Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

– Ольга Егоровна, если можно, поточнее, – перебил ее Павел Александрович. – Была драка?

– А как же! Твоя Алла голыми руками угли из костра хватала и в морды рыкытирам бросала. Сильно обожглася. Дуня с лопатой бегала и уши им рубила. Сама-то я не видела, я Сашку своего держала, чтоб снова не стрелял. От ирод! И ружье у него незарегистрированное. А кто знал, что регистрировать надо? Сашка мой огонь-парень.

– Ольга Егоровна, я правильно понял, что Алла не пострадала, только руки обожгла?

– Да, верно. Порезали только Харю и Галю.

– Галя – это еще одна женщина? Харя – один из бандитов?

– Дык нет! Галя мужчина, а Харя интеллигентный такой, они Кирюхины друзья, с ним приехали. Я ж тебе говорю. Что ты, Паша, такой непонятливый!

– Хорошо! В смысле: черт знает что. Я выезжаю. Спасибо, что за внуком присматриваете. Вас не затруднит попросить Аллу, как только приедет, набрать меня? Спасибо!

Поговорив с мужем Аллы, Ольга Егоровна не израсходовала запас «теста», оно по-прежнему стремилось наружу. Взяла телефон, в памяти которого было всего несколько номеров. Первым стоял внучкин. Уселась удобно.

– Ой, Алёнушка! У нас такое прозслучилось! – Ольга Егоровна срастила «произошло» и «случилось», потому что, бывало, внучка интересовалась, здоровы ли, и обещала перезвонить. Иногда забывала. – Черные рыкытиры!

– Рэкетиры? Бабушка, к вам заявились?

– Не к нам. К Алле и Павлу, последний дом, нехороший дом, сглазили его.

– Бабуля, вас не обидели, не тронули?

Алёна явно хотела скорее закончить разговор. Но Ольга Егоровна была настроена на долгую беседу.

– Как сказать. Дед твой! Свое ружжо, оказватца, хранил-лелеял и смазывал, ирод. Оно-то незарегистрированное! Тут подскочили на подмогу сосед с друзьями. А дед возьми да и выстрели! Я думала, со страху рожу, потрохами облегчусь. А рыкытиры – за ножи и тоже стрелять. Кого порезали, кого из нагана.

– Бабушка, были убитые?

– Раненые, но выкарабкаются ли? В больницу их повезли.

– С дедом что? – давясь страхом, спросила внучка.

Ее дед после того, как Ольга Егоровна порубила его ружье топором, наговорил всякого и ушел в лес за грибами – остывать.

– Что тебе сказать, милая? Не знаю. Может давление зашкаливат. От него не дождешься жалобы, ты его знашь.

– Я к вам еду! Если что, немедленно мне звони!

Алёну напугала не только информация о странных событиях в деревне, но и бабушкина речь. Если она начала говорить на старый манер, с головой у нее совсем плохо, как бы не инсульт. Когда умерла Алёнина тётя, старшая дочь дедушки и бабушки, когда у дедушки было подозрение на инфаркт и он лежал в больнице, бабушка все время качалась и изъяснялась так же – как человек из прошлого, до отмены крепостного права.

Ольга Егоровна удовлетворенно посмотрела на отключившийся телефон. А то она не знает, как внучку припугнуть, как слова коверкать. А то она не видела, как Алёнка в те случаи слезы по ней роняла. А то это грех желать лишний раз свою касатоньку увидеть.

И пошла в куть, вытаскивать на божий свет царь-сковороду. Чугунная, с хороший тазик размером, в ней можно ведро картошки пожарить. От старых хозяев досталась. На какие случаи держали? Детдомовка Ольга Егоровна слыхом не слыхивала про верещагу. Сковородой они ни разу не пользовались, а ржой та не покрылась. Он свое ружжо смазывал, а она эту сковороду. Каждому свое дорого, пусть оно и годами без надобности. Не поднять тяжесть, так хоть волоком.

Катя позвонила Тане. Быстро поздоровавшись, спросила:

– Вот, не сволочи наши мужики?

– Э-э-э… – протянула Таня, ничего не понимающая и одновременно не желающая обнаружить неосведомленность.

– Подрались, их всех порезали и постреляли.

– Харя утопился, – ошарашенно пробормотала Таня.

– Из-за каких-то баб!

– Что-о-о?

– Ты едешь? Сейчас Ванька, мой старшенький, подкатит на своем Хоббике. Подхватим тебя на конечной метро.

– Еду! – решительно заявила Таня.

Ваня увлекался трофи – езде по бездорожью. Впервые увидев автомобиль сына, Катя вспомнила те времена, когда мальчишки дрались из-за своих игрушек. Как будто Ваня украл маленький автомобильчик брата, оторвал колеса и поставил кузов на шасси от своего огромного трактора.

– Вот оно какое, твое хобби, – проговорила Катя, не зная, как отреагировать на автомобильного мутанта.

С ее легкой руки машина получила имя Хоббик.

По Таниному представлению, территория вокруг Москвы и прилегающие области вплоть до Урала – это крупные и маленькие города, поселки, деревни и редкие вкрапления леса, за столетия превратившегося в некое подобие парков с истоптанными дорожками, по которым бродят грибники, постоянно натыкаясь один на другого.

Ничего подобного! Леса и проселки, по которым мчался Ваня, были дикими, дороги в них кошмарными, а еще речушки, болота и прочие хляби. Ваня уверил, что путь ему известен, он тут ездил, а на МКАДе и на Щелковском шоссе плотный затык. Если бы перед Таней на водительском месте не сидел человек, в правдивости слов которого не приходилось сомневаться, она никогда бы не поверила, что кто-то второй раз поедет по этому маршруту. Они пересекали овраги, буераки, заваленные упавшими деревьями едва угадываемые проселочные дороги, колеса машины до середины и выше погружались в лужи с глинистым дном, веером летели грязные брызги, из окон скоро ничего нельзя было рассмотреть, по стеклам текли потоки мутной жижи. Но самое кошмарное – когда машина накренялась налево или направо. Тане казалось, что они неминуемо перевернутся сейчас, перед глазами стояли картины: ноги у нее вверху, некрасиво раскорячены, а голова со свернутой шеей внизу, на крыше, ставшей полом. Умереть в такой отвратительной позе!

Они с Катей не разговаривали, потому что, хотя были пристегнуты и держались двумя руками за ручки над дверями, мотало их немилосердно, на бесконечных подскоках можно было откусить язык. Только Ване нравилась езда, он посвистывал и напевал, комментировал удачное преодоление препятствий кратким: «Опа!» Дважды они застряли, колеса вращались, но машина не двигалась. Первый раз Таня с ужасом подумала, что придется выходить, по колено в грязной воде толкать машину. Что они с Катей – пенсионерки – натолкают? Катя уже стала расстегивать ремень.

– Нормалек, мама! – обернулся к ним Ваня. – Ситуация штатная. Расслабьтесь и получайте удовольствие.

– Ага, – ответила Катя, – у меня удовольствия уже полные штаны.

Из пакета на полу, перед соседнем сиденьем, Ваня достал высокие сапоги, переобулся и вышел.

Впереди у Хоббика имелся барабан с тросом, заканчивающийся крючком. Ваня выбрал дерево и зацепил за него крючок. Вернулся в машину, нажал какую-то кнопку, заработал мотор, трос стал наматываться на барабан, машину потянуло вперед, и через несколько секунд она стояла на твердом.

Даже когда выезжали на грунтовые или асфальтированные дороги и можно было размять болевшие от напряжения руки, Таня не думала про мужа, про случившееся с ним (и утаенное). Она только уговаривала себя мысленно: «Это кончится! Это обязательно кончится! Когда же это кончится, мамочка?»

Павел Александрович подавил желание немедленно запрыгнуть в машину и мчаться на дачу. Он раскрыл на компьютере интерактивную карту. Проспект Мира, Ярославское шоссе до Королева – всё окрашено в малиновый цвет, многокилометровая и многочасовая пробка. Павел Александрович не привык сдаваться. Открыл расписание электричек: через полчаса отправлялась скоростная, но она не останавливалась на нужной станции. Так! А если доехать до следующей станции, а потом пересесть на встречную, которая останавливается на станции в их ближайшем городке, где точно можно взять такси? Есть такая встречная электричка, у него будет семь минут для пересадки. Придется бежать по мосту над железнодорожными путями или вовсе козлом скакать по этим путям. Если не успеет, следующая электричка через полтора часа. Должен успеть! До вокзала – на метро, на автомобиле можно попасть в засаду. Сотрудники говорили, если идти дворами, до станции метро минут десять. Он давно не ездил на метро, а когда последний раз на электричке, и вовсе не вспомнить.

– Света! – выскочил Павел Александрович в приемную. – Проводи меня!

И, к изумлению побежавшей за ним секретарши, рванул в туалет. В минуты волнения у Павла Александровича случались неудержимые позывы. Правда, только в молодости, на экзаменах в институте. А вот, поди ж ты, и сейчас приспичило.

На улице Света в туфлях на высоких каблуках и в юбке-карандаш едва успевала за Павлом Александровичем, который, срезая углы, мчался по газонам, перепрыгивал через оградки. Попутно выяснял у Светы, как оплачивают проезд в метро и на электричках. Выскочили на проспект.

– Вот! – задыхалась Света.

– Что «вот»? Где метро?

– В земле. Видите букву «М»?

– Логично, – бросился вниз по ступенькам Павел Александрович.

Не поблагодарил и не попрощался, что было совершенно не похоже на Светиного начальника.

…Последнюю часть пути Харя, Ангел и Галя развлекали дам. Алла Дмитриевна попросила раскрыть историю их прозвищ, и они живо откликнулись. Далее пошли рассказы об их проделках. Женщины хохотали. Дуня несколько раз останавливалась, чтобы отсмеяться. Не могла гарантировать, что не съедет в кювет. Отшлифованные временем, истории приобрели детали, усиливающие комичность, и даже когда-то страшное: Харя чуть не погиб, провалившись под лед, – теперь обрело черты комедии положений.

«В молодости чудят, – думал Галя, – а в старости рассказывают о своих чудачествах. Это не стыдно, нормально. Стыдно, когда рассказать не о чем».

Он удивился бы, подслушав близкую мысль Хари: «Все, что мы сейчас несем, называется краткий пересказ предыдущего содержания».

Его, Хари, полное содержание – это три десятка статей, две книги, за которые не стыдно, почет и слава, которые измеряются цитированием, в очень-очень узком кругу. И женщины. Много. Все прекрасные, потому что он помнил только их общее прекрасное, пусть и не всегда вспоминал имя той, с кем нечаянно столкнулся, с кем расстался десяток лет назад. И какой-то прорастающий червь сомнения, змеёныш: «Тебе на роду написано баб тешить. Потому-то дано ими восхищаться». Как моему отцу? Он, правильный такой, заполз в нишку моногамии. С первого раза не получилось, а со второго – как бильярдный шар в лузу. Чтоб он сдох! Не позвонили, значит, еще не сдох. Дуня телефон не дала. Или хотела дать, но сомневалась, перебили? Хватит нюни распускать!

Вступил в повествование о своем утоплении:

– Подползает ко мне по льду этот мужик с доской и спрашивает: обделался ли я от страха? Не знаю, как ответить. Честно невозможно, потому что при температуре воды ниже температуры тела контролировать свои физиологические процессы сложно. Если не обделался, он повернется и поползет к берегу? Или наоборот? Со свойственной мне логикой, которую, некоторые, не будем показывать пальцами на присутствующих, называют хитро… хитрованством, я перевел разговор на других, то есть на их самих: «Дядя, а как там мои друзья?» – «Хорошие у тебя друзья. Видишь, как удирают? Хватайся за доску!»

Им думалось, когда задремали в машине, что приедут и завалятся до утра, сон – лекарство для травмированного тела и непривычной к подобным перегрузкам психики. Однако мужская бравада, сдобренная женским хохотом, подарила второе дыхание.

– Не тяпнуть ли нам по рюмке жутко эксклюзивного коньяка? – предложила Алла Дмитриевна, когда они въезжали на Тещин Язык.

– Спиртное с антибиотиками нельзя, – напомнила Дуня, единственная непострадавшая и потому ответственная.

– Совершенно верно, – подтвердил Галя, с кряхтеньем выходя из остановившейся около участка Аллы Дмитриевны машины.

– Когда нас «нельзя» останавливало? – пробурчал Харя, задевший плечо больной руки и подавивший стон.

Ангел выбирался из автомобиля с грацией медведя, которому наломали бока.

– У меня там выпивки – завались, и стол накрыт, – напомнил он. – Только шашлыки пожарить. Правда, скатёрочку не постелили. Угли мигом организую. Галя, мы выпьем так или иначе. Подведи какую-никакую научную базу.

– В любой инструкции написано, – откликнулся Галя, – что прием антибиотиков несовместим с этанолом. Но! Мне не встречалось ни одного исследования, которое с достоверностью, на большом числе пациентов обоснованно доказало подобное заключение.

– Это было бы изуверски негуманное исследование, – сказала Дуня. – Представляете, человек болен, его лечат серьезными препаратами и дают водку!

И подумала: «Получается, я их уговариваю выпить?»

– Решено! – сказала Алла Дмитриевна. – Дуня, за мной! Мы к вам присоединимся через несколько минут.

Прежде всего, Алла Дмитриевна попросила Дуню помочь ей сходить в туалет. Павла, мужа Аллы Дмитриевны, ждет на предстоящих неделях веселая жизнь: одевать и раздевать ее, купать и участвовать в отправлении естественных надобностей. Как хорошо, что он пока ничего не знает и спокойно сидит в Москве.

Первой приехала Алёна, она жила в Ивантеевке, и московские пробки ей преодолевать не пришлось. Алёна бросилась в дом. Бабушка и дедушка встретили ее в сенях. С ножами в руках. Расплылись в улыбках, которыми ее обычно встречали, – смущенно-радостных, казалось, дай старикам волю, и станут облизывать внучку. Однако ножи! Ждали нападения?

– Что?! – воскликнула Алёна. – Вас напагабили?

Как и бабушка, в минуты волнения она сращивала слова. Хотела сказать «напали», «ограбили», а получилась абракадабра. Но старики ее поняли, помотали головами.

– Дед картошку чистил, а я грибы, – сказала бабушка.

Не стала добавлять, что трудились они вполне мирно, уже без упреков и ругательств, оправдываясь, объясняя свое поведение нервными переживаниями и потому извиняясь.

Прошли в комнату. Работал телевизор, на диване в одежде спал мальчик, укрытый одеялом. Пахло паленым – на плите раскалилась большущая сковорода.

Алёна взяла нож из ящика стола, принялась помогать деду, у которого еще полведра картошки осталось:

– Рассказывайте!

Чтобы доставить неподъемную сковороду с жарёхой на участок Ангела, им пришлось брать тачку. Въехали красиво: на тачке в окружении домашних консервов: банок с огурцами, капустой и грибами – сидел Мотя, между его раздвинутых ног покоилась сковорода, прикрытая пакетом и подушкой, чтоб не остывало. Их прибытие с ликованием встретили в меру нетрезвая компания и аппетитный запах шашлыков.

Из такси Павел Александрович выскочил у своей дачи. По траве гулял черный траурный пепел, но следов пожара не видно, двери нараспашку и никого нет. Выбежал на улицу и пошел на звук (веселого застолья) и запах (костра, на котором жарили мясо).

Он прошел от калитки до беседки на соседском участке, никто его не заметил, даже когда он застыл у входа. Было от чего застыть. Его жена. Веселая, смеющаяся, с перебинтованными руками. Какой-то мужик, лысый и пузатый, подносит ей ко рту рюмку с напитком, Алла кокетливо мотает головой: «мне хватит», а этот гад продолжает настаивать: «В терапевтических целях».

– Глядите! Паша! – первой увидела его Ольга Егоровна.

– Павлик! – вполне натурально обрадовалась жена.

– Надеюсь, я вам не помешал? – спросил Павел Александрович, пытаясь вложить в саркастический вопрос побольше яду.

Старый дурак, он скакал по железнодорожным путям. Это его поездка – отдельный рассказ не для слабонервных. Прибыл. Здравствуйте!

– Что ты такое говоришь, – мягко упрекнула жена. – Проходи, садись. Ребята, это мой муж Павел, лучший муж Москвы, Московской области и планеты Земля.

Алла Дмитриевна чувствовала себя неловко, потому что не перезвонила мужу. Ольга Егоровна передала его просьбу, но Алле Дмитриевне не хотелось врать, умалчивать про случившееся, а правду рассказывать долго. Алла Дмитриевна могла бы догадаться, что Ольга Егоровна наговорила Павлу сорок бочек арестантов. Переполошила его.

Лесть жены нисколько не успокоила Павла Александровича.

– Могу я полюбопытствовать, где наш внук? По-прежнему смотрит мультики?

– Нет, – Дуня пришла на помощь явно расстроенной Алле Дмитриевне. – Играет с моими детскими игрушками в доме Ангела.

Павел Александрович побледнел. Ему представилось ужасное. Дом Ангела – это на небесах? А жена вот тут хлещет спиртное?

– Ангел – это не в смысле «ангел». С маленькой буквы, – поясняла Дуня. – А с большой, имя собственное.

– Я Ангел, – поднялся здоровенный мужик и протянул руку. – Такое прозвище. Приятно познакомиться, сосед. Мотик в полном порядке. Отвечаю. У нас своих внуков пять голов. Садитесь. Галя, подвинься. Мы сейчас все объясним. Но главное – все кончилось хорошо, имеем право расслабиться. Согласен? Хорошо сидим, только скатёрочку не постелили, – сотый раз посетовал Ангел. Он уже всем надоел со своей скатёрочкой. – Ребята, налейте мужику.

– Воздержусь, – отказался Павел Александрович, когда его втиснули между Аллой и лысым пузатым соблазнителем.

– Сейчас опять будут рассказывать, как я бегала с лопатой и рубила уши, – пожаловалась Дуня Алёне.

Сражение с рэкетирами заняло несколько минут, но для каждого это было собственное время и, суммируясь, вытягиваясь в линию, оно представлялось длинным периодом. Почему-то в бесконечных воспоминаниях-пересказах именно роль Дуни с лопатой оказывалась главенствующей.

– Пусть Харя говорит, – постановил Ангел. – Он доктор философских наук.

– Доктор, вам слово! – буркнул Галя, которого оттер от Аллы Дмитриевны откуда ни возьмись появившийся злой муж.

– Харин Максим Эдуардович, – с легким поклоном представился доктор философских наук. – Для друзей детства – Харя.

Он был одет в старенькую рубашку Ангела, которая висела на нем, как на скелете. Но не в своей же окровавленной щеголять. У Гали был свитер, который он натянул на голое тело. Не любил чужой одежды. Отказался от рубашки Ангела: «Может, у тебя блохи». Ангел ответил, что его блохи против Галиных глистов – тихие мышки.

Харя представил присутствующих, из которых Павел Александрович знал только старожилов Ольгу Егоровну и Александра Петровича. Стал излагать события. Четко, без эмоций, но с краткими характеристиками фигурантов нападавшей стороны и этапов битвы.

«Какой мужчина! – подумала Дуня. – Он ведь нетрезв и пять минут назад мазал вилкой мимо тарелки».

– Какой мужик! – сказала ей на ухо Алёна.

– Ты думаешь? Он же старый.

– Старость – это ни разу не про возраст. А то ты не видела старичков тридцатилетних.

– Он у меня телефон просил.

– Дай! – решительно посоветовала Алёна. – Твой Степан, извини, просто бактерия лабораторная против этого Хари.

Дуня хотела уточнить у опытной Алёны, надо ли дожидаться повторной просьбы или самой проявить инициативу, но тут потребовалось сдвигать рюмки.

Павел Александрович на моменте рассказа об обработке ранений простынями машинально потянулся к стоящей перед ним рюмке. Харя поднял свою, сделал круговое движение, призывая всех выпить. Кто дотянулся, чокнулись с Павлом Александровичем. Дуня отметила, что в рассказе о битве ее роль валькирии с лопатой была упомянута вскользь, а в дальнейшем повествовании о передвижении по сельской дороге и активности в больнице представлена в сдержанных, но очень лестных выражениях. Как и материальное участие Аллы Дмитриевны, про которое Харя безошибочно догадался.

Когда он закончил речь, Павел Александрович поднял пустую рюмку, протянул Ангелу – налей – и сказал странный тост. Встреченный общим энтузиазмом:

– Ну, я не знаю! Черт знает что!

Когда муж выпил, Алла Дмитриевна превратилась из светской дамы под градусом в заполошную жену:

– Павлик, тебе поесть надо. Дуня, Ольга Егоровна, положите ему в тарелку. Мяса и жарёхи, снизу погорячее. Нет, огурцов не надо, Павлик не любит, а грибов маринованных побольше. Павлик, грибы – с пальцами можно съесть.

Несколько минут все молча смотрели, как Павлик, Павел Александрович, поглощает пищу. Он замер с вилкой в руке и посмотрел на застольников:

– Чего сидим и не выпиваем?

– Свой человек! – воскликнул Ангел и потянулся за бутылкой.

Они, Галя, Ангел и Харя, уже давно не опрокидывали рюмки, а только пригубливали. Как и все неалкоголики, знали меру. Которая не отменяла правило «освежать» для поддержания веселья компании.

– Погодите! – остановил Ангела Павел Александрович. – У меня есть потрясающий эксклюзивный коньяк. Алла, принеси.

Алла не двинулась с места, и опять повисла пауза. Теперь уже другая, непонятная, смущенная.

– В некотором роде мы его, коньяк, уже, – признался Ангел.

– Собственно, с этого началось нарушение врачебного протокола, – подхватил Галя. – Спиртное и антибиотики. Я пытался вразумить, но куда мне против этих выпивох. Я даже не успел сказать, что будет хорошо, но – сегодня, а завтра сегодняшняя боль, никуда не девшаяся, присоединится к новой, и мало нам не покажется.

– Да и плевать! – сказал Ангел. – Завтра будет завтра.

– Как ночь с принцессой стоит жизни, – проговорил Харя.

Алёна ткнула Дуню локтем в бок. Харя уловил этот жест, хотя на молодых женщин вроде бы и не смотрел.

– Коньяк-то был достойный? – спросил Павел Александрович. – Свои регалии оправдал?

Третья пауза напоминала заминку, которая бывает при невозможности дать честный ответ. Например, когда ты проспал в кинотеатре фильм, завоевавший кучу фестивальных премий. Фильм определенно достойный, но ты его не видел.

Если бы они, здоровые, благодушные и расслабленные, сидели вечером у камина в мягких креслах, потягивали коньяк из хрустальных фужеров, чередуя глотки посасыванием долек лимона с сахаром, то могли бы ответить с умным видом экспертов. Они же опрокинули коньяк быстро и разом, как водку. И заели солеными огурцами, салом – закусками, которые остались на столе в беседке.

Слушая вялое и неискреннее «нормальный коньяк, вполне себе, очень неплохой…», Павел Александрович решил, что опростоволосился – несуразную сумму за ерунду отвалил.

Ольга Егоровна запела: «Каким ты был, таким ты и остался, орел степной, казак лихой…». Голос у нее был сильный, хотя несколько дребезжащий от старости. В представлении Ольги Егоровны без общего пения хорошего застолья не бывает. Подхватила Алёна, присоединились остальные.

Катя, Таня и Ваня влетели на участок, когда звучала историческая песня «Там, вдали за рекой…». «Влетел» относилось к Ване. Таня и Катя плелись на непослушных, дрожащих ногах. Они такое пережили! Рисковали жизнью, чуть не умерли от страха, мчались к порезанным и пострелянным мужьям! А тут поют!

– О! – воскликнул Ангел, увидевший их в дверях беседки. – Катя! Ванёк!

– Таня? – захлебнулся пением Галя.

– Моя жена Катя, кто не знает, – представил Ангел.

– И моя, – растерянно проговорил Галя. – То есть моя Таня, справа.

Их жены почему-то были всклокоченными и мятыми.

– Девочки! Молодцы, что приехали! – радовался Ангел. – Двигаемся, в смысле сдвигаемся. Всем места хватит. Меня еще спрашивали, зачем стол большой, а вот на такие случаи.

У Тани и Кати не было слов. Потом Катя все-таки заговорила, спросила, почему скатёрочку не постелили. В ответ почему-то раздался общий смех-стон.

Москва, 2020 год