Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

– Не вздумай! – испугалась Таня. – Еще не хватало, чтобы ты здесь гарцевал на крашеном коне.

– Как скажешь, – пожал плечами Галя и понял, что его шансы не такие уж блеклые.

Никакого приятеля конюха у него не имелось, он, Галя, из кожи бы вылез, но раздобыл коня и перекрасил.

Они вошли в Танин двор, она показала на дверь своего подъезда. Мол, я пришла, надо прощаться. Расстаться так быстро? Пришвартованные лодки потянулись на детскую площадку к скамейке. Заговорили о детском лагере. Таня не помнила Васю. Не знала, что он за нее дрался с конопатым рыжим Жиртрестом и шклявым Селедкой. Жиртреста и Селедку она помнила. Потом она спросила про его друзей, их странные клички. Галя рассказывал легко, свободно и долго. О друзьях он мог говорить бесконечно. Таня пожалела, что спросила. Ей было интересно про Галю и про его чувства к ней.

Танины мама и бабушка подсматривали из окна своей квартиры на третьем этаже, прилипли к окну. В комнате, понятно дело, свет не зажигали. Спорили, кто этот парень. Из соседских, школьных или, что предпочтительнее, из институтских. Таня училась в педагогическом. В сумерках не рассмотреть. Потом их стало волновать, будут ли целоваться. Не целовались, и совсем стемнело. Позвать из окна невозможно – в зиму рамы заклеены накрепко, морозы еще могут вернуться. Была послана младшая сестра Тани на прекращение кино, которого не увидеть.

– Тань! – выбежала из подъезда девчонка лет тринадцати. – Мама сказала, чтобы ты шла домой. Бабушка сказала, что отморозишь придатки. Тань, к кому придатки? А он кто? Из институтских?

Таня смутилась – была принцессой, а теперь ее выставили заурядной особой, ищущей кавалеров.

– Сгинь, мелкая!

Галя поднялся. У него была младшая сестра того же возраста, и он знал, как их нейтрализовать и сделать своими союзниками. Подкупить.

– Юная леди! Позвольте поблагодарить вас за то, что напомнили о времени приличия, – говорил и копался и кармане. Три рубля и мелочь. Трешка – это слишком, рубля бы хватило. Не будем жадничать. – Хватит за причинённые неудобства? – протянул он купюру и подмигнул девчонке.

Она взвизгнула и поскакала в дом. Как бы не передумал, или Танька не отобрала.

– Ты мне позвонишь? – спросила Таня.

Галя помотал головой и несколько минут наслаждался до умопомрачения счастливой властью. Потому что Таня не сумела скрыть острого разочарования.

– Не я тебе, а ты мне позвонишь. Я давно тебя ждал, искал. Объяснился тебе в любви и предложил руку и сердце, – тут он сообразил, что перегнул, и поправился. – Ты ведь поняла, что предложил?

Поклонился сдержанно-благородно, как в школьном спектакле по «Евгению Онегину», где играл мямлю Ленского. И пошел прочь.

– Вася! Вася! Галя! – крикнула ему вслед Таня. – Ты номера своего не оставил.

– Идиот. Дебил. Кретин, – вернулся Галя.

Таня протягивала шариковую ручку и свою ладошку.

– В тебе столько эротики, сексапильности, что я дурею, – пробормотал Галя, выводя на ее руке цифры.

«Сейчас врежет по морде», – подумал он.

– Я позвоню, – сказала Таня.

Спустя какое-то время – минуты, часы или столетия – он задался вопросом, где, собственно, находится. Район Текстильщиков. Пересчитал наличность. На метро хватит, а на электричку до Реутова недостает. Можно вернуться старым путем – к ребятам: занять денег, выпить, согреться или, напротив, остудиться. Там Лена. Да вообще никого не хочется видеть. Кроме Тани. Закружила последняя в этом году метель. Злая, со снежинками-колючками, как в сугробе. Добираясь на попутках до дома, окоченел так, что внутренности примерзли к позвоночнику.

7

Галя с Таней поженились через три года. У Гали заболела и тяжело умирала от рака мама. Какие уж тут свадьбы. Это время запомнилось ему как дьявольская круговерть счастья и подлости. Счастья – потому что была Таня. Подлости – потому что невольно ждал, когда прекратятся кошмарные страдания иссохшей, превратившейся в скелет мамы, а закончиться они могли только ее смертью. Получается – желал смерти любимой маме. Говорят, что жизнь – это чередование черных и светлых полос. Неправда. Это клубок из них.

Через год после свадьбы у Гали родился сын, на три месяца младше сына Ангела. Харя насмешливо называл их «отцы». Он считал брак законным способом в условиях советского строя заниматься сексом. Массовым явлением, потому что к окончанию институтов две трети их ровесников были женаты.

Ангел и Галя, сбегая от докучливого семейного быта к Харе, пили пиво и смотрели по видеомагнитофону американские фильмы, в которых молодые пары жили отдельно от родителей по нескольку лет. Потом он вдруг делал ей предложение руки и сердца, она визжала радостно, и они отправлялись в церковь. С точки зрения Гали и Ангела, это был полный бред и загнивание капиталистического общества с его безнравственной моралью. Когда Харя вякнул (и прозорливо!), что так будут жить их дети, в ответ услышал, что он агент империализма.

Домашняя обстановка у Ангела была терпимее, чем у Гали. Ангел тренировался, ездил на сборы и соревнования, возвращался с подарками, делал «козу» сыну и гулял с коляской. Галя, женившись и переехав к Тане, попал в женское царство, которое лелеяло и баловало его как наследного принца. После рождения наследника принца низвергли до слуги-холопа с «подай, принеси, сбегай, купи». Таня, ее мама, бабушка и отчасти сестра были чадолюбивы до крайности. Они истово служили младенцу, к вечеру падали от усталости, чтобы ночью еще пять раз проверить его.

Галя, Таня и сын спали в отдельной комнате, Галя как-то не выдержал и окрысился на бабушку, которая пришла внучека проверить: дышит ли, с вечера, кажется, насморк был.

– Вы хоть стучитесь!

Ему приходилось словами и ласками успокаивать жену, которая пугала его «синдромом внезапной смерти младенцев» и сама от этого синдрома ополоумела. Только собрался заняться хорошим ночным делом, как – здрасте! – теща, а потом еще прабабушка приковыляет: «Танюша, ты покормить не забыла?» Не будь он затаенно оскорблен вечными – завуалированными и открытыми – упреками и придирками, то порассуждал бы на тему, как легко женщины возводят кумиров и еще легче низводят.

Но Гале было не до праздных теорий. Когда бабушка вынюхивает бутылочки из детской молочной кухни, куда он бегал в семь утра, – не подсунули ли несвежий кефирчик. Когда он вызвался отутюжить пеленки-распашонки (предварительно кипяченные в баке на плите, выстиранные и в трех – обязательно в трех! – водах выполосканные) и все по очереди: Таня, ее сестра, бабушка и тёща – подошли с вопросом: с двух ли сторон он гладит?

Когда Таня, уже увлекшаяся психологией, сказала ему понуро:

– Я, конечно, переживу, что ты очень переменился, больше не дурачишься, не веселишь меня. Пусть. Но, Вася! Я боюсь, что ты не любишь нашего ребенка, переносишь на него свое негативное отношение ко мне и моим близким!

Ему хотелось послать всю эту бабскую камарилью цензурно, но подальше.

Галя, конечно, сдержался и развернуто пояснил:

– Во-первых, я не придворный шут, чтобы по щелчку пальцев паясничать. Во-вторых, я люблю своего сына! Особенно когда к нему удается пробиться через ваш женский заслон. Еще претензии? Знаешь, было бы проще, подавай вы их мне в письменном виде за завтраком или ужином, пункт первый, второй, третий.

Таня заплакала. Галя обнял ее. Понимал, что ей тяжело, плохо, страшно – располнела, кожа испортилась и зубы кариесом побило, устает как проклятая и до ужаса боится синдрома внезапной смерти младенцев, муж разлюбил или начинает остывать, мама с бабушкой ею заруководили до отупения.

– Давай все бросим, – предложил Галя, – и рванем в Реутово к Харе?

– Давай, – согласилась Таня, а потом насупилась обиженно. – Кого бросим? Сына?

Выход подсказал врач «Скорой помощи», вызванной из-за паники женщин. У мальчика появилась сыпь. «Не корь, не ветрянка, не краснуха, – успокоил молодой врач, – обычный диатез».

Выписывая рецепт, он подмигнул Гале и тихо проговорил:

– У меня тоже недавно ребенок родился. Беру все ночные дежурства, днем законно отсыпаюсь. Иначе – кранты.

Харя подрабатывал ночным дежурным в публичной библиотеке и составил Гале протекцию в биологический музей. Приятель Хари, прежде там работавший, погорел на том, что во время ночной пьянки (названной администратором музея оргией) был поврежден скелет динозавра. Хорошо, что камер наблюдения тогда не имелось и администратор не видела, что пьяные девицы вытворяют с другими экспонатами. Харя поручился за Галю: студент Бауманки, непьющий, негулящий, семейный, у новорожденного ребенка дерматит неясной этиологии, требуется дорогостоящее лечение. Диатез у сына Гали давно прошел – как только уличили бабушку, что сыплет сахару без меры в кефирчик, но администратор прониклась, дала телефон засекреченного волшебника-гомеопата, к которому очередь на полгода вперед и надо сказать, что от Розы Иосифовны.

Галя не подвел: оргий не устраивал и утром, сдавая дежурство, был трезв. Для него это было хорошее время. Разобраться в себе, передохнуть, отвлечься, настроиться на будущее. Он написал научное обоснование проекта аппарата ультразвуковой терапии и сделал чертеж самого аппарата. Ему предложили поступать в аспирантуру. Отказался по материальным соображениям. Сейчас стипендия сорок рублей, плюс зарплата сторожа шестьдесят (дома сразу зауважали). Аспирантская стипендия девяносто рублей, и пусть останется зарплата сторожа – итого сто пятьдесят. Если он распределится в профильное НИИ, то будет получать сто восемьдесят. Тридцать рублей – это для семейного мужика сумма. Цена отказа от мечты.

Ангел и Харя, когда слышали, что СССР впереди планеты всей по балету и космосу, обязательно добавляли: «И по физиотерапии! У нас такие наработки, что тридцать лет нас не догнать!» Галя им много рассказывал.

Он трудился в своем НИИ не до последнего, не до полного распада в девяностых годах. Его десятилетняя работа в НИИ (молодость, зрелость, азарт, вдохновение, патенты, премии) – как симфония, исполняемая вначале слаженным оркестром, потом в нем стали халтурить, потому что инструменты износились и новых не поступало, потом музыкантам перестали платить, и многие удрали, остались только нищие, заедаемые в семьях, наивные энтузиасты. Умер «дирижер» – их руководитель, основоположник большого направления, инженер и ученый мирового калибра. По официальной версии, умер от инфаркта, по слухам, покончил жизнь самоубийством.

Галя не стал дожидаться, когда, вслед за директором, похоронят институт. Устроился в иностранную фирму, торгующую медицинским оборудованием. Благосостояние его семьи резко улучшилось. Стали хорошо питаться, одеваться, ездить на заграничные курорты, купили современную машину и большую квартиру. Он не приспосабливался и не халтурил на работе, у него была слава специалиста, который не втемяшит далекой областной поликлинике негодный томограф и не позарится на большой откат. «У Василия Юрьевича, – говорили о нем, – безоткатное производство». И все-таки была разница. Честно продавать или азартно созидать.

Таня все понимала. Ценила. Была благодарна. Она была замечательным спутником жизни, другом, с которым в разведку. Но с тем, с кем в разведку, подчас бывает нелегко в тылу.

Несколько раз Галя ночь-в-полночь звонил Харе:

– Ты один? Я к тебе приеду переночевать или пожить?

Ни разу не приехал.

Харя потом говорил:

– Ты меня продинамил. Я, между прочим, выпроводил даму, которая чистые сливки.

– Взбитые? – хмыкнул Галя.

– С сахаром.

– Извини. Хотел дезертировать. Удержался.

– Из курса марксизма помнишь про базис и надстройку? – спросил Харя. – Любовь – это базис. Строительство семьи— это надстройка, которая имеет мало общего с романтическими отношениями. Кто-то умеет ее возводить, а кто-то неспособен. Слабак.

Харя хорошо знал про тех, кто хочет и может строить, и, спасибо его папе, про слабаков. С точки зрения Гали, друг напрасно записывал себя в наследственные слабаки. Узнать себя можно только в процессе, а не заочно.

У Хари не было практической цели сохранить Галину семью. Харя рассуждал без задней мысли, без хитроумной политики. Однако именно его рассуждения стали для Гали внутренней самооценкой: слабак ли я? Да и Таня, по большому счету, была замечательной и, что важнее, родной – роднее всех родных. Но… Все, что после «но», Галя никогда ни с кем не обсуждал.

Уход из НИИ, новая работа совпали с рождением дочери Гали и Тани. Не календарно совпали. Когда Галя освоился в новых обстоятельствах, дочери было два годика. Он приходил домой, навстречу ему несся визжащий смерч, Галя приседал, смерч запрыгивал ему на шею.

– Папа! Ты фиволетовый!

– Почему я фиолетовый?

– Птмушта я цвита с мамой учила!

Правильно говорится, что, когда Бог закрывает двери, он открывает окно. Только никогда не знаешь, куда это окно, что за ним.

Галя предположить не мог, что дочь может быть взрывом, распахнувшим окно в неведомые, неподозреваемые в себе самом чувства: медового умиления, безответственной нирваны и расслабляющей благости.

Перед рождением дочери (УЗИ показало пол зародыша) жена предложила назвать дочь Октябриной.

– Нет! – Галя решительно помотал головой. – Имена из календаря мне решительно не нравятся. Все эти Февралины и Декабрины.

– Нет таких имен, – рассмеялась Таня. – Октябрина, Майя…

– Мою дочь будут звать Татьяна. Только Таня! Как ты. Тань много не бывает. Таня Большая и Таня Маленькая. Тань-Танька.

Уже не было бабушки-тёщи, и Танина сестра жила своей отдельной, насыщенной жизнью. Галя хотел сделать приятное жене, которая сначала была поражена своей беременности, потом пребывала в ужасе от того, что снова нужно это пройти, потом утешилась: теперь есть памперсы, микробы на девяносто процентов полезны, и пусть все будет как будет, а остальные пусть сдохнут от зависти.

Когда она сказала совершенно ей не свойственное и смелое: «Пусть сдохнут от зависти», – Галя подумал, понял, почувствовал, что очень любит жену.

Старший сын Гали и Тани, почти подросток, не ревновал к мелкой сестре. Мама перестала делать из него вундеркинда, а папа ему говорил: «Надо – спроси. Не спросишь, значит, не доверяешь». Он спрашивал иногда, папа интересно и внятно отвечал, но, бывало, зависал: «С ходу не отвечу. Давай разбираться». Два раза в жизни отец его выдрал – ремнем и за дело.

Третий раз, когда ему было четырнадцать и он перегнал папу по росту, и повод для наказания имелся основательный (курил с пацанами «травку»), отец сказал:

– Думаешь, не справлюсь с тобой? Легко! Я тебе физиономию так разукрашу, что места живого не останется! Снимай штаны добровольно, на заднице не видно будет.

Таня кудахтала рядом, мол, это не педагогично. Она предпочитала нудные длительные нравоучительные беседы.

– Заткнись! – бросил ей Галя. – А то и сама без штанов окажешься. Ну! – гневно потребовал от сына.

Тот спустил джинсы и трусы. Отец не стал бить. Сел в кресло, положил ремень на колени и взял газету, а ему велел ходить вокруг стола. Полуголым, как идиоту. Все слова о вреде наркотиков были давно сказаны, осталось усвоить, что только идиот может пропустить их мимо ушей.

Потом, спустя несколько месяцев, сын скажет:

– Пап, ты у меня мировой мужик!

– Я тебе не мужик. Я тебе отец.

– Вот интересно, а Тань-Таньку, когда подрастет, ты тоже будешь ремнем воспитывать?

Сын насладился беспомощной растерянностью, которая отразилась на отцовском лице.

8

Ангел никогда не бил сыновей. Боялся не рассчитать силу, в гневе он ее плохо контролировал и крушил все подряд. Однажды поднял сорокалитровый аквариум и хряпнул о пол. Рыбки трепыхались в луже с осколками стекла.

Катя схватила мужа за руки:

– Кирюша! Ангел! Только хрусталь не трогай, я за ним две недели в очереди отмечалась. Они больше не будут! Шалопаи! Говорите, что больше не будете!

Ангел обожал воспитывать сыновей на примере своих друзей Хари и Гали. Смысл его речей заключался в том, что деньги очень нужны, настоящий мужик должен их зарабатывать в большом количестве, но счастье не в деньгах.

– Вот, например, дядя Галя, в смысле – дядя Вася. Как-то ваша мама заболела по-женски и у нее разламывалась спина. Я позвонил Гале, мол, ты с медициной связан, выручай, найди специалистов. И что он мне отвечает? Он спрашивает, есть ли у меня электробритва. Далее приезжает. На оголенную спину вашей мамы накладывает тряпочки, смоченные в каком-то лекарстве, сверху металлические пластинки и водит по пластинкам вибрирующей электробритвой.

– Десять дней приезжал, – подтвердила мама. – Как рукой все сняло.

– О чем это говорит? – спрашивал Ангел. – Во-первых, что после балета и космоса наша страна самая первая в физиотерапии. А во-вторых, что Галя в ней полнейший гений. Мог бы озолотиться, но не желает. Далее возьмем Харю, в смысле – дядю Максима. Он вообще философ и политолог, то есть философский политолог и политический философ в одном флаконе. Захотел бы, сидел нога на ногу, трубку покуривал, а президенты к нему на согнутых, с чашкой кофе: «Скажите, пожалуйста, уважаемый, Максим Эдуардович, как нам победить мировой империализм и гонку вооружения?»

– А чего он для страны не постарается? – логично спросил старший сын.

Ответ у Ангела имелся. Из Достоевского в пересказе Хари.

– А потому, – поднял палец отец, – что мой друг занят проблемами не вечными, а предвекочными. Не доходит? Это как чинить и чинить старую колымагу или конструировать новый автомобиль.

К сути нравоучений Ангела сыновья относились без доверия. Отец любил преувеличить, перегнуть, приврать. Однако, не подозревая, он научил более важному – умению искренне радоваться чужим успехам. И тому, что можно любить друзей. Отец именно ЛЮБИЛ дядю Васю и дядю Максима – другого слова не подберешь. Его лицо светилось гордостью, когда рассказывал о них, а когда встречались, становился дурашливым, веселым, щедрым. Можно было запросто выпросить денег на мороженое или жвачки. Его любовь была взаимной, хотя дядя Вася и дядя Максим не тряслись, как отец. И еще, чувствовали мальчики, дядя Максим и дядя Вася имели над отцом власть. Самый большой и сильный, отец оставался на роли неразумного младшего брата, которого следует опекать. Эта власть была бы для них обидной, если бы не была для них же выгодной. Они давно мечтали о собаках, обязательно двух, каждому свою. Родители не соглашались, то есть один пес – еще куда ни шло, а псарня – «даже не мечтайте».

В один счастливый день дядя Максим и дядя Вася приехали со щенками: овчарка для старшего и лабрадор для младшего. Как они мечтали. Мама, хотя и очаровалась щенками, поддержала протестующего отца: мы соглашались только на одну собаку.

– Да и пожалуйста! – сказал дядя Вася.

– Которого с собакой забираем? – насмешливо спросил дядя Максим. – Старшего или младшего?

– Разбежались, – буркнул отец.

Когда мальчики подросли и половой вопрос встал на повестке дня, Ангелу опять-таки пригодился опыт друзей, подкорректированный в нужном аспекте.

– Все женщины любят романтику, – учил Ангел, – даже когда они еще девочки и девушки. Знаете, как дядя Вася завоевал тетю Таню?

Далее последовал рассказ про метро, ласты, как нарядились тетками. Художественное преувеличение – якобы искали для друга лошадь, чтобы перекрасить.

– Какой вывод? – риторически спрашивал Ангел. – Сопли не жевать, а романтизировать изо всех сил. Следующий вопрос: как понять, твоя это девушка, подходит тебе или нет. Тут переходим к дяде Максиму.

Исторически достоверно разговор был следующим:

– Как тебе удается легко расставаться с девушками? Почему ты их бросаешь? – Галя и Ангел спросили у Хари, которому отчаянно завидовали.

Харя описал процесс:

– Сажаю девушку себе на колени, а сам приземляюсь на стул напротив.

– Чего-о? – не понял Ангел.

– Он хочет сказать, – пояснил Галя, – что смотрит на себя со стороны.

– Со стороны в этот момент мы все одинаковые, – буркнул Ангел и тут же хохотнул. – Помните, как в станице, в камышах подглядывали?

– И что дальше? – спросил Галя Харю, отмахнувшись от Ангела.

– Собственно и все. Камышей много, и они занимают большую площадь.

– А ты один?

– Весь из себя исключительный?

– Это вы сказали, – пожал плечами Харя.

В пересказе Ангела наука жизни на примере Хари выглядела несколько иначе:

– Надо посадить девушку себе на колени, а самому сесть напротив.

– Чего? – не понял старший сын.

– Как это? – спросил младший, который очень любил дядю Макса и пользовался его особым расположением.

– Фигурально! Как бы со стороны глядя, вы должны понять, хотите ли вы от этой девушки детей. Если хотите, то она вам подходит, и можно жениться.

Мальчики про детей, женитьбу думать не думали. Их желания были проще, приземленнее и очень уж порой нестерпимы. Они подумали, что папа со своими очередными моралями дует не в ту дуду. Не спросили: «Что ж дядя Максим? Сажал, сажал на колени и никого не выбрал?» Если бы спросили, отец еще три часа бы распинался. Они покивали, изображая понятливость, и выбросили его наставления из головы.

Что-то осталось. Спустя много лет, они не вспомнят – придет из недр, как глубоко личное чувство: я женюсь на этой девушке, потому что хочу от нее детей.

Тань-Таньке было пять лет – самый потешный, душещипательно-умилительный, веселый возраст, когда Таня Большая, поднаторевшая в психологии, завела разговор с Галей.

– Твои отношения с дочерью. Возможно, наличествуют тревожные симптомы. Педофилия как извращение распространена более, чем известно из открытых источников. Давно описана сексуальная тяга отца к дочери…

Он не ударил ее, потому что закаменел. Сколько на нее, бывало, злился, но так – до затмения перед глазами, до желания вмазать по гладкой морде, в губы, накрашенные розовой помадой, – не бывало. Закаменел от ненависти? разочарования? отвращения?

Галя медленно встал, достал телефон и позвонил Харе. В прихожей снял домашние тапки, переобулся в ботинки, натянул куртку. Все – медленно. Если медленно, то можно контролировать желание убить ее.

– Вася! Прости! – бросилась ему на грудь жена.

Впечатала в стенку, на которой висело зеркало. Зеркало упало на пол со звуком, напоминающим дребезжание оконного стекла, когда мимо дома проезжает тяжелый транспорт. Зеркало словно раздумывало: раскалываться ему на мелкие кусочки или удержаться. Не треснуло.

– Вася! Я дура! Редкая, уникальная, круглая. Вася, как ты мог на мне жениться? Ты же особенный! Единственный в мире! Вася, у нас есть водка. Пойдем, – потянула его на кухню. – Я больше никогда в жизни! Как ты мог на мне, дуре, жениться? – повторяла Таня.

Он сидел за столом в зимней куртке, в шапке, в ботинках на меху. Пил водку и смотрел на свою плачущую жену. Круглую дуру. Редкую. Безмозглую. Придушить бы. Чтобы не подкладывала мины под надстройку. Сама подкладывала, сама разминировала. Что ему оставалось? Только любить.

В детстве они почти не расставались. Вместе в школе, после уроков, в выходные, на каникулах. Поступив в разные вузы, виделись реже, но все-таки часто. Когда Ангел и Галя женились, родились дети, встречи стали редкими – на семейные или государственные праздники-застолья. И дальше с возрастом все реже и реже. Семейное общение питается дружбой женщин, а Катя и Таня взаимного притяжения не испытывали, хорошо относились друг к другу, и только. Кроме того, женщины ревновали. Невольно. По своей природе они будут ревновать избранника ко всему, что он любит (словно крадет от любви к ней), будь то друзья, футбол, рыбалка или коллекционирование марок. На семейных торжествах у Ангела и Гали Харя держался культурно, но томился. У Ангела – от обсуждения детских болезней и цен в магазинах. У Гали – от культурно-интеллигентных разговоров с коллегами Гали и Тани. Тех, с кем было интересно общаться Харе, Ангел и Галя несколько раз видели и нашли их полнейшими занудами. После сорока лет две семьи и одинокий Харя встречались за столом только по юбилейным датам. Втроем собирались один-два раза в год. Харя называл эти встречи «командировками на свободу». Чаще не получалось, да и не требовалось. Чтобы праздник был в удовольствие, он должен случаться редко, а каждый месяц праздник – это повинность и слишком много выпивки. Старая дружба – как дом детства: в нем давно не живут, но трепетно любят.

9

Ангел подхватил друзей у метро «Новокосино», где они исполнили заезженную интермедию «Мой милый Галя – мой дорогой Ангел – вот и наш Харя». Не на потеху публике, как в молодости, а от радостного возбуждения и как дань чудачествам юности.

Галя и Харя сидели на пассажирских сиденьях сзади. Ангел одной рукой вел машину, другой достал из сумки-холодильника на переднем сиденье банки с пивом и передал назад.

– Вы, конечно, не станете пить в семь утра. Как настоящие друзья не будете дразнить водителя.

– Ага, – сказал Галя, щелкая петелькой и открывая банку, – мы их просто в ручках погреем.

Харя щелкнул следом:

– Понюхаем и поцелуем.

– Ты всегда такой был, – улыбался Ангел. – Сначала нюхал, а потом целовал.

– А ты целовал, а потом принюхивался?

– Фу, мальчики! – рыгнул Галя после большого глотка. – Какие пошлости!

– Не вышел из образа, – констатировал Ангел. – Харя, мне показалось или у него губы накрашены?

– И брови выщипаны. Как я, оказывается, по вам соскучился, – сказал Харя.

– По-вам-по-вам-по-вам, – пропел Ангел. – Едем ко мне на дачу, я уже говорил по телефону, повторяю для бестолковых. Пять лет назад купил, а вы еще у меня не были. Место райское, уединенное.

– Милый, – пропищал Галя, – там шалаш, что ли?

– Место называется Тещин Язык, – проигнорировал вопрос Ангел.

– Который до Киева доведет? – спросил Галя.

– Харя, заткни его! История такая. В незапамятные времена в деревне один старший сын делился с отцом. Горячо делился и папашу топором немножко убил. Под суд отдавать не стали, батюшку по-тихому в огороде закопали, а сын отселился на Язык – это в петле, что делает река. Построил дом и все как водится. Потом на старости лет его загрыз страшный грех, и он ударился в религию, в смысле сектантства. Трое баптистов, трясунов или десятников…

– Пятидесятников? – поправил Харя.

– В общем, хлыстов, – продолжил Ангел. – Поставили там еще три избы. Итого нас всего четыре. Кроме меня, старики-аборигены, милая девушка Дуня, ее родители умерли, и четвертый дом недавно купили москвичи. Бизнесмены, но порядочные люди. Приезжают редко. Как это бывает: купят дачу, а на ней-то вкалывать надо, вот и не кажут носа. Дуня тоже редко бывает. Мы с Петровичем только и хозяйствуем.

– У тебя проснулась тяга к земле? – спросил Галя.

– Еще какая! Готовлю базу к пенсии. Тогда уж заведу кабанчиков, курочек, может, и козочку, сад уже обновил, огород распахал.

– Кабанчиков он заведет, – хмыкнул Галя.

– Козочку с курочками, – поддакнул Харя. – Ангел, картошка стоит тридцать пять рублей килограмм, проезд в метро – пятьдесят.

– Харя, ты картошку покупаешь? – удивился Галя.

– И в метро ездишь? – подхватил Ангел.

– Ничто человеческое. Я простой одинокий гражданин. Ангел, продуктов в магазине завались, на хрен тебе в навозе ковыряться?

– Для удовольствия жизни. Внуков будут на лето привозить, а у нас все свое и свеженькое.

– Дедушка, дедушка, – подражая детскому голосу, пропищал Галя, – убей вот ту курочку, бабушка из нее супчик сварит.

– Да, – согласился Харя, – я хочу посмотреть, как Катя откармливает свинку, а потом ее кушает в виде сала и холодца.

– Вы ничего не понимаете, – отмахнулся Ангел. – Еще о пасеке подумываю. Столярничать буду. Может, до речки дорогу расчищу, там пляж сделаем. Персональный. Когда объявили, что пенсионный возраст увеличили, я в телевизор чуть бутылкой не запустил, Катя удержала.

– В президента бутылкой? – помотал головой с притворным осуждением Харя.

– Вы-то сами как живете? – спросил Ангел. – Харя, как здоровье Валерии Валерьяновны?

– Читает, – ответил Харя. – Теперь в электронной книге, там можно выставить аршинные буквы, по три предложения на странице. Литературные вкусы мамы изменились в сторону невзыскательности. Она предпочитает любовное фэнтези. Лексика и стиль проще простого, сюжеты предсказуемы. Словом, сказки они и есть сказки. Драконы, орки, гномы, оборотни, принцы, маги, ведьмаки, королевства, где честные бедные девушки становятся принцессами, а битые жизнью рыцари с мерзким характером, благодаря великой любви, превращаются в ласковых котят.

– Говорит со знанием дела, – отметил Ангел.

– Сам, наверное, проглатывает, прежде чем маме в электронку закачать, – согласился Галя.

– Сколько лет Валерии Валерьяновне? – спросил Ангел.

И его и Гали родители умерли. Валерию Валерьяновну они давно не видели, но важно было, что жива – единственная мама на троих.

– Восемьдесят шесть, – ответил Харя.

– Болеет? – вздохнул Ангел.

– Наверное.

– Что значит «наверное»? – возмутился Галя.

– Вы ведь ее знаете, никогда не жалуется. На обследование в клинику ее на аркане не вытащить. Приходят врачи, она их заболтает, очарует, рецепты забыли бы выписать, если бы не Маша.

– Кто у нас Маша? – заинтересовался Ангел, как и Галя, предположив, что у Хари завелась постоянная женщина.

– Ухаживает за мамой, живет с ней. Очень добрая, чистоплотная, спокойная, отзывчивая – клад, а не женщина.

Харя рассказал, что Маша с Украины, тридцать лет проработала педагогом в интернате для слепоглухих детей. Интернат закрыли. Где теперь эти слепые и глухие детишки? Маша подалась на заработки в Москву, как тысячи ей подобных.

Заговорили о положении на Украине, в других бывших советских республиках, перешли к международной обстановке. Ничто не внушало оптимизма: ни ситуация в ближайшем зарубежье, ни отношения с Америкой и Евросоюзом.

– Иногда мне кажется, – мрачно пророчествовал Галя, – что дело идет к войне.

– Встряска нужна, – согласился Харя, – мирового масштаба. Желательно не война, потому что в ней победителей не будет. А что-нибудь вроде…

– Нашествия инопланетян? – предположил Галя. – Или пандемия чумы?

– Пандемия реальнее, – сказал Харя.

– Чтоб у вас языки отвалились! – ругнулся Ангел и тут же стал планировать: – Может, поле картохи посадить? Или бункер выкопать, продуктами запастись? У меня ж семья: с детьми, невестками и внуками одиннадцать голов. Астрологи говорят, что в следующем, 2020 году мир ждут катаклизмы.

– С каких пор ты стал верить астрологам? – насмешливо спросил Галя.

Харя не дал Ангелу ответить:

– Данный землевладелец, а называя вещи своими именами, кулак, скоро шаманов с бубнами будет приглашать, чтобы помидоры колосились.

– Смейтесь, смейтесь! – Ангел ничуть не обиделся. – Катя говорит, что астрология – это древнейшая из наук и первейшая из профессий.

– Первая все-таки другая, – не согласился Харя.

– Какая же? – просил Ангел.

– Проституция.

Машина въехала на участок. Разгрузились, потом Ангел показывал владения и рассказывал, где и что собирается построить, перестроить, посадить, прорыть, усовершенствовать. Пока из новостроек имелись уличный туалет и беседка – основательные, крепкие, без архитектурных излишеств и дизайнерских ухищрений.

– Как у Собакевича, – сказал Харя и пояснил, чтобы Ангел не обиделся: – Это герой поэмы Гоголя «Мертвые души».

– Друг мой, – отечески похлопал его по плечу Ангел, – поэт – это Пушкин, а Гоголь – это проза. Вернемся к прозе жизни, потому как мы души живые, а не мертвые. Первым делом накроем на стол, тяпнем по рюмочке под сальцо и маринованные огурчики. Катя так маринует, так маринует! Но! Я ей не дал мясо мариновать. Сами, сами, своими ручками. Закусим, возьмемся за мясо для шашлычков.

Они накрывали на стол в беседке. Стол был таких размеров, что Галя спросил, не на свадьбу ли строился? Ангел в очередной раз напомнил, что «у него ж семья». Он бегал в дом за посудой и банками с консервами, вскрывал пластиковые контейнеры с салатами, приготовленными Катей, принимался резать сало и передавал эту работу Гале, мчался в дом за компотом и вручал Харе консервный нож с требованием вскрыть все банки. Все они не съели бы и за неделю.

Наконец сели.

– Что вы делаете?! – завопил Ангел.

Галя и Харя открывали привезенные ими бутылки коньяка.

– Надо водку! Я еще неделю назад весь морозильник забил.

И снова побежал в дом.

Наконец разлили.

– Хрен! – Ангел не дал сказать тост Гале. – Я сделал чумовой хрен. Молол и плакал, обливался слезами. Сейчас принесу.

– Сядь! – хором гаркнули Галя и Харя.

– И скатёрочку не подстелили, – продолжал Ангел. – Не культурно. Я быстренько.

– Изверг, дай выпить! Харя, держи его! Так! Быстро! За нас! Поехали! – скомандовал Галя.

Чокнулись, выпили. Ангел пригасил активность, жевал бутерброд с салом и мямлил, что забыл ложки для салатов, опять-таки скатёрочка. Катя про скатёрочку три раза напомнила. Ему ответили, что вилками достанут, а скатёрочка после третьей.