Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья

– У меня пострадало зрение и, увы, давно не могу читать.

– Как же, зрение. Слушай внимательно! У меня нет никакого желания знакомиться, общаться и вступать в какие-либо отношения с твоими детьми и внуками. К их чести, они тоже не стремятся. Это все?

– Нет, погоди! – Отец схватил его за руку, точно боялся, что сын убежит.

Харя брезгливо отстранился и сбросил его руку. Подумал: «Вот бы мы сейчас подрались! Он меня тростью по башке, я его за шейный платок и по мордасям, по мордасям! Чтобы вся эта липовая пастораль к едреной бабушке».

– Оценивая, так сказать, перелистывая свою жизнь, – быстро заговорил Эдуард Сергеевич, – рассматривая ее под фокусом христианства… Мы с женой регулярно посещаем церковь.

Харя вспомнил, как в детстве спрашивал отца, почему много умных, выдающихся людей верили в Бога. Отец говорил, что они заблуждались, потому что, будучи гениями в своей узкой области, из-за неправильного воспитания были отравлены религиозным дурманом.

– В нашем приходе, – продолжал отец, – много известных людей. Артистов, государственных деятелей…

– Про деятелей не надо! Этот разговор – медленное обрезание хвоста у дохлой кошки.

– Что? Хорошо. Буду краток. Тезисно. Пересматривая свою жизнь, оценивая поступки, я при всем смирении и желании не могу себя обвинить в причинении зла Лерочке, твоей маме, и тебе лично. С ней невозможно было жить! Я погибал! Я не мог более нести эту ношу!

– И свалил ее на двенадцатилетнего пацана, – вырвалось у Хари.

Он досадливо поморщился и поймал себя на том, что говорит о себе тогдашнем, как о постороннем, некоем испуганном и злом мальчишке. Пацан неплохо справился. Потому что у него появились настоящие друзья.

– Что? Что ты имеешь в виду? – потребовал Эдуард Сергеевич.

– Ты за прощением, что ли, пришел?

– За пониманием. На склоне лет, стоя одной ногой…

– Помнишь, как я тебя послал, когда вы с мамой разводились?

– Да, конечно, это было возмутительно. Твоя мамочка в ответ на мое негодование сказала, что ты интересуешься филологией.

– С тех пор ничего не изменилось. Повторяю для тупиц и старых маразматиков. Ты трус и предатель. Я тебя презираю. Хоть лоб отшиби в церкви, не отмолишь. И простить я тебя не могу. Потому что нет объекта для прощения. Ты умер, сгнил, распался как дерьмо, поскольку и есть дерьмо.

– Я твой отец!

– В семье не без урода. Если еще раз позвонишь маме или мне, то третий инфаркт заработаешь после тяжких телесных повреждений. Собственно, не таких уж и тяжких. Я тебе просто дам по лбу, чтобы не лез. Усек, червяк?

Харя встал и быстро зашагал к метро. Его трясло. Отец, тварь, хотел чистеньким на тот свет отправиться. Сейчас его третий инфаркт настигнет. Харя затормозил: надо оглянуться. Не надо! Людей много, найдется кому «скорую» вызвать.

Харя давно вышел из возраста юношеского максимализма, когда легко заявлял человеку пошлому или глупому, корыстному или вульгарному кто он есть на самом деле. Научился держать язык за зубами. Культура поведения – это система запретов, принятая не столько по этическим мотивам, сколько ради практического удобства. Родной папа Хари оказался единственным, кто не попадал под стандарт культурного поведения. Харя не раскаивался и не сожалел, но на душе было гадко.

Ехал домой и думал: «Из-за тебя, гнида, я не напьюсь». Покупал в магазине водку и думал: «Рюмка-другая не помешает».

Вечером он напился. В одиночестве. У него было три стадии опьянения, переходящие одна в другую в случае нереализованности предыдущей. Веселый кураж и очаровательные дамы; зудящая потребность начистить кому-нибудь репу или расквасить нос; черная меланхолия из-за несовершенства мира, в котором все идиоты, он в том числе.

Гале, прекрасно знавшему Харю во хмелю, он позвонил в третьей стадии:

– Не отрываю ли вас, сир?

– Нисколько!

– Что в мире?

– Нет стабильности.

– Тогда есть дви-же-ние. Оп-ре-делить векторы не лик-хо.

– Харя, ты напился по поводу или просто так?

– По поводу. Сегодня виделся с отцом. Старый маразматик, беспомощный кретин, но я его все-таки – мордой – в дерьмо!

– Жалеешь теперь?

– Не-ет! Если снова начать, я бы выбрал опять… Он еще легко отделался, предатель.

– Чего ж тогда напился?

– Вот и звоню спросить: друг, почему я напился?

– Просто у тебя нет жены. Подруги, опоры, подушки, костыля.

– А-а-а! Точно! – Харя пьяно захе-хе-хекал. – Раньше были за-мужем, а теперь за-женой. Ловко утроились, слабаки! Сейчас Ангелу позвоню, вы с ним, гады, лишили меня костыля. А папочка был с тросточкой и с драной собачкой! И с чертовыми заплатками на локтях! Я все эти пиджаки и рубашки порежу на хрен на лоскуты!

– Какие рубашки? Харя, Харя! – звал Галя.

Он набирал его номер, но ответом было только: «В данный момент абонент недоступен…»

Галя звонил Ангелу, тот тоже был недоступен.

– При-вет, друг мой Ан-гел! Не отрываю?

– Звонит одна пиявка другой и спрашивает: «Не отрываю?»

– Я это слышал сотню раз. Сам ты пиявка! Вкусна ли Катина кровь? Можешь ли ты уделить несколько минут? Не трудно ли тебе будет укрыться от семейства в укромном месте, вроде кладовки или сортира?

– Привет! Не трудно. Ты надрался?

– Не стану отрицать.

– Ты дома или где?

– Я нигде, во Вселенной.

– В милиции?

– Дебил! Я дома. Пьян и одинок.

– Хорошо!

– Галя сказал, все мои проблемы от того, что не женился.

– Аспирантки, что ли, перевелись?

– Фу, пошляк! У меня нет зацикленности на возрасте, упругости груди и кожи в целом. Честно говоря, с опытными женщинами от тридцати до пятидесяти иметь дело гораздо предпочтительнее.

– Хр-р-р, – что-то невнятное издал Ангел.

– И мою возможную судьбу вы, друзья называется, на корню изничтожили.

– Как это? – не понял Ангел.

– Месяц назад, в день рождения, – напомнил с пьяной мстительностью Харя. – Ваша гостья, двоюродная племянница из далекой Еврейской автономной области. Лет тридцать семь – слегка тронутый злыми морозами, но еще не раскрывшийся бутон. Она смотрела на меня правильно, а вы, сволочи, все испортили!

Все придумал Галя, Ангел активно поддержал.

Жена Гали была педагогом – сначала простой учительницей, потом завучем, сначала в простой школе, потом в элитной гимназии. Математик, она увлекалась психологией и вела соответствующий кружок. Галя как-то увидел у жены список маний и фобий. Семь страниц, правда, каждый бзик с новой строчки. Что там боязнь высоты, закрытых пространств, пауков или лягушек! По сравнению с некоторыми фобиями они просто детские тревоги. На букву «Ф» Галя нашел филофобию – боязнь влюбленности и филемафобию – боязнь целоваться. Поискал про женитьбу, на букву «Г» нашел гамофобию – страх бракосочетаний. Это был просто клад для подначивания стойкого холостяка Хари. Только случая дождаться.

День рождения Кати и стал случаем. Прекрасная провинциальная племянница-бутон поплыла от первого же вопроса Хари:

– Меня всегда интересовало: в этом административном образовании – Еврейской автономной республике, пардон, области, – больше автономного или еврейского?

Он улыбался, слушал, не слушая, ответ, как бы давая понять, что любые ее слова, независимо от смысла – чудная музыка, издаваемая очаровательной женщиной. Говорил-моросил, вешал ей на уши тонкую лапшу вроде фунчезы. Ангела и Галю всегда восхищало умение Хари украшать женские уши лапшой. Он мог нести полнейший бред, например, утверждать, что атомная станция производит атомы, которыми потом начиняют бомбы, и дамы ему верили. Вот и сейчас Бутон с едва ли не ощутимым поскрипыванием стал раскрываться навстречу солнцу и счастью.

Харе позвонили, он вышел, предварительно с галантным поклоном извинившись.

– Ирочка, детка, – сказал Ангел, обращаясь к гостье, – наш друг Хар… Максим Эдуардович настоящий философ, профессор и тэ дэ и тэ пэ. Но есть ньюансы. У него… как это…

– Филофобия и гамофобия, – подсказал Галя. – К счастью, не дошло до филемафобии.

– Больной на голову? – ахнула Ира-бутон.

– Сейчас спокойный период, – сказал Ангел.

– Ремиссия, – уточнил Галя. И призвал на помощь свою и Ангела жен. – Девочки, скажите!

– Мясо из духовки достану, – сказала Катя и вышла.

– Таня, подтверди! – строго посмотрел на жену Галя.

– Да, есть, – как под пыткой произнесла Таня, – но это не означает…

Тут вернулся Харя, подсел к Ире, взял ее за руку. Принципиально важный момент: если заваленная фунчозой женщина позволяет держать себя за руку, отвечает на многозначительные поглаживания и пожатия, то на светофоре горит зеленый свет.

Ира руку выдернула, смотрела на Харю точно на заразного, вскочила:

– Пойду тете Кате помогу.

– Что это с ней? – удивленно спросил Харя.

– Тениофобия, – ответил Галя, – боязнь заразиться глистами.

– Чем-чем? – вскинул брови Харя.

Ответа не дождался, потому что Галя, Ангел и Таня хохотали.

– Харя, не морочь мне голову, – сказал Ангел, – из-за бабы ты не напился бы. Что случилось?

– С родным батюшкой встречался.

– Зачем?

– По настоятельному его домогательству. Этот подонок, стоя одной ногой в могиле, захотел прощения за грехи свои вольные и невольные.

– Ты простил?

– Нет. Послал далеко и нелитературно.

– Почему?

– Не знаю.

– Это не по-христиански.

– Зато по-пацански, по-мужски.

– Теперь мучаешься, жалеешь?

– Не жалею. А муки претерпевать – это вполне в духе всех религий. Сейчас пойду и домучаю оставшуюся водку. Пока!

Ангел и Галя наконец созвонились, пришли к выводу, что Харя никуда не денется, то есть из дома не выйдет в поисках приключений, он уже настолько пьян, что вряд ли и до постели доберется.

Утром Харю разбудили настырными звонками, сначала Галя, потом Ангел, справлялись: «Ты как?» Он им высказал все, что думает о «добрых самаритянах», которые будят человека, страдающего жестоким похмельем.

– Сам ты самаритян пробы ставить негде, – вернул ругательство Ангел.

– Воды большей пей, – посоветовал Галя, – выводит алкоголь и дурные мысли.

6

Галя поступил в Бауманку на факультет приборостроения, специализировался на кафедре «Биомедицинские технологические системы и устройства». Проще говоря, он занимался аппаратами физиотерапии. Его с детства завораживала идея, что человека можно вылечить с помощью машин. Как в его любимых фантастических книгах.

Женился Галя романтически. Друзья не подозревали о его романтических наклонностях: ни о мечте стать спасителем человечества от страшных недугов, ни о девочке Тане с пышными бантиками на кончиках задорных косичек, в которую он, десятилетний, влюбился в пионерском лагере. Галя стеснялся своих мечтаний, с помощью силы воли ковал из себя трезвого, рассудительного и сурового мужика.

Ангел, Галя и Харя учились на первом курсе, после сдачи зачетов, перед Новым годом решили собраться тремя компаниями, каждый пригласил новых институтских приятелей. Точнее, приятели были у Ангела и Гали. У Хари – девушки-философини. Он обещал привести хорошеньких и покладистых. Вспомнилась слава школьных затейников, да и вообще надо было сразу сплотить коллектив.

Встречу назначили в метро, на «Маяковской» в центре зала. Тогда в торце станции еще не было выхода, только глухая стена. Около нее они быстренько переоделись, точнее – разделись, натянули оборудование, закинули за спины сумки с одеждой и обувью.

Три группки стояли поодаль друг от друга, каждая соответственно ждала Кирилла, Макса и Васю.

И они появились.

Сначала в отдалении по залу пронесся ропот, за людьми не видно, что происходило. Потом народ расступился, и студенты увидели…

По залу шествовали три парня. Из одежды – только плавки, на лбах маски и трубки для ныряния, на ногах – ласты. Выражение лиц – сдержанно гордое, точно к пьедесталу почета приближаются, а походка из-за ласт нелепая, как у лягушек, ставших на задние лапы и высоко задирающих колени.

Народ реагировал по-разному: кто-то возмущался, кто-то смеялся.

– Как вам не стыдно голыми в декабре?

– А в мае можно?

– Эх, молодость!

– Чего только в Москве не увидишь!

– Мама, а почему дяденьки раздетые?

– Они балуются.

– Их накажут?

– Не помешало бы.

Неслась по вестибюлю дежурная по станции – тетка в форме, с маленькой красной шапочкой на голове, отчаянно дувшая в свисток, призывавшая милицию. Почему-то казалось, что свистела она радостно-энергично, как человек, скучающий на унылой работе.

– Привет, братишки! Мы приплыли!

Но приплыли только Ангел и Харя, не заметили, что потеряли Галю.

Он увидел девушку своей мечты. Ту самую, из летнего лагеря, только повзрослевшую, рванул к ней:

– Стойте! Подождите! Я вас давно ищу.

Девушка шарахнулась от Гали:

– Не подходи, дурак! Псих!

Сержант-милиционер бежал резвее дежурной красной шапочки, и приблизились они вместе.

– Что здесь происходит? Нарушаем общественный порядок? Хулиганим?

Милиционер спрашивал строго, но не без удовольствия. Он тоже был заскучавший.

Галина девушка стала пятиться, а потом бросилась бежать. Галя из-за ластов не мог ее преследовать и завопил:

– Харя утопился! Харя утопился! Ребята, держите ее, вон ту, в шубе!

– Там еще один, – сказала дежурная сержанту, – буянит.

– Разберемся, – ответил милиционер и ловко захватил бросившихся на зов голых хулиганов. – Стоять!

Ангел и Харя не поняли, почему паникует Галя, но ринулись на помощь, не задумываясь.

– Эй ты, Харя! – крикнул сержант, повернув голову. – Иди сюда!

– Извините, – вежливо сказал Харя, – но Харя – это я.

– Разберемся! Попрошу документы!

Студенты давились от смеха, но ринулись на защиту дружно и активно. Милиционеру представили пятнадцать студенческих билетов и несколько версий, объясняющих хулиганское поведение. Самой удачной версией оказалась репетиция на публике предстоящего выступления команды КВН, ее потом и придерживались, пока не были отпущены с миром и наставлениями больше не шалить в метрополитене, который есть транспортное средство повышенной опасности.

Одеваясь, Ангел и Харя спрашивали Галю, что ему взбрело и кто та девушка. Галя отнекивался, не хотел говорить. Он и потом хмурым видом портил вечеринку. Хотя и вызвал живой интерес у Лены с философского.

Есть такие женщины, которым больше, чем свое, нравится чужое: платье, прическа, собака, велосипед и даже жених. Что касается последнего, то это роковая ошибка. Завоевать мужчину, влюбленного в другую женщину, все равно что пытаться захватить воздушный замок. Лена прекрасно видела, что Галя рванул за девушкой, и потому Галя стал желанным.

После нескольких стаканов вина Галя смирился с жизнью. На прижимания Лены в медленном танце стал отвечать поглаживаниями по спине и поцелуями в шею. Лена так Лена.

Та нелепая встреча в метро всколыхнула Галины детские мечты, казалось, давно почившие. Имелась Лена, и отношения с ней быстро перешли в постельные. Однако Галя почему-то продолжал всматриваться в женские лица на улице, в транспорте, в кафе, в театре – искал. Глупо, конечно. Друзьям он рассказал при условии: «Не ржать!» – о своем порыве, о девочке Тане с косичками.

– Да ты романтик, – сказал Харя.

– Все мы романтики… с большой дороги, – хмыкнул Ангел.

– Не судьба, – проговорил Галя. – Да и хрен с ней. В смысле – с судьбой.

Ошибался. Судьба имелась, только она была насмешницей.

На Восьмое марта они собрались тесной компанией, вшестером: Галя с Леной, Ангел с Машей, Харя с Мариной. Девушки намекнули, что хотели бы в качестве подарка что-нибудь этакое, ведь вы затейники. Легко! В самом деле, не чахлые же букетики мимозы дарить.

Они нарядились не просто женщинами, а вульгарными бабищами – толстозадыми, с карикатурными бюстами. Подошли к делу творчески и много смеялись, сооружая костюмы, покупая парики, отыскивая по барахолкам наряды. Старушки, продававшие у рынка свой древний гардероб, не могли понять, зачем троим молодым, веселым ребятам старые платки, кофты, юбки и битая молью шаль-чернобурка. А уж три бюстгальтера седьмого размера! Ни в какие ворота! Старое барахло стоило копейки, гораздо дешевле, чем поролоновый матрас, который пошел на «бюсты» и «ягодицы», их примотали купленными в аптеке бинтами.

Харя выступал простой деревенской бабой в платке и фартуке поверх цветастой юбки. Ангел вырядился потасканной вокзальной шлюхой – рыжий парик, утрированно кричащий макияж. Галя был интеллигенткой с претензиями – шляпка с вуалью, на плечах драная лиса с острой мордочкой и стеклянными глазками. Его образ был самым потешным, потому что Галя отращивал усы и ни за какие коврижки не соглашался их сбрить.

Выступление имело оглушительный успех. За основу были взяты первые строфы известного произведения Пушкина «Сказка о царе Салтане»: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком. “Кабы я была царица, – говорит одна девица…” – далее шли стихи собственного сочинения, без похабщины, но на грани фола.

Возбужденные успехом, выскочили на улицу покурить. Маринина мама, отъехавшая к подруге, настоятельно просила не дымить в квартире. Как будто это самое неприятное, что может случиться в молодежной компании. Не разгримировывались: бинты разматывать долго.

Галя сделал очередную затяжку и поперхнулся дымом. Мимо шла та самая девушка.

Надрывно кашляя, он загородил девушке путь:

– Постойте! Мне с вами надо…

– Что вам нужно, тетенька? – остановилась девушка и тут же испуганно ахнула: – О, ужас! Усы!

– Не пугайтесь! – сипел Галя. – Я на самом деле мужчина. Вот!

Он сунул руку за пазуху и попытался вырвать поролоновый бюст. Но Ангел, чтоб он сгорел, прибинтовал намертво. Своими действиями Галя еще больше испугал девушку. Она рванула в сторону, Галя за ней, она в другую сторону, Галя следом. Он хорошо играл в баскетбол.

– Я вас давно искал… Не то чтобы искал, но ждал, надеялся…

– Уйдите! Пустите меня! – Девушка замахнулась сумкой и огрела его.

– Спасибо! – почему-то поблагодарил Галя. – Минуту! Секунду! Меня зовут Галя, то есть Вася.

– Я буду кричать! Люди! На помощь! – заорала девушка.

– Ребята! – оглянулся к приятелям Галя. – Это она, та самая. Помогите!

Ангел и Харя шагнули вперед. В чем должна состоять их помощь, не представляли. Ангел встал слева от Гали, Харя справа, полностью отрезав путь к отступлению девушке.

– Вы помните меня? – бестолково спрашивал Галя. – В детском лагере? Таня! Вы же Таня?

– Откуда вы знаете мое имя?

– Из лагеря, девушка, – сказал Ангел. – Вместе срок по малолетке мотали.

– Что ж вы такая забывчивая, – попенял Харя.

– Заткнитесь! – гаркнул на них Галя. – Лагерь – не важно. Важно, что я вас нашел. Это мои друзья. Они тоже парни. Какой-то дурдом! – в сердцах воскликнул он. – Не бойтесь! Мы мирные. Это Ангел, а это Харя. Дьявол! Как вас зовут? Что вы молчите?

– Кирилл! – жеманно представилась бандерша.

– Максимка! – поклонилась в пояс толстотелая крестьянка.

– Идиоты! – таращилась на них девушка. – Вы! Я вас узнала. В метро. Извращенцы!

– Артиста всякий обидеть может, – притворно скуксился Ангел.

– Служенье музам – тяжкий крест, – вздохнул Харя.

– Да! Артисты! – воскликнул Галя. – Развивайте эту тему. Я мигом. Не отпускайте ее!

Он рванул в подъезд, вбежал в квартиру, принялся сдирать костюм и натягивать свою одежду.

– Ты куда? – спросила Лена. – Уходишь? Что-то случилось?

– Да, наконец случилось. Убегаю.

– Надолго?

– Если повезет, навсегда. Прости!

Брошенка Лена кусала губы и едва сдерживала слезы. После всего, что было, лишь торопливое «прости!». А ведь умная мама, рано заметившая ее страсть к чужому, неустанно, хоть и бесполезно твердила: «Чужое брать нельзя! Это всегда плохо кончается».

Таня выглядела спокойной и удирать не собиралась. Ангел и Харя заболтали ее качественно.

– Спасибо! – быстро поблагодарил Галя. – Все свободны. Пойдем! – приглашающе взял девушку за локоть.

Кто-то из артистов непонятно для Тани напутствовал:

– Геометрия и повторить пройденный материал!

Несколько минут они шли молча, потом девушка спросила:

– Куда мы идем?

– Не знаю, где вы живете. Я вас провожаю.

– Вы, правда, артисты?

– Ага, народные.

– В каком смысле?

– В том, что вышли мы все из народа.

– Дети семьи трудовой? Кстати, у вас ус отклеился.

– Да? – схватился за свои натуральные усы Галя.

При этом так напомнил Папанова из «Бриллиантовой руки», что Таня рассмеялась. Галя тоже расхохотался. Он жутко нервничал, а общий смех лучше многих слов, поступков и разговоров сблизил их. Будто две лодки, вихляющие, но идущие одним курсом, пришвартовались друг к другу и поплыли в совместное плавание.

– Я хотела сказать, – отсмеялась Таня, – что у тебя грим потек и размазался.

– Да? Сейчас. – Галя бросился к сугробу на обочине.

Это был мартовский сугроб – просевший, покрытый копотью – умирающий в воспоминаниях о холодной зиме. Галя разгребал верхушку сугроба, захватывал ладонями снег и тер лицо. Это был не снег, а почти град – круглые, размером с просо льдинки. И хорошо! Гале требовалось освежиться, успокоиться и обязательно – на первом свидании! – выказать себя в лучшем свете. Он с ужасом понимал, что лучшим светом не обладает. Он вообще заурядный дебил, ничтожество и олух. Разве может он заинтересовать такую прелестницу, как Таня!

Галя поднял лицо, повернулся к девушке. Галя, конечно, не плакал, но лицо было мокрым, красным и слегка поцарапанным.

Таня почему-то смутилась. Гале было невдомек, что никто и никогда на нее так не смотрел. Таня вообще не предполагала, что кто-то на кого-то может так смотреть. Таня принялась стягивать перчатки. Правая не поддавалась, Таня захватила средний палец зубами и сдернула перчатку. Левую так же – зубами. Потом одна рука нырнула в рукав другой, и на свет появился платочек.

– На, вытрись.

Все эти манипуляции, особенно одна рука, ищущая под рукавом шубки и кофточки платочек, показались Гале настолько трогательными и, черт побери, эротичными, что он едва не принялся снова умываться в сугробе. Во всех оставшихся редких сугробах.

– Хватит, уже все нормально, – протянула руку за платочком Таня.

– Нет, – помотал головой Галя и спрятал платочек в кармане. – Я его выстираю, накрахмалю и вышью гладью свою монограмму.

– Ты умеешь вышивать? – удивилась Таня.

– Для тебя? Научусь!

«Какая пошлость! – подумал Галя. – Сейчас она презрительно скривится и пошлет меня».

– Да? – польщенно улыбнулась Таня. – А что ты еще для меня можешь сделать?

– Дай подумать. Все девушки ждут рыцаря на белом коне. Можно устроить. Коня достать не проблема, приятель конюхом работает. Только, кажется, белой масти лошадей у них нет. Согласится ли покрасить коня? А костюм рыцаря вообще не проблема.