Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

После второй Харя уставился мимо их голов на дорожку от калитки. Ангел и Галя оглянулись. По дорожке шла девушка. В джинсах и свободной расстегнутой рубашке навыпуск с закатанными рукавами. Под рубашкой была майка с какой-то надписью на английском. Девушка была красивой и стройной, хотелось прочитать, что у нее там, на высокой груди написано.

– Дунечка! Здравствуй! – приветствовал ее Ангел.

– Добрый день! Простите, я, кажется, не вовремя.

Она увидела гостей, смущенно улыбнулась, задержалась взглядом на Харе. Взгляд почему-то был слегка испуганным.

– Присаживайся, – гостеприимно пригласил Ангел. – Выпьешь с нами? Мои друзья. Выдающиеся люди. Но едят без скатёрочки, как бомжи.

– Спасибо! Я на минутку. Хотела спросить, не возьмете ли яблоки? Их столько! Не знаю, что делать. Жалко выбрасывать.

– Беру! – махнул рукой Ангел. – Сейчас по третьей, и берем.

– Захватите тачку, или две тачки, или три. Всего доброго!

Она повернулась и пошла к калитке, напоследок бросив на Харю быстрый и снова испуганный взгляд.

«Не придут, – думала на обратном пути Дуня. – Будут выпивать и забудут». Урожай яблок был рекордным. Следующие два-три года яблони будут отдыхать. В урожайные годы бабушка и мама сушили яблоки и складывали их в наволочки, как-то насушили пять наволочек. Яблоки чистили от кожуры, специальным ножиком с круглым кончиком вырезали сердцевину, потом шинковали, получались как баранки – вкусные, мягкие, пахнущие летом. Читаешь книгу и ешь яблоки – сладкое воспоминание детства. У Дуни нет времени чистить яблоки, сушить на печи, проверяя степень готовности, чтоб не пересохли – не угрызть, и не испортились – недосушенные. Варенья, компоты ей, одной-то, тоже ни к чему.

Со Степаном они еще не разъехались, но уже разошлись. Он не оставлял попыток вернуть Дуню. Даже смилостивился: если Дуня хочет ребенка, пусть рожает. Она чуть не ляпнула: «От тебя не хочу». Уже заговорила, на ходу перестроила ответ: «От тебя я хочу единственного: оставь меня в покое». Совершенно правильно говорил Виктор Сергеевич, что легких и простых разводов не бывает. Только не уточнял, что львиная доля страданий достается одному из бывших супругов. Казалось бы, страдающая сторона – Степан, коль Дуня инициатор разрыва. Однако Степан не выглядел несчастным. Подумаешь, был один штамп в паспорте, поставили другой. Они просто разошлись по комнатам, по разным постелям. Остальное не изменилось: «Дуня, что у нас на ужин? Дуня, ты постирала белье? Дуня, посмотрим сериал, который хвалят?» Отсутствие секса муж воспринимал как ее временную блажь, проявлял насмешливую снисходительность, от которой Дуню тошнило. Такой понятливый и участливый, а носки ему чистые утром подавай.

Ее брак вроде бы точно подходил к формулировке: любовь была без радости, разлука будет без печали. Но вмешивался вечный проклятый квартирный вопрос. Степан говорил, что ему некуда деваться, не отправляться же в дедову квартиру, которая сдается под хостел, договор еще не закончился, потребуется ремонт и много-много других противных хлопот.

– Что же мне делать? – спрашивала Дуня. – Квартиру снимать?

– Как пожелаешь. Ты это затеяла.

Степан все больше напоминал домашнее животное, еще недавно ласковое и веселое. У животного стали забирать миску и коврик, показывать на дверь. Животное показало зубы и зарычало. Пока еще тихо рычало, но дальше как себя поведет?

Уйти из дома, в котором прожила всю жизнь, снимать квартиру, на которую у нее и денег-то нет, – это какая-то извращенная доброта, проще говоря, бесхребетность. Дуня мысленно строила планы один другого нелепее. Она собирает вещи Степана, отдает их соседке, меняет замок входной двери, сама удирает на несколько дней пожить к подруге. Она ставит Степану ультиматум: не съедешь – вызываю полицию, ты здесь не прописан, ты мне никто и вообще пытался изнасиловать. В первом случае Степан вызовет слесаря, откроет дверь, вернет вещи и заживет как прежде. Во втором случае он найдет общий язык с представителями правопорядка (тоже мужиками), еще и Дуню заставит против себя свидетельствовать. Разве невинный поцелуй руки или в щёчку можно квалифицировать как попытку изнасилования? Тупик. Думала, что обретет свободу, а получила коммуналку с нелицеприятным соседом.

Отпуск Дуня провела в экспедиции на Псковщине. У нее почти закрутился роман с руководителем группы, шестидесятилетним профессором, но к нему приехали немолодая жена и сын – Дунин ровесник. Поэтому, увидев в беседке Кирилла Сергеевича – очень интересного мужчину преклонных лет, Дуня своему интересу к нему испугалась. Настораживающая тенденция: ее «разбудил» Виктор Сергеевич, профессор растормошил, и теперь она станет падкой на каждого смазливого старика?

Дуня прошла до крайнего участка, она знала, что Алла Дмитриевна приехала, утром видела ее проезжающую машину. По двору бегал пятилетний внук Аллы Дмитриевны Матвей, Мотя, и футболил яблоки. Поздоровавшись и кивнув на мальчика, Дуня сказала, что как раз хотела предложить яблоки, но, очевидно, предложение неуместно. Алла Дмитриевна улыбнулась и развела руками: свои не знаем куда девать.

Обычно соседка выглядела на даче как на загородном пикнике: светлые брючки и кофточки, белые кроссовки или открытые босоножки. Траву на участке косил ей дядя Саша. Единственное, чем обустроили дачу новые владельцы – замостили плиткой дорожки от калитки, вокруг дома и площадку перед ним, на которой стояла кованая загородная мебель и вычурный мангал под крышей. На дорожке к уличному туалету, старому, напоминавшему покосившийся скворечник, поверх земли были уложены доски. Алла Дмитриевна шутила, что, собираясь сделать «капитальный ремонт со всеми удобствами», они еще долго будут скакать по досточкам.

Сегодня Алла Дмитриевна никак не походила на леди в нарядах для великосветского барбекю. Испачканные сажей джинсы и футболка с длинными рукавами, голова по-бабьи перевязана косынкой с узлом на затылке. И совсем другая улыбка. Не щедрая, насмешливо-хитрая, задорная, а усталая, через силу.

Алла Дмитриевна жгла бумаги. Почему-то не в мангале, а в старом тазике, вокруг которого стояли раскрытые коробки. Дуне показалось, что в огонь кидаются письма. Зачем жечь письма? Что должно случиться, чтобы уничтожать прошлое, свое или чужое? Спрашивать было неудобно, сразу уйти тоже.

– Пиршество яблок, – сказала Дуня. – Пир – это когда еды больше, чем можно съесть.

Соседка снова улыбнулась, опять жалко и грустно:

– Пир – это много кухарок или поваров. Я очень люблю сушеные яблоки, не те, что в сухом компоте, сморщенные дольки, а те, что сейчас продают в маленьких пакетиках, кружочками с дырочками, мягкие, ароматные.

– Мои мама и бабушка такие заготавливали, – кивнула Дуня. – Прорва работы, а времени на нее нет.

– Поэтому свои яблоки выбросим, а импортные купим в супермаркете.

– «Диалектика прозы жизни», как выражается дядя Саша. Я с мужем развелась, – неожиданно призналась Дуня. – Он не хочет съезжать.

Это было неуместно: они мало знакомы, чтобы откровенничать. О Дунином разводе мало кто знал, потому что «развелись, но живем вместе» – звучит двусмысленно и вписывается в концепцию Степана: Дуня чудит.

«Нечистый за язык дернул, – подумала Дуня. – Откуда ты, черт, взялся?»

Она нашла объяснение: реакция на горести Аллы Дмитриевны, а у той точно горести, счастливые или просто эмоционально уравновешенные люди писем не жгут. Это как встречается тебе приятельница, рука у нее в гипсе. Движимая сочувствием, ты задираешь юбку и демонстрируешь повязку, под которой замазанное йодом красное пятнышко после удаления клеща. Впрыснул ли клещ вредные бациллы, не ясно, анализ не готов. Обеим плохо и обеим хорошо, потому что обеим плохо.

– Печально, – сказала Алла Дмитриевна.

– В каждом домушке свои заворушки, как любит говорить верная спутница жизни дяди Саши тетя Оля. Извините!

Дуня постаралась улыбнуться оптимистично и жизнеутверждающе. У нее, конечно, не вышло, как у прежней Аллы Дмитриевны, но ведь и попытка в зачет идет.

Алла Дмитриевна не выполнила обещание, данное маме – уничтожить письма из черной обувной коробки, – потому что не было времени съездить на дачу. Сжигать их, заодно и документы, привезенные мужем из Киргизии, в мойке на кухне было нелепо. Точно шпионке перед провалом. Алла Дмитриевна все откладывала поездку, пока вдруг не решила, что сжечь надо и все старые письма. Это будет ее действие, поступок, про который она говорила психотерапевту. Финальная точка невроза. Аллу Дмитриевну до сих пор передергивало от воспоминания о распродаже старых писем и альбомов с фотографиями в американском доме. Как бы на месте наследников поступили ее дети? Точнее – как они поступят когда-нибудь? Что будут делать с мешками писем неизвестно от кого? С хранящимися дома черно-белыми фото, на которых и сама Алла Дмитриевна никого не знает. На снимках из ателье с серьезным видом позируют бравые военные моряки – папины сослуживцы, женщины со смешными прическами и в старомодных платьях. На оборотах снимков подарочные надписи «на память от…». Любительские фото застолий, с парадов и демонстраций. Молодые красивые лица людей, большинство которых уже в могиле. Старые фото, кажется, коллекционируют, можно пристроить. Она не будет этим заниматься, пусть озаботятся дети.

Алла Дмитриевна приказала себе не поддаваться искушению, не пытаться перечитать какое-либо письмо, но поддавалась, выхватывала, читала.

Мамины письма из санатория. Они с папой уехали в Евпаторию, оставили ее с бабушкой, мама писала каждый день. Как-то письмо задержалось, с десятилетней Аллой случилась истерика. Бабушка была любительницей концертов без заявок, подхватила рев внучки и давай причитать: «Если они в море утонули… если они под машину попавшие… если их ограбили и порезали…» Алла замолкла, парализованная ужасом, потом медленно поднялась, взяла том «Биология» детской энциклопедии, который читала с целью понять на примере животных, как размножаются люди, и треснула бабушку по голове. Когда через несколько дней родители позвонили по междугородней связи, бабушка пожаловалась, что Алла ведет себя плохо, избивает ее.

– Ты избиваешь бабушку? – спросил папа, потребовав Аллу к телефону. – Регулярно?

– А чего она сказала, что вы утонули, вас сбила машина, ограбили и ножами порезали? Я ей всего один раз по голове книгой…

Папа не удержался от смеха, передал трубку маме:

– Алла! Веди себя хорошо!

По ее булькающему голосу Алла поняла, что мама тоже давится смехом.

Они ее хорошо знали. Вернее, чувствовали, главное – доверяли. Так прямо и говорилось в сложные моменты: «Мы тебе доверяем».

Две коробки поздравительных открыток. Каждый праздник мама покупала стопку открыток, подписывала, у них в почтовом ящике, соответственно, было тесно от полученных открыток. Тексты поздравлений стандартные, незамысловатые: пожелания здоровья, счастья, мирного неба на открытках с заснеженными елками – к Новому году, с веточками мимозы – к Восьмому марта, с бравыми солдатами – к 23 февраля, с шарами и флагами – к 1 Мая и к 7 ноября. Теперь тоже обмениваются поздравлениями: яркими картинками и короткими видеороликами по Интернету. Про 1 Мая и 7 ноября забыли, но добавились церковные праздники. По Сети поздравлять удобно, минимум усилий, и потом не придется утилизировать бумагу.

Мотик рвался ей помогать, ему хотелось швырять бумажки в костер. Алла Дмитриевна не позволила: детям с огнем играть нельзя. На самом деле не хотела, чтобы внук запомнил, как бабушка сжигает прошлое.

10

После третьей мариновали мясо на шашлык. Ангел сказал, что надо много лука. Кто его будет шинковать, то есть плакать горючими слезами? Галя слышал, будто если надеть маску для ныряния, то лук не страшен. Ангел воскликнул, что у него есть маска, и бросился в дом. Бурное возбуждение Ангела угасло не окончательно. Ему, хоть и в меньшей степени, хотелось бежать, что-то тащить, чем-то порадовать друзей. Он сам нацепил маску и гундосил из-под нее, что Харя мелко мясо режет, а Галя крупно.

Маска запотела, Ангел полоснул ножом по пальцу, струей потекла кровь и оросила белые кольца лука в миске. Выругались дружно, в три голоса. Галя стащил с Ангела маску и сказал, что есть шашлык с кровью, даже с кровью Ангела, не будет. Долго искали по дому аптечку. Куда жена прячет от внуков лекарства, Ангел не знал. Решили обработать палец водкой и завязать оторванной от чистого полотенца лентой. Палец стал похож на кусок докторской колбасы, обернутый тряпкой.

Приняв обеззараживающее вовнутрь, Ангел широко улыбнулся:

– Хорошо-то как, ребята!

– Хорошо, – согласился Галя, закусывая салатом оливье. – Природа. Тепло.

– И вы, балбесы, – подвел итог Харя.

Они захмелели в меру – когда тебе уже хорошо, а вещать и спорить еще не тянет. Наелись холодных закусок, и возиться с шашлыком не хотелось.

– Мы обещали милой девушке Дуне прийти за яблоками, – напомнил Харя.

Галя на него покосился, заподозрив, что не о яблоках речь. Зачем Харе яблоки? Намерился подкатить к девушке.

Ангел подтекста не уловил, вскочил, побежал в сарай за тачками. Домой сбегал за громадными клетчатыми сумками.

– Куда тебе столько яблок? – спросил Галя.

– На кальвадос, на самогонку. Зимой вам презентую, пальчики оближете, в смысле языки проглотите.

На участок Дуни Харя вошел первым и остановился, пораженный картиной. Осенний сад. Под яблонями неровные круги осыпавшихся плодов. Под одними деревьями зеленоватые, под другим желтые, под третьими полосато-коричневые, и самые красивые – темно-розовые, похожие на елочные новогодние шары. На деревьях еще полно яблок. Налетел легкий ветерок, и яблоки принялись падать – не дождем, а по очереди, будто в какой-то игре. На ступеньках крыльца сидит девушка, положила подбородок на кисть согнутой руки. Смотрит на все это великолепие с обреченной жалостью.

Галя с тележкой уткнулся в Харю:

– Ты чего тормозишь?

Дуня оглянулась на голос, подняла голову и заулыбалась так, словно с небес в помощь ей спустились ангелы. Ангел был только один, шел третьим:

– Чего застряли?

– Я любуюсь, – ответил Харя, не отрывая взгляд от девушки.

– Харя любуется картиной без масла, – сообщил Ангелу Галя.

– Пусть любуется в движении!

Ангел и Галя споро нагружали тележки. Харя отвлекал Дуню и халтурил. Спрашивал про сорта яблок, говорил, что их названия и коллективное существование на ограниченной территории напоминают анекдот про остров, на котором оказались немец, француз и русский.

– Штрифель, Мельба и Антоновка, – рассмеялась Дуня.

– Немец, француженка и русская, – покачал головой Харя, – это уже другой жанр, вряд ли анекдотический.

Галя разогнулся, потянул ноющую спину. Яблоки приходилось кидать, захватывая по одному в каждую руку. Мешал живот. Попросить совковую лопату – выказать непочтение к фруктам.

– Дуня, – наклонялся из стороны в сторону Галя, – держите с ним ухо востро. У него трое детей.

– От последнего брака, – пропыхтел Ангел.

– Завистливо врут! Дунечка, я холост.

– Эй, холост, впрягайся в работу! – буркнул Галя.

Дуня, почувствовав неловкость, отошла к дальнему дереву и стала нагружать сумки. Харя потянулся за ней и принялся рассказывать, что в петровские времена картофель называли содомским яблоком, потом распробовали вкус корнеплодов и называли земляным яблоком. И вообще про яблоко много фразеологизмов, пословиц и поговорок. Яблоко раздора, Ньютоново яблоко, Адамово, глазное.

– Моя бабушка говорила: криво дерево, да яблочки сладки, – вспомнила Дуня. – А другой раз себе противоречила. С одной стороны: от хорошей яблоньки и яблочки хороши. С другой: не выросла еще та яблонька, чтоб черви не точили.

– На Руси сравнивали девушек с наливным яблочком. Дуня, у вас нет никаких червоточин, я уверен. Вы само совершенство!

– Максим Эдуардович, – мягко осадила его Дуня, – помните о детях от последнего брака, совсем малютки, наверное.

Он расхохотался:

– Простите! К старости я стал примитивен в галантной науке.

Харя ожидал, что девушка скажет, будто он вовсе не стар, а еще в полном соку.

Но Дуня посмотрела на него то ли с искренним, то ли наигранным сочувствием:

– Опять-таки народная мудрость: хорошее яблоко доктора стоит. Налегайте на яблоки.

Харя снова рассмеялся, но получилось ненатурально.

Ни Ангел с Галей, ни Дуня и Харя не увидели и не услышали, как по улице проехала машина. Дядя Саша и тетя Оля отметили-усмотрели. Тут не бывало проезжего транспорта, ведь тупик. Когда свои приезжали – заглядывали, здоровались, когда уезжали – прощались. Если к кому гости, тоже понятно. Машина, остановившаяся у забора Аллы Дмитриевны, никак не соответствовала статусу ее родных или гостей – старые «жигули»-семерка.

Дядя Саша счел нужным проверить обстановку. Через несколько минут он влетел на Дунин участок.

– Вы все тут! Хорошо! На Дмитриевну рэкетиры наехали. Кирюха, у тебя оружие есть. Нет? Плохо. Я за своей двустволкой побежал.

– Что это было? – спросил Харя, когда старик скрылся.

– Не знаю, – пожал плечами Ангел, – но проверить вроде как надо.

– Вроде как кому надо? – спросил Галя, который считал чужое вмешательство в личную жизнь верхом невоспитанности, то есть хамством.

– Оставайтесь здесь, – сказал Ангел, – я один схожу.

– Он один сходит, – потянулся за Ангелом Харя.

– Он у нас весь из себя самостоятельный, – третьим в цепочку пристроился Галя.

Дуню никто не звал, но она поплелась за мужчинами. Плохо представляла себе, в чем может быть полезной. Например, как свидетельница конфликта. Или санитарка, если кому-нибудь потребуется доврачебная помощь. Придет же такая глупость в голову! И еще она умеет отлично верещать.

Алла Дмитриевна не испугалась и не насторожилась, когда увидела на дорожке троих мужчин. Иногда приезжали гастарбайтеры, как правило, из среднеазиатских республик, спрашивали, есть ли работа. Правда, они не пересекали границу участка, сигналили у ворот. Из троих шагавших к ней мужчин только двое были неславянами, третий – типичный русак из породы скользких типов. Он швырнул окурок сигареты на клумбу, достал жвачку, развернул и положил в рот с нарочитой медлительностью.

– Ну? – Алла Дмитриевна поднялась и раздраженно уставилась на визитеров, сразу дав понять, что их манеры не приветствуются и здесь умеют говорить на понятном им языке, без любезностей.

– Выселяйтесь, гражданочка! – Скользкий тип жевал резинку с мерзким чмоканьем. – Дом и участок принадлежат новым хозяевам, – он кивнул в сторону азиатов.

– Бред! – сказала Алла Дмитриевна.

– Все по закону. По гуманным российским законам. – Он выдул из жвачки пузырь и схлопнул его.

Риелтор, покупавшая для них дачу, была надежной и проверенной, из тех, кому можно отдать собственную печень на хранение. Правда, она говорила, что в документах на собственность черт ногу сломит, дом переходил от одних владельцев к другим много раз. И все-таки дала добро на покупку. Ошиблась? Со всеми бывает. За свою ошибку риелтор у этих захватчиков печень вырвет и безо всякого хранения в помойку выбросит. Она дорожит репутацией. Не потому, что клиенты богатые, а просто дорожит честью, которую смолоду надо хранить.

Алла Дмитриевна задумалась, прокручивая в уме варианты. Скользкий тип расценил ее молчание как первый признак покорности.

– Еще кто в доме есть? – спросил он.

«Боится, что здесь есть мужики, – поняла Алла Дмитриевна. – Тогда он вел бы себя по-другому. Она тоже вела бы себя по-другому, не будь тут внука».

– Мотик, дяди сейчас уедут, – погладила она по голове внука, подбежавшего к ней, почувствовавшего неладное. – Они не хотят, чтобы за плохое поведение их очень и очень серьезно, – подчеркнула голосом, – наказали.

Алла Дмитриевна не блефовала и не боялась. Блефовать она не умела, и свое отбоялась в девяностые. Можно подвергнуться нападению собак и на всю жизнь бояться их укусов. А можно залечить раны и сказать себе: «Ни одна сука больше меня не тронет. Я научусь их отгонять». Алла Дмитриевна была из тех, кто умел противостоять дикой наглой силе. Она не прощала обид и, что еще важнее, всегда помнила добро.

Скользкий тип выплюнул жвачку, превратив ее в комочек вроде вишневой косточки, послал со слюной далеко. Вызвал интерес у Мотика. Присел, развернул пластинку с новой жвачкой, протянул мальчику.

– Угощайся, пацан!

Мотик дернулся, но был остановлен бабушкиной рукой:

– Он не хочет! И хватит на моем участке плеваться и сорить! Не в своей клоаке!

– Дамочка, выбирайте выражения! – Скользкий тип отправил в рот новую жвачку.

– Мамкиной титьки в детстве не досталось? – зло усмехнулась Алла Дмитриевна. – Сосательный рефлекс остался. Или изо рта воняет, люди шарахаются?

Наверное, она напрасно его злила. Нужна была другая линия поведения. Эх, если бы не внук! Она бы подралась, не убьют же ее, в конце концов. Но малыша пугать нельзя.

Однажды пришла домой с фингалом под глазом. Пьяный парень тащил брыкающую девчонку в подъезд. В сумке у Аллы Дмитриевны были тушки замороженной рыбы. Этой рыбой Алла Дмитриевна и принялась дубасить парня. Он оторопел и врезал ей даже не специально, а рефлекторно и бросился бежать.

Выслушав ее, муж Павел возмущенно спросил:

– А если бы их было трое, пятеро?

– Тогда синяков у меня было бы больше.

– И в кого ты такая?

Теперь, как выяснилось, на этот вопрос ответа не найти.

А тогда она подмигнула не заплывшим глазом:

– Была бы другая, ты бы на мне не женился.

Получивший диагноз Скользкий тип заходил желваками. Тут еще и «новые владельцы», поняв, что мужского сопротивления не получат, осмелели. Один из них принялся доставать из коробки поздравительные открытки и рассматривать.

– Положи на место! – гаркнула Алла Дмитриевна. – Не прикасаться!

Алла Дмитриевна почувствовала, что внук мелко задрожал. Сердце у него сейчас, наверное, бьется, как у птички. Испугался. Он никогда не видел бабушку злой, кричащей. Бабушка всегда добрая, веселая и очень его любит.

Она присела, обняла Мотика:

– Все хорошо, не бойся! Это как в мультике, там ведь тоже есть плохие и хорошие. Дяди плохие, но мы-то хорошие. Кто всегда побеждает? Ты у меня герой?

– Пацанчик! Герой! Не бзди, вы сейчас с мамой поедете домой, она тебе конфетку купит. Сосательную, – кривлялся Скользкий тип.

– Это не мама, – проговорил Матвей. – Это бабушка.

– Хорошо сохранилась. Несите из машины свои вещи, – приказал он «новым владельцам».

Алла Дмитриевна не заметила приближения Александра Петровича. Он, любопытствуя по-соседски, шел справиться, кто пожаловал. Увидел гастарбайтеров, выгружавших из багажника большие клетчатые сумки, точно как те, в которые Ангел с друзьями собирали яблоки у Дуни.

– Дмитриевна! Ты никак строителей наняла?

– Нет, Александр Петрович, это ко мне рэкетиры пожаловали. Якобы им дача принадлежит. Бред, конечно. Они войдут в дом только через мой труп.

– Что такое труп, бабушка?

Алла Дмитриевна не успела ответить. Как вдруг Александр Петрович взял под козырек:

– Задача понятна! – повернулся и поспешил на выход.

По пути он заглянул на участок Дуни и призвал помощь. Дома из гардероба с одеждой, которую они лет тридцать уже не носили, достал ружье. Со дна сундука со стратегическими запасами круп и макарон вытащил коробку с патронами.

Его жена, Ольга Егоровна, комментировала эту суету отрывистыми характеристиками: «Совсем сдурел! Пень плешивый, чего ты надумал? Уймись, холера!», но и любопытство выплёскивалось: «Да чего стряслось? Да против кого ты с ружжом-то?»

В молодости муж был бешен, спор на расправу и, как все горячие парни, охоч до девок. Намучилась с ним. Однако, наступив на горло женской гордости, приобрела женскую мудрость и сумела направить энергию мужа на хорошее дело, сельскохозяйственное. Внучке рассказывала с примерами и подробностями. Дочке не с руки было, та сама папочкиным выкрутасам в детстве была свидетельницей. Алёна, внучка золотая, сказала, что ей удалось суб-ли-ми-ровать дедушкин потенциал. Мудреное слово не сразу запомнилось, значило «перенаправить». Слово очень нравилось, прям как награда, орден, пусть на грудь и не повесишь.

Мужа шпыняла:

– Я тебя, ирода, уж су-бли-бировла, су-блибировла, а ты пень пнем!

– Оль? – затихал муж. – Ты чего су-бли-бли?

– Ничего! Ограду поправь, который день прошу! – загадочно отвечала.

И все-таки она, стыдно признаться, скучала без его бешенства, без буйного взгляда, без волос дыбом, как под электричеством, без рывков тела – напролом, не удержите.

Не отобрала у Сашки ружье и патроны! Не застыла в дверях: «Не пущу!» Поспешила следом, любопытной сорокой полетела.

Алла Дмитриевна мысленно велела себе: «Волю – в кулак!» – примирительно улыбнулась и постаралась говорить со снисходительностью человека, обладающего властью и не скрывающего свои возможности. Иногда уверенный натиск действует эффективнее кулаков. Ей ли не знать.

– Начнем с начала, не возражаете? Итак, вы утверждаете, что данные владения имеют других собственников. Это должно быть подтверждено соответствующими документами регистрации прав, судебных решений и так далее. Кроме того, исполнение решений, насколько я знаю, осуществляет судебный пристав.

Он выслушал ее, нахально ухмыляясь. Демонстративно выплюнул резинку и отправил новую в рот. Мелкие жвачные движения его губ и щек раздражали Аллу Дмитриевну безмерно. И он это видел.

– Все документы имеются, – вытащил из кармана пластиковую папку, сложенную вдвое, покрутил перед носом Аллы Дмитриевны. – В том числе вызовы в суд, на которые вы не являлись.

– Не было никаких вызовов!

– А квитанции заказных писем имеются. Чего там еще? Судебный пристав? Так я и есть он самый.

– Ваше удостоверение!

– Пожалуйста! – сунул ей под нос «корочки» и быстро убрал.

– Минуточку, я сфотографирую, – полезла за сотовым телефоном.

– Щас, разбежалась! Может, тебе еще и отпечатки пальцев?

Надо было просто смириться и уехать. Собрать вещи, пообещать Мотику, что заедут в придорожное кафе, где пекут потрясающе вкусные пончики. Это было бы не бегство, а стратегическое отступление. Как говорила психотерапевт ее приятельнице? Уперлась в стену – развернись, ищи другие пути, они обязательно найдутся. Алла Дмитриевна так не могла, она лезла на стену, штурмовала, взрывала. В данной ситуации, ради внука, смогла бы, но неожиданно пришла подмога: шкафоподобный сосед Ангел и еще двое мужчин. Один из породы советских итээровцев, второй – из, опять-таки советских, диссидентов от культуры. Все престарелые, и каждый по отдельности, вероятно, не был бы особо интересен, но вместе они почему-то представляли силу. Алла Дмитриевна затруднялась дать определение этой силе, но она была. Как данность. Как вера.

Следом за Ангелом с компанией шла Дуня. Прелестная девушка, струнная. В том смысле струнная, что походит на редкую виолончель, немую без талантливого исполнителя. С мужем разводится? И правильно. У него определенно отсутствует музыкальный слух.

Петрович с берданкой или двустволкой, словом, с ружьем. За ним катится жена Ольга… как ее?.. Егоровна. Катится, потому что круглая, а ножки коротенькие.

Теперь она не одна. А как же Мотик? Что Мотик? Тысячи детей, его предков, видели войну, пережили Ленинградскую Блокаду, землетрясения, смерть близких, матерей. Может, современным детям и не хватает испытаний. У Мотика даже отец непьющий. Переживет Мотик.

Судебный пристав со жвачкой, увидев делегацию, напрягся, но не испугался. Позади вновь прибывших шли его люди с клетчатыми сумками.

– Дед! – обратился он к Александру Петровичу. – С оружием аккуратнее. Заряжено?

– А то!

– Здравствуй, соседка! – поздоровался Ангел. – Заглянул к тебе по-свойски, а у тебя гости?

– Нежданные и нежеланные, – ответила Алла Дмитриевна. Она присела, погладила внука по голове. – Иди в дом, можешь поиграть на планшете.

– Десять минут? – обрадовался Мотик.

Бабушка не любила, когда он играл на планшете или долго смотрел мультики. Сердилась на маму и папу, что позволяли, говорила, что они ленятся с ним заниматься, что он, Мотик, стоит прилипнуть взглядом к планшету, становится выключенным из нормальной жизни. Из этого можно было сделать вывод, а в пять лет дети уже умеют делать выводы, что все хорошее ненормальное и не всем нравится.

– Даже двадцать минут, – улыбнулась Алла Дмитриевна и легонько подтолкнула внука к дому.

Пока за ним не закрылась дверь, все молчали, единодушно признавая, что ребенку тут не место.

– Господа! – выплюнул жвачку судебный пристав. – Все происходит по закону. Никакого кипежа. Давайте по-хорошему? Очистите территорию!

Он говорил, улыбаясь, но явно угрожал, кивком отдал приказ «новым хозяевам», те опустили сумку на землю. Галя и Харя, чтобы их контролировать, сделали несколько шагов в сторону и слегка развернулись. Тактика их детских драк, когда Ангел орал: «Держите тыл и фланги», – а сам лез напролом в гущу врагов и размахивал кулаками направо и налево. Это было сто лет назад. Галя и Харя переглянулись: не наигрался в детстве. Происходящее им не нравилось, но то ли из-за выпитого, то ли от радости встречи стал проклевываться давний детский кураж: мы сейчас их сделаем!

– По закону будем разбираться в суде, – сказала Алла Дмитриевна.

– Совершенно верно, – подал голос Галя, он еще надеялся решить все миром. – Позвольте ваши документы!

– Что надо, она уже видела, – дернул головой судебный пристав в сторону Аллы Дмитриевны. – Выметайтесь!

– Ангел, этот мальчик плохо себя ведет, – сказал Харя.

Обращения смахивали на уголовные клички, пристав насторожился, и развитие событий могло бы пойти по другому сценарию. Но тут прогремел выстрел.

11

Дуня никогда не видела драк, побоищ и уж тем более в них не участвовала. Когда-то ей нравилось смотреть фильмы, где мускулистые герои красиво, элегантно, точно в мужском танце, валтузят друг друга. Пока Степан, муж, не объяснил, что все ими наблюдаемое на экране не имеет никакого отношения к реальности. Вот этот удар – отбитая печень, вот этот – разрыв селезенки, этот – травмированные почки, долгое лечение и очень вероятная инвалидность на всю оставшуюся жизнь, после этого хука долго не восстановить дыхание и боль адская, после этого нижняя челюсть вылетает из суставов.

– Ты много дрался? – поразилась тогда Дуня. – Профессионально анализируешь.

Ей вдруг очень захотелось, чтобы он подтвердил. Пусть бы даже соврал. Мол, да, я сейчас белый и пушистый, а когда-то был черный и колючий.

– Чтобы оценить художественные достоинства памятника, не обязательно быть скульптором, – насмешливо щелкнул ее по носу муж Степан.

Наслаждался своим превосходством над наивной женой и не догадывался, что она, смущенно улыбаясь, переживает разочарование. Глупое, конечно, атавистическое, нецивилизованное. «Боксер-теоретик», – мысленно обозвала мужа Дуня.

С тех пор ей перестали нравиться боевики – силовые мужские танцы. Дурят нашего брата, если женщин можно назвать братом. И в кино, и в жизни дурят.

Как и Алла Дмитриевна, Дуня чувствовала в троице со смешными прозвищами: Ангел, Галя и Харя – силу. Непонятную, ведь старики, и очевидную. Вот бывает: стоят три пенсионера, и это просто стоят три пожилых мужчины. А тут была сплоченная сила – физическая, прямо-таки мордобойная.

«Три мушкетера, – подумала Дуня, – и даже понятно, кто тут Партос, кто Арамис и кто Атос». Герои Дюма, не из первой книги, а постаревшие, сорок лет спустя, вот так же, с достоинством сильных и правых, стояли бы перед врагами.

Один из гостей Кирилла Сергеевича требовал показать документы. Липовый, да пусть и настоящий, судебный пристав отказывался, но явно искал повод убраться отсюда, не потеряв лицо. «Парень не дурак, – подумала Алла Дмитриевна, – зачем ему лишняя головная боль. Видит, что этих стариков через колено не перебросить». Еще несколько минут, и незваных гостей след простынет. Надо бы отблагодарить спасителей. В буфете стоит бутылка супер-пуперского тридцатилетнего коньяка, который они приобрели во время экскурсии на коньячный завод. Муж ее хранит для особого случая. Обидится. Она ему в красках распишет, как ее чуть не убили, он испугается и забудет обижаться».

Алла Дмитриевна посмотрела на часы: двадцать минут – это слишком она внуку на игры отпустила.

– Шли бы подобру-поздорову, – посоветовала «приставу». – Мы выясним наши отношения в другом месте и в другое время.

Лысоватый, с небольшим брюшком приятель Кирилла Сергеевича, тот, что требовал документы, выразил общее настроение:

– Кина не будет.

И тут раздался оглушительный выстрел.

За секунду до выстрела заскучавший дядя Саша гаркнул:

– Ложись!

И выстрелил в воздух. Сразу из двух стволов. Из-за отдачи не устоял на ногах и плюхнулся на спину.

Дуня завизжала. Дошкольницей она визжала так, что у людей в их дворе и в соседнем закладывало уши. Ей нравилось голосить, это было как петь, только без слов и мотива, точно птица. Потом один мальчик обозвал ее «верещагой». Дуня пришла домой и спросила бабушку, что такое верещага. Бабушка принялась рассказывать, что в старое время, когда люди жили по деревням, на праздник Троицы они ходили в лес. Несли корзины с яйцами и другой снедью. На костер ставилась большая-большая сковорода, жарилось сало, за ним кусочки хлеба, и все заливалось несколькими десятками яиц. Вкуснотища необыкновенная! Дуне не хотелось, чтобы ее обзывали яичницей, и она прекратила визжать, сдерживала себя.

Теперь вдруг прорвалось. Звук, увы, был не чистым и звонким, а хриплым, надсадным, от которого становилось тревожно и хотелось что-то немедленно делать. Если переводить на слова, то ее детский визг был: «Прекратите! Замрите! Одумайтесь!» Теперешний: «Беда! Опасность! К бою!»

Тетя Оля бросилась на копошившегося на газоне мужа и припечатала его, как паучиха тощего муравьишку. Главный бандит выхватил пистолет. Дуня не разбиралась в оружии, этот был маленький и тупорылый. Дуня от ужаса подавилась своим визгом. Если некоторые думают, что прежде женщин не брали на войну из соображений слабостей пола, то эти некоторые ошибаются. Женщины своими воплями деморализуют первым делом собственную армию. Мужчины как по команде повернулись в сторону Дуни.

– Извините! – смутилась она. – Продолжайте.

Зачем она сказала «продолжайте»? Идиотка.

Ругались все, точно вдруг перешли на иностранный язык. Лучше всех, прямо-таки виртуозно, нецензурной лексикой владел профессор, доктор философских наук Максим Эдуардович, он же Харя. К его чести, бросил в сторону Дуни: «Заткните уши!»

Ангел увидел пистолет. Вроде травматика, но ее переделывают.

– Держите тылы и фланги! – крикнул он и стал делать обманные движения вокруг противника.

Около «пристава» кружил из стороны в сторону плавно и профессионально здоровый дядька. Ясно, что серьезный противник. «Пристав» выстрелил, не целясь.

Если бы Ангел не совершал в этот момент обманных движений, пристав-бандит мог бы попасть Ангелу в глаз. Пистолет травматический, но с близкого расстояния хватило бы, чтобы почить навеки. Пуля ударила в ключицу, и Ангелу показалось, что в плече как в миксере перемолотило кости.

Боли не было, только озверение – отомстить, навалять всем, кто портил его жизнь, жизнь родных и близких, незнакомых честных и хороших людей. Врезать, начиная со сладкоголосых политиков и вороватого начальства, продажных гаишников, заканчивая теми уродами, что грабят пенсионеров, названивая им якобы из банка или втюхивая чудодейственные лекарства.

Алла Дмитриевна думала и соображала быстро, что-то подстегнуло ее мозг, и он стал работать на предельной скорости, как было лишь несколько раз в жизни. Скорость и логика не дружат, тут либо веришь своей интуиции и поддаешься порыву, либо голову в песок, а задницу в кусты. Когда задница пригласительно торчит из кустов, тебя легко и неприлично обидеть. Алла Дмитриевна видела, что Кирилл Сергеевич обезумел в жажде победы или крови. Разъяренным медведем рычит, идет на «пристава», подняв здоровую руку. У того еще есть патроны. Выстрелит, попадет в глаз или в сердце. Расстояние маленькое. Убийство на ее территории. Ради чего? Во имя чего погибнет хороший человек?