: какой-то мужик сбрасывал ботинки и куртку, что-то искал, наконец выбрал длинную палку, когда-то бывшую доской.

Он все время орал, идя по льду:

– Пацаны, назад! Утопитесь! Гоните за помощью! Да не гоните! Ползите! Пузом на лед и ползите! Так вас разэтак!

Ангел и Галя доползли до берега и рванули. Неслись и вопили изо всей мочи:

– Харя утопился! Харя утопился!

Срывали горло, наверное, потому, что хотели приглушить страх и стыд: убегают, а вдруг дядька Харю не вытащит?

Вытащил, обошлось, еще люди прибежали и «скорую» вызвали. Харя даже не заболел. Неделю просидел дома, читал и трескал конфеты, пряники и апельсины, которые ему, утопленнику, передали от класса и педагогического коллектива.

Валерия Валерьяновна спрашивала нервно:

– Мальчики! Почему вы кричали, что Харя, господи, как неблагозвучно, что мой сын утопился? Ведь это значит – покончил жизнь самоубийством. «Ся» – возвратная частица, то есть глагол обозначает действие, направленное на действующее лицо.

– А «целоваться»? – спросил Ангел о наболевшем. – Это ж не себя самого.

– Глаголы «кусаться, бороться»? – Галя как друг, покрывающий оскандалившегося друга, постарался увести от скользкой темы.

– Милые мои! – с умилением проговорила Валерия Валерьяновна. – Глаголы бывают собственно возвратные – «умываться, прятаться». Взаимно-возвратные – «здороваться, мириться». Общевозвратные, как «двигаться» или «целоваться». Вы чудные ребята! Решили отвлечь меня с помощью лингвистики? Ах, какие благородные друзья у моего сына!

– Да мы не очень-то чтобы сильно благородные, – мямлил Галя.

– Мы переволновались, – сказал Ангел. – Хотели сказать, что он провалился. Но поскольку Харя… то есть Макс, одновременно почти утонул, кричали: «утопился», чтобы быстрее и яснее.

Тройка пацанов – это сила, один за двух, двое – за одного. Они легко вышли в лидеры, в законодатели школьных нравов и порядков. Учителя хмурились, но не сильно зверствовали, даже когда их проделки выходили за грань школьного приличия. Родители не тревожились: сын дружит с хорошими мальчиками. И все почему-то ждали от них выступлений, действий, событий. Будто они артисты на сцене. Хотя со сцены их слава и началась.

Двадцать третьего февраля был конкурс инсценированной песни. Классная руководительница выбрала песню «Там, вдали за рекой» и сама же предложила режиссерское решение. С ее трактовкой Харя, Ангел и Галя не согласились, но за активность были выдвинуты на главные роли.

Шестой «Б» класс выстроился полукругом – это был хор. Когда он допел до слов: «Сотня юных бойцов на разведку в поля поскакала» – по импровизированной сцене (отгороженной трети спортзала) поскакали в будённовках, верхом на малышовских палках с лошадиными головами Харя, Ангел и Галя. Скакать по кругу пришлось долго, поскольку отряд ехал «долго в ночной тишине по широкой украинской степи», потом появились «белогвардейские цепи», наши поскакали бесстрашно на врага, «завязалась кровавая битва»… «Кровавая битва» пелась на максимуме громкости, далее пауза и трагическим шепотом: «И боец молодой вдруг поник головой – комсомольское сердце пробито». Ангел рухнул картинно и треснулся о пол башкой так, что сидевшая на стуле и игравшая на аккордеоне учительница музыки Анна Леонардовна (в миру Музычка) чуть не сбилась с дирижирования хором, которое осуществляла энергичным кручением головы.

По тексту боец «упал возле ног вороного коня», Ангел слегка промахнулся и свалился у ног Музычки.

На обсуждении инсценировки классная руководительница не согласилась с тем, что если в начале песни заря догорает, а в конце песни загорается, то это надо изобразить с помощью прожектора, и коня тоже представить – два пацана и костюм лошади, который остался после спектакля по «Дон Кихоту». Учительница заявила, что «сотня бойцов» в количестве трех – это, мол, образ и символ. Поэтому троица артистов не стала ни с кем делиться своей заготовленной импровизацией.

Пока хор дважды пел: «Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих», – Харя тыкал в лицо Ангелу мордой своего коня, а Галя раздирал на груди Ангела рубашку и доставал «сердце» – воздушный шарик, наполненный томатным соком.

Они не насмехались, диверсии или осмеяния не планировали. Песня им очень нравилась, они хотели донести до зрителя ее высокий трагизм. Просто перестарались. И не репетировали с реквизитом.

Сердце должно биться, но шарик в ладонях Гали бултыхался как кусок студня. Он беспомощно посмотрел на Харю. Тот сквозь зубы прошипел: «Сильнее дави!» При этом, нервничая, отбивая такт, стал тарабанить в лицо Ангелу лошадиной мордой. Ангел, умирающий боец без сердца, не выдержал и отмахнулся от синтетической гривы. Зал сдержанно хохотнул. Музычка к движениям головы прибавила стук ногой – хор неожиданно стал затихать и сбивался с ритма. Она сидела вполоборота и не видела происходящего у ее ног. Поэтому когда в результате Галиных активных действий пальцами сердце-шарик лопнуло и ее обдало кровью-соком, учительница заверещала, как испуганная девчонка при виде жабы. Свалилась со стула. Припечатавший ее аккордеон, будто вторя, собирая гармошку растянутых мехов, издал громкий неприличный звук.

Кое-кто из хора пытался допеть без аккомпанемента песню, но большинство ржало и корчилось от хохота. Зал гоготал как в цирке. И даже те учительницы, что бросились поднимать Музычку, тряслись от смеха.

Далее было не смешно. Классная позвонила родителям, представила все как идеологическую диссидентскую выходку, в ответ на которую надо принять меры, и в школе, и дома. Родители не поверили бы ей, пацаны были пионерами и патриотами без условий и сомнений, если бы она в конце не произносила личное:

– Меня теперь в партию не примут, а кандидатский срок на исходе.

На пенсии классная руководительница станет ярой сторонницей Ельцина, будет ходить на митинги и агитировать за свободу и демократию. Бедная женщина, плохая учительница географии с большими нереализованными амбициями. Когда была их классной, то выступала ярой – до оскомины – коммунисткой.

Родители Ангела и Гали в диссидентов, про которых знали только из газет, не верили. Какой ненормальный будет против советской власти? Только ненормальный и будет. Если бы не советская власть, то они бы (и диссиденты в придачу) сейчас в рабской тьме прозябали. Но человеку (классной руководительнице) жизнь испортить? За это выдрать как сидоровых коз, до костей! Сами разбирайтесь! Сами нашкодили, сами и разбирайтесь!

Валерия Валерьяновна при слове «партия», а партия была только КПСС, пожимала плечами, словно говорили о погоде, над капризами которой человек не властен. Спросили ее мнение о диссидентах, услышали цитату из Вольтера: «Я не разделяю ваших убеждений, но готов умереть за ваше право их высказывать».

Харя, Ангел и Галя не были готовы умереть за чьи-то убеждения, тем более убеждения классной руководительницы.

Про случившееся на конкурсе инсценированной песни Валерия Валерьяновна сказала:

– Какая неприятность! Но что поделать? Роковая жестокость судьбы иногда просто техническая накладка.

Они были героями школы, на перемене на них показывали пальцами, в моду вошли шарики, наполненные жидкостями разного цвета, которыми пуляли друг в друга на школьном дворе. Попробовали поговорить с классной.

Она шипела:

– Вы поплатитесь! Вы еще пожалеете! По вашим лицам вижу, что не сделали выводов.

– Какого рода выводы, с вашей точки зрения, мы должны сделать? – спросил Харя.

– Ты! – ткнула в него пальцем учительница. – Интеллигент! Ленин говорил, что интеллигенты сплошь и рядом заговорщики.

Харя открыл рот, чтобы уточнить, откуда цитата, он хотел бы проверить ее точность, но заткнулся, получив от Ангела тычок в бок.

– Случилась техническая накладка, – вспомнил Галя слова Валерии Валерьяновны. – И мы очень сожалеем.

– Чья была идея? – спросила классная.

Они переглянулись, пожали плечами – не помнили. Как всегда в минуты растерянности, вперед вышел Ангел.

– Моё! – заявил он.

– Что твоё? – не поняла учительница.

– Сценическое решение, – пришел на выручку Харя, с трудом сдерживая смех.

Так же как Галя и Ангел, потому что все это до анекдота напоминало известный диалог из популярнейшего фильма «Операция “Ы”…»: «Чья туфля?» – «Моё!»

Классная посмотрела на их физиономии, на нервные корчи подавления не к месту вспыхнувшего смеха и заключила, повторяясь:

– Вы не сделали выводов! Смеётесь? Над чем смеётесь? Над святым? Вы поплатитесь!

Чем, собственно, они могли поплатиться? Двойками в четверти или даже в году за поведение? Не жарко, не холодно. Галю и Ангела дома выдерут? Не впервой.

Разряжаясь, выпуская энергию они валтузили друг друга у Хари дома (предпочитали у него собираться) и, на разные голоса выкрикивая, упражнялись в остроумии:

– Чья башка?

– Моё!

– Чья нога?

– Моё!

– Чья Дашка Петрова?

– Моё!

– Моё!

– Чья Танька Гринич?

– Не моё!

– Не моё!

В комнату заглянула Валерия Валерьяновна:

– Мальчики, вы не устали? Приглашаю вас испить чаю с имбирными пряниками. Пряники – исконно русское лакомство, и ошибочно думать, что ими славилась лишь Тульская область.

Пряниками, которые купила Харина мама, впору было забивать гвозди, приходилось их отмачивать в чашках с жиденьким чаем. Но никакие лакомства не променять на ее рассказ о роли кулинарных изделий в обрядах и обычаях славян.

Валерия Валерьяновна знала и умела рассказывать про парадоксальность исторических событий, когда победа оказывается поражением, про поэзию, в которой самым выдающимся был уголовник Франсуа Вийон, про переплетение биографий знаменитых литераторов и живописцев. Она постоянно читала, жила в прошлом, не то чтобы ненавидела домашнее хозяйство, просто не замечала его. Сама питалась как воробушек – чай да сухарики или прянички. Харя, гордый растущий мужской организм, молчал и голодал. Пока не стал кормиться у Ангела и Гали – то к одному после уроков, то к другому. Сначала придумывали поводы, чтобы его к себе затащить после школы, потом надоело.

Ангел или Галя просто им руководили:

– Сегодня ко мне.

Это был урок на всю жизнь. На всю жизнь не просто вера в порядочных и веселых людей, а в то, что если упрешься в человека тупого и недоброго, не стоит паниковать и отчаиваться – где-то рядом ходит честный и разумный.

Из класса с табличкой «3Б» вытекла струя мелких, поющих, тянущих какую-то мелодию. Анна Леонардовна сидела за столом и заполняла классный журнал. По их представлениям, она была стара – точно за двадцать. У них не преподавала, потому что пение – только в младших классах.

– О, диверсанты! – подняла голову Анна Леонардовна на их вежливое покашливание. – Чем обязана? Выверните карманы! Холодное оружие на стол! Пистоны в рот и проглотить! Руки вверх!

Они послушались и вскинули руки. Она расхохоталась от души: откинулась назад, потом вперед, стукнулась лбом о стол, повернула голову и с хитрым прищуром спросила:

– Никаких сюрпризов?

Обескураженные и растерянные этим кокетливым, девчоночьим поведением «старой» Музычки, они помотали головами, принялись мямлить, извиняясь, оправдываясь и якобы пугаясь предстоящих кар.

– Ерунда, – беспечно отмахнулась Анна Леонардовна. – Вчера был педсовет, ничего с вами не сделают. Этот конкурс инсценированной песни запомнится надолго, – она снова хохотнула и тут притворно посерьезнела, подняла указательный палец. – Но! Если бы на мне была не длинная, а короткая юбка и в художественном полете вверх ногами она бы задралась… – увидев в их глазах вспыхнувший интерес, добавила грозным тоном, потыкав в каждого пальцем: – Я бы вас лично четвертовала. Вам руки и ноги нужны? Головы пригодятся? То-то же. Все, выметайтесь, скоро звонок.

4

Слава затейников требовала постоянного удовлетворения публики, а также порождала эпигонов с откровенным плагиатом. Да, они заклеили дверь вредной соседки Гали крест-накрест белой бумажной лентой с надписью «Не входить! Здесь произошло убийство!». Но то же самое проделали с дверью в кабинет директора школы не они. Да, они побирались в вагонах электрички, идущей из Москвы. В шутку прикидывались: мамы их за едой отправили, а плохие вокзальные хулиганы все отобрали. Сердобольные жители Подмосковья, ездившие в столицу за продуктами, их одаривали кто куском колбасы, кто сыра, кто банкой консервов или пакетом с гречкой. В милицию попали по глупости. Стояли на платформе и ржали, запихивая «милостыню» по карманам. Подошел милиционер и замел их в отделение. Родители вызволили, отец Ангела накостылял им по дороге домой. Причем досталось всем, включая Харю. В милиции «вещественные доказательства» забрали, но в школу сообщили. На педсовет их вызвали неожиданно, сразу после уроков, подготовиться, выработать общую стратегию, не успели. Поэтому каждый гнул свое. Ангел говорил, что они просто шутили и так получилось. Галя заверял, что собирались все отнести инвалиду войны, над которыми шефствовали еще будучи тимуровцами пять лет назад. Харя держался вызывающе-недоуменно: на Руси к христорадничающим нищим всегда относились благосклонно. Потом они, конечно, покаялись и обещали, что больше не будут. И никакого их участия: ни в форме подстрекания, ни в виде советов и рекомендаций – не было, когда пацаны из 7 «А» на привокзальной площади просили копеечку, изображая сбежавших из детдома сироток, которые едут к родным мамам. «Сироток» доставили в отделение через десять минут от начала выступления.

К окончанию школы затейничество Хари, Ангела и Гали утихло. Они вырастили достойную смену, и надо было готовиться к поступлению в вузы, альтернативой которым только армия. Ангел был не прочь надеть армейские сапоги или флотские ботинки, но ему снова напомнили про дебила, который даже пытается не допрыгнуть до планки, а только поднимает ноги, перешагивая через лужи.

Ангел поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта и окончил его не потому, что худо-бедно учился, а потому, что входил в межвузовские сборные по ручному мячу и самбо.

– У нас есть знатные комбайнеры, шахтеры и доярки, – говорил Галя. – Ангел – знатный студент-спортсмен.

– Не завидуй, – отвечал Харя и тут же принимался мечтать. – Представляешь, приходишь ты в сессию на экзамен. Весь из себя опухший от знаний, не помнишь, что помнишь, и помнишь, что ничего не помнишь. И тут тебе, то бишь Ангелу, преподаватель: «Кто вы? А! Кирилл Сергеевич Прокопенко? Да, да, меня о вас предупреждали. Прочтите, пожалуйста, название вопроса в билете. Отлично! Вернее – удовлетворительно». Берется за ручку, чтобы в зачетке написать, и тут наш дебил-спортсмен лениво тянет: «Не-е-е, “удовлетворительно” не подходит, стипендии не дадут. Для стипендии надо “хорошо” в зачетке. Будьте так добры, пожалуйста!»

На четвертом курсе Ангел женился. На девушке из аналогичной команды по самбо из какого-то пищевого техникума. Привел знакомиться в квартиру Хари. В его собственном доме и у Гали чертова прорва насельников. Девушка Катя красивой не была, но по-своему симпатичной. Коренастое мускулистое тело венчала круглая как мяч голова. И далее все круглое: лицо без признаков классического овала с выступающими скулами, круглые и темные, как у плюшевого мишки, глаза-пуговицы.

Вино, которое они потягивали, и бутерброды с рыбой и сырокопченой колбасой, которые Ангел и Катя стырили с последних спортивных сборов, не способствовали легкости общения. Виноват был Ангел, дубина, когда сказал им: «Хочу на ней жениться. Оцените и одобрите. Если не одобрите, я вам головы сверну». Про головы – для красного словца, про «одобрите» – серьезно. На Харю и Галю свалилась ответственность, которой они не желали. С другой стороны, доверие, которое только наивный Ангел мог им навязать, имело за собой что-то в запредельной степени судьбоносное – всю дальнейшую Ангела жизнь. И что они могли решить, глядя на этого побритого медвежонка дамского пола, изъясняющегося междометиями и местоимениями?

В очередной томительной паузе голосом натужно-жизнерадостного телеведущего Галя спросил:

– Как вы познакомились? На ринге?

– Точно! – хлопнул ладонью по подлокотнику дивана Харя. – Ребята, а вы не подеретесь? В смысле, не поборитесь?

Ангел посмотрел на него с недвусмысленным: «Удавлю!»

Но Катя вскочила, стряхнула руками, подрыгала ногами:

– Запросто! Я ж в брюках. Кирюха, выходи!

Ангел встал, тоже размял затекшие мышцы, продолжая смотреть на друзей, обещая им поворот голов на сто восемьдесят градусов.

Повернулся к противнику-невесте, улыбнулся влюбленно и азартно:

– Поехали! Держись!

В комнате Хари по одной стороне стояли раскладной диван, на котором они сейчас сидели, шкаф для одежды, письменный стол, у окна, и стул. По случаю прихода гостей Харя диван сложил, постель затолкал под стол, потому что в забитый барахлом шкаф она не помещалась, туда же отправил все книги-тетради-бумаги с поверхности стола, чтобы освободить место для выпивки и закусок. Стул вынес на кухню. Стена напротив дивана представляла собой стеллаж из досок, заваленный опять-таки книгами, журналами и тетрадями.

Это сооружение было плодом их столярного творчества. Когда в квартире Хари стало не пройти от книг и журналов, они стащили на стройке необструганные доски и сколотили стеллаж, имея из инструментов ножовку, гвозди и молоток. Работали с энтузиазмом, но когда стеллаж установили, скисли. Конструкция выглядела – в сарае такую стыдно держать, да еще и шаталась во всех плоскостях. Позвали для консультации Галиного отца. Он сказал, что все надо разобрать, доски ошкурить, полки крепить к боковым стенками уголками и саморезами, затем покрыть лаком или покрасить. Пришел второй раз, принес материалы, показал, как надо, и напутствовал: «Вперед, орлы!» Первую модель они сварганили за несколько часов, на вторую ушло две недели. Геометрия и повторить пройденный материал.

Пол между диваном и стеллажом покрывал ковер. Валерия Валерьяновна говорила, что он настоящий персидский, еще от ее бабушки. От «настоящего персидского» у ковра осталась только дерюжная основа, забитая пылью, и редкие, по краям, намеки на былое величие.