Здравствуй, труп Саулите Елена

Глава шестнадцатая

Павел был вне себя от бешенства. Час назад ему позвонили из УВД и сообщили, что, так как он проходит по делу пропавшего господина Каспарова свидетелем, паспортно-визовая служба МВД России отказывает ему в выезде за границу. Эта возможность предоставляется матери, Марине Александровне Градовой. Павел попытался возмутиться, но вежливый женский голос ледяным тоном парировал:

— Извините, но этот вопрос не в нашей компетенции. Обращайтесь в вышестоящие инстанции. До свидания.

— Скоты! Ублюдки! — орал Павел, молотя кулаками в стену. — Ненавижу! Ментовское отродье.

Бледный, страшный, всклокоченный, он метался по дому и выл, как раненый зверь. Все провалилось. А ведь он так замечательно все спланировал, так мечтал о долгожданном освобождении от висящего над ним проклятия. Андрон, это все проклятый Андрон, мстящий ему из преисподней. В том, что приятель ждет его отнюдь не в раю, Павел был убежден. Голова гудела, кровь пульсировала в висках короткими глухими толчками, давление подпрыгнуло. Наливая себе изрядную порцию успокоительного пятилетней выдержки, он половину пролил на стол — так выплясывали пальцы.

Вдруг его пронзила мысль о Марине. Что он ей скажет? Ведь она уверена, что Елизавета погибла, и сутки выла белугой, потом замолчала и слонялась теперь по дому с помертвевшим лицом и пустыми глазами, не реагируя даже на Варюшку. Иногда взгляд жены случайно падал на Павла, и тогда в ее глазах вспыхивала неукротимая ненависть. Казалось, она задушила бы мужа, как задушили ее кровинушку, если бы у нее достало на это сил. Павел не обращал внимания на страдания Марины. В свете последних событий они окончательно отдалились. Два абсолютно чужих человека, испытывающих неодолимую неприязнь по отношению друг к другу, были вынуждены жить под одной крышей. Правда, ненависть прикрывалась маской вежливой холодности, интуитивно избранной обоими как единственный способ существования на одной территории. Теперь Павлу предстоит раскрыть перед женой карты, она будет знать все. И что тогда? Тогда — это нежелательный свидетель и даже соучастник, ненадежный настолько, что Павел не сможет спать спокойно до конца жизни.

— О черт! — простонал он.

Замахнул стакан коньяку, крепко стиснул челюсти, раздался отвратительный зубовный скрежет, и он очнулся.

— Остается только одно: я расскажу Марине правду, но, как только она привезет тело Катерины сюда, я подумаю, как от нее избавиться… — и он осклабился в подлой улыбке.

Подойдя к зеркалу, он внимательно осмотрел лицо, оттянул пальцами нижние веки, показал себе язык и снова улыбнулся. Всего за месяц он изменился до неузнаваемости: сильно осунулся, побледнел, обрюзг, еще больше сморщился, но главное — глаза. Глаза потухли и помертвели, будто из них душу вынули. А ведь так оно и есть! Душу-то он дьяволу продал, когда начал убивать! Вот и вынул рогатый душу, забрал то, что ему причиталось. И улыбочка — кривая, подлая, полубезумная.

— Ну и физиономия. Запаршивел капитально, будто портрет Дориана Грея, — прокомментировал он собственное отражение и вздрогнул.

При воспоминании о романе Уайльда ему стало нехорошо. Уж очень уместным показалось сравнение с порочным персонажем английского классика.

Слоняясь из комнаты в комнату, он раздумывал о том, как настроить Марину на нужный лад, именно на нее теперь ложилась ответственность за благополучный исход дела. В ее поведении не должно быть и тени фальши, оглушенная горем женщина — вот что необходимо было разыграть перед служителями закона.

Еще он терзался мыслями о трупе Андрона, время шло, а тело не находилось. Павел изо всех сил напрягал мозг, в сотый раз прокручивая в голове разговор с Раджой. Но нет. Никаких намеков, где мог быть спрятан труп, он припомнить не смог. «В надежном месте!» — сказал тогда ныне покойный, упаси, Господи, его душу, Раджа и гаденько гоготнул. Все «надежные» места в городе и пригороде Павел обшарил вдоль и поперек, побывал даже в той заброшенной деревеньке, где изначально намеревался спрятать тело сам.

«Надежное место? Где же оно? — недоумевал Павел, нервно теребя коричневую атласную портьеру. — Может, он его в банковский сейф затолкал?» — при этой мысли он фыркнул и напряжение, вызванное ожиданием Марины и предстоящим с ней разговором, спало. Но смех смехом, а Андрон не находился, а вместе с ним и треклятая штуковина с отпечатками пальцев Лизы.

В половине шестого бухнула входная дверь — вернулись Марина с Варюшкой. Выждав, пока они разденутся, и Марина покормит дочь, Павел вошел в кухню и уселся на стул:

— Поговорить надо, — жестко сказал он и выразительно посмотрел на младшую дочь.

Огромные голубые банты на темени Варюшки вздрогнули, она торопливо проглотила остаток чая и выскользнула из кухни. Марина стояла, сложив полные белые руки на животе, избегая смотреть на мужа.

— В Таиланд за Катериной полетишь ты. Меня не выпускают, — рубанул Павел.

Марина смиренно уронила голову на грудь, ее глаза заволокло слезами, она громко всхлипнула. Павел замер в ожидании. Постепенно до Марины дошел смысл сказанного, она быстро вытерла глаза рукой и, еще не веря своему счастью, робко спросила:

— За какой Катериной? О чем ты?

— Умерла Катерина. Так случилось. Но нужно, чтобы все думали, что Катерина — это Лиза. Поняла? — теперь Павел говорил вкрадчиво, тихим ласковым голосом, каким обычно разговаривают с безнадежно больными.

Марина ничего не понимала, единственное, что она сообразила — это то, что ее Лизонька жива! Она пронзительно взглянула на мужа и бессильно опустилась на стоящий рядом табурет:

— Так значит, все эти три дня ты знал, что наша дочь жива?

Павел утвердительно кивнул и отвернулся, чтобы не видеть страшных глаз жены.

— Ты же зверь, Паша! — выдохнула она, вставая с места и медленно надвигаясь на Павла. — Чудовище! Подонок! Я ненавижу тебя!

Павел испуганно отшатнулся и крепко прижался к спинке стула. Марина сорвалась, кинулась к нему и набросилась, колотя мужа куда попало: по голове, плечам, лицу, спине. Тот сердито сопел, терпеливо уворачиваясь от ударов. Потасовка с Мариной в его планы не входила, ему необходимо было договориться с ней полюбовно. А уж после того, как она выполнит все, что нужно, он с ней посчитается.

Наконец Марина устала и, тяжело дыша, повалилась на табурет. Слезы душили ее, она кусала губы, стонала от непереносимой душевной муки, бормоча то проклятия в адрес Павла, то благодарения Богу за то, что дочь жива. Глядя на сотрясающуюся в рыданиях жену, Павел не чувствовал ни жалости, ни сочувствия. На данном этапе Марина — орудие, нить Ариадны, способная вывести его из лабиринта смерти к свету и жизни. Если она справится с назначенной ролью, то Павел и Лиза останутся на свободе. Если нет…

Об этом Павлу даже думать не хотелось. Усилием воли он изобразил на лице некое подобие сострадания и погладил Марину по дрожащей руке, жена вздрогнула от его прикосновения, но уже не противилась. Ощутив перемену в ее настроении, он сгреб жену в охапку и понес в спальню, приговаривая:

— Ничего, родная. Все самое страшное позади. Все будет хорошо. Ты нам поможешь, и все будет хорошо. Как раньше.

— Как раньше? — Марина подняла заплаканное лицо и с затаенной надеждой заглянула мужу в глаза.

— И даже лучше, — усмехнулся Павел, бережно укладывая свою ношу на широкую двуспальную кровать, в которой он в последнее время был редким гостем.

Марина горько вздохнула и недоверчиво покачала головой:

— Нет, Паша. Не будет. Ничего у нас больше не будет.

— Цыц, курица, — шутливо прикрикнул на нее Градов, но холодок потусторонней жути пробежал между лопаток, быстро поднялся по шейным позвонкам и противно шевельнул волосы на голове.

Он прекрасно понимал, что вернуть прошлое невозможно. Да и сам он, нынешний, кардинально отличался от Павла Градова двухмесячной давности. Будто другое существо, пугающе неведомое и невидимое, вселилось в него и диктовало ему мысли, поступки, ощущения — черные мысли, чудовищные поступки и низменные ощущения. Он отмахнулся от ненужных сомнений и сосредоточился на разговоре с Мариной:

— Я не могу тебе пока ничего объяснить, но могу сказать определенно: мы с Лизой попали в переделку и ты обязана нам помочь. Помнишь, как у Христа: «Если не я, то кто?» — и Павел мысленно похвалил себя за библейскую фразу, ввернутую так кстати.

Видя, что Марина молчит, он ободрился и продолжал:

— Катя погибла случайно, поверь мне. Но попробуй докажи это нашему правосудию, поэтому я научил Лизу устроить с трупом Кати своего рода бутафорию. Теперь все думают, что Катя — это Лиза, а на самом деле наша Лиза сейчас скрывается от полиции в пригороде Бангкока. Поняла?

Марина отрицательно покачала головой:

— Единственное, что я пока уяснила, — это то, что моя родная дочь жива и нуждается в помощи.

— Умница! Не в бровь, как говорится, а в глаз, — обрадовался Градов и вытер вспотевшие ладони о покрывало. — Именно в помощи, милая, именно. Ты должна вылететь в Бангкок послезавтра, опознать в убитой девушке Лизу и привезти сюда запаянный цинковый гроб с телом погибшей. Здесь мы его хороним — и все в ажуре.

— Погоди. В каком ажуре? А как же Лиза? С ней-то что будет? Она что, так в Бангкоке и останется?

— Да, она пока остается в Таиланде, через месяцок переберется в Индию, потом в Англию, а там поглядим… — и Градов мечтательно смежил веки, живо представив Тауэр, Биг-Бен, Букингемский дворец и прочие достопримечательности Туманного Альбиона, не раз виденные в программе «Клуб кинопутешественников».

— Но почему? — недоумевающий голос жены пробудил его от грез.

— Потому что я стараюсь ее уберечь от неприятностей, связанных с исчезновением Андрона. Не притворяйся дурой, в конце концов, ты все уже знаешь, — раздраженно сказал Павел.

— Но я думала, все уже позади. Газеты пишут, что убийца — главарь бандитской группировки, и он схвачен.

— Думай поменьше. Они пишут для того, чтобы дураков успокоить. На самом деле все УВД стоит на ушах, и поиски продолжаются. Труп-то так и не найден. Так что спасай нас с Лизаветой, мамуля, иначе — кирдык нам обеспечен.

— А где же тогда Андрон? — немного помолчав, снова спросила Марина.

— Откуда мне знать?! — внезапно вспылил Градов, соскочил с места и нервно забегал по комнате. — Самому, знаешь ли, интересно.

— Странно, насколько я поняла из вашего с Лизой разговора, ты его куда-то должен был спрятать, — продолжала настаивать Марина.

— Заткнись! — в бешенстве заорал Павел и затравленно огляделся. — Не знаю я, где он. Понимаешь, не знаю! Хотел спрятать, но Раджа меня опередил, и теперь я представления не имею, где гниет твой любовничек!

— Пошел вон, недоносок, — четко проговорила Марина и окинула мужа надменным взглядом.

Она прекрасно сознавала, что Павел в данный момент в ней нуждается, и не преминула этим воспользоваться. Главное, дочь жива, а остальное ее беспокоило мало.

Градов дернулся, как от пощечины, но взял себя в руки и сдержался:

— Прости меня, я в самом деле дурак, — глухо произнес он и присел на краешек постели.

Просительно глядя на жену, он взял ее руку и осторожно поцеловал.

— Прости старого ревнивца.

Факт, что ее ревнуют даже к покойнику, польстил женщине, и она заметно смягчилась.

Через несколько минут супруги ворковали, словно встретившиеся после долгой разлуки влюбленные. В комнату просунулась лукавая мордашка Варюшки. При виде просветлевшего лица матери она заулыбалась и втиснулась промеж сидевших в обнимку родителей:

— Вы помирились, что ли? Да?! Суперско.

— Помирились, деточка. Помирились, — подтвердил Павел и посадил девочку на колени. — Теперь все будет хорошо. Мама у нас самая лучшая на свете.

Варюшка весело засмеялась, но вдруг осеклась:

— Вот только Лизу очень жалко, — горестно вздохнула она и осторожно покосилась на мать.

Марина дрогнула, открыла было рот, чтобы сказать ребенку о том, что ее сестра жива, но Павел изо всех сил наступил жене на ногу. Та громко зашипела от боли, и тайна чудесного спасения Лизы была сохранена.

Два часа спустя, после хорошего секса, во время которого он изо всех сил пыжился доставить жене удовольствие, Павел лежал рядом с мерно сопящей Мариной и думал: «И подонок же я, однако: люблю, хочу, жизни без тебя не мыслю. А сам только и думаю, что проще: утопить мне “любимую” женушку или автокатастрофу организовать. Тьфу ты, черт! И при всем том — ни малейшего угрызения совести, будто закупку новой партии мебели планирую. Кстати, завтра бы в магазин наведаться. Новая продавщица не бог весть что. Глаз да глаз за ними, дармоедами, треба».

По некотором размышлении он пришел к выводу, что из уважения к тридцати трем годам совместной жизни Марина заслуживает легкой смерти и остановился на утопленнице. «И крови никакой, — спокойно рассуждал он, позевывая. — Устрою ей прощальный романтик. Ванную при свечах, вино со снотворным, а потом утоплю. Просто и со вкусом. Так и сделаю, не чужая же она мне, в конце-то концов».

И вдруг где-то в подсознании мелькнула мысль: «Я схожу с ума».

Мелькнула и пропала, оставив на душе неприятный тревожный налет. Павел недовольно заворочался на постели, старые пружины глухо застонали, проседая под мосластым торсом хозяина. Из прихожей донеслось слабое дребезжание телефонного звонка. Сначала Павел решил не вставать, но настойчивое треньканье продолжалось. Чертыхнувшись, он выкарабкался из кровати и нехотя зашлепал к телефону, походя взглянул на часы — они показывали половину первого ночи. Сняв трубку, он недовольно буркнул:

— Алло.

В трубке послышалось легкое шуршание, треск, и неприятный женский голос с придыханием произнес:

— Господин Градов?

— Собственной персоной, — отозвался Павел, переминаясь на холодном полу.

— Простите за поздний звонок, но я посчитала необходимым донести до вас информацию немедленно, — женщина говорила медленно, растягивая слова.

— С кем имею честь? — удивился Павел.

— Изольда Дортман. Экстрасенс. Вы обращались ко мне с просьбой найти тело своего друга.

— Да-да, конечно, — оживился Павел, и в памяти всплыло узкое длинное лицо с крохотными глазами-пуговками и щелеобразный рот со щеточкой жестких черных усов над верхней губой.

— Так вот, господин Градов. Полчаса назад, когда я готовилась отойти ко сну, хрустальная сфера в моем кабинете неожиданно засветилась и меня посетил Сам, — женщина выдержала многозначительную паузу и добавила: — Ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю, — перебил Павел.

— Странно, — протянула женщина и замолчала.

— Может это и странно, но я не понимаю. И вообще откуда мне знать, кто имеет обыкновение являться к вам в такое время, — Павел не скрывал издевки.

— М-м-м, как бы помягче выразиться, — госпожа Дортман помедлила.

И возбужденно зашептала:

— Сам Вельзевул. Он потребовал встречи с вами и сказал, что вы нуждаетесь в его помощи, господин Градов, в немедленной помощи. А Он, знаете ли, далеко не к каждому приходит с предложением помочь. Вы понимаете меня?

— Вельзевул — это дьявол, что ли? — озадаченно спросил Павел.

— Т-с-с, — грозно зашипела Дортман, — не поминайте повелителя всуе. Все это очень серьезно, господин Градов. Я как опытный медиум советую вам немедленно приехать ко мне и встретиться с… Ну, вы понимаете меня, не так ли?

— С трудом. Но все равно спасибо, госпожа э-э-э…

— Дортман, — подсказала дама.

— Да, именно Дортман. Я обдумаю то, что вы мне сообщили, и в ближайшее время перезвоню.

— Мой вам совет: не тяните, друг мой. Все это очень серьезно, — голос прорицательницы чуть понизился, теперь она говорила властно, точно приказывала.

— Я вас понял. Спокойной ночи, — и Павел торопливо положил трубку. — Ага, щас! Разбежался! — язвительно выпалил он, глядя на пластиковый прямоугольник телефонного аппарата. — Нашла дурака. Денег взалкала, старая карга. Вельзевул ее без приглашения посетил, видите ли. Да чтоб он в следующий раз тебя с собой прихватил!

Яростно плюнув, он зашаркал в спальню, где Марина спала сном праведницы. Покрутившись некоторое время, Павел все же заснул. Всю ночь его мучили кошмары: Сатана в огненном плаще манил его когтистым пальцем и дико хохотал ему в лицо, госпожа Дортман с развевающимися на ветру черными паклями свистала и улюлюкала, как заправский Соловей-разбойник. Павел просыпался в поту, матерился и засыпал снова. И вновь щерилась глумливая рожа дьявола, слышался омерзительный смешок старой ведьмы Дортманши.

После пятого пробуждения Павел в отчаянии сел на постели и принялся исступленно тереть разгоряченные небритые щеки ладонями:

— Приснится же такая чертовщина, — сердито ворчал он, упорно отказываясь верить в потусторонние причины жутких сновидений.

В ту ночь Павел больше не уснул. Следующая ночь показалась ему еще более невыносимой. Уснуть он не смог вообще. Его охватила непонятная жгучая, почти волчья тоска. Душа билась и рвалась, стенала и плакала. Павел места себе не находил, всю ночь он бродил по дому, как неприкаянный, пил коньяк, но старое проверенное средство не помогало, лишь усиливая депрессивное состояние, граничащее с безумием. Тело ломило, кости трещали, натянутые до предела нервы звенели от напряжения, грозя в любую минуту сорвать стоп-кран. Ему жутко хотелось намылить веревку и покончить с кошмаром. В пятом часу утра он срывающимися пальцами набрал номер Изольды Дортман, указанный в ее визитке, и, услышав ее протяжное «аллеу», устало просипел:

— Градов говорит. Я буду у вас завтра после обеда.

— Я рада, что вы приняли Его сигнал, — внезапно изменившимся голосом приторно мяукнула Изольда. — Лучше, если вы подъедете в сумерках. После пяти. Жду.

После разговора с медиумом Павлу полегчало, отпустило, что ли? И остаток ночи он проспал крепко, без сновидений.

В девять утра следующего дня он вез Марину в Шереметьево, жена выглядела немного бледной, но в общем держалась сносно. У стойки регистрации Павел еще раз придирчиво оглядел жену и нашел, что Марина хоть и располнела после рождения Варюшки, однако баба еще в соку. Глубокий траур очень шел к ее тонкой бело-розовой коже, перламутровый блеск серых глаз привлекал внимание сновавших вокруг мужчин. Длинное черное пальто и крохотная таблетка с вуалью придавали ей сходство с картинами Ватто, и Павел вдруг решил, что убивать ее будет жаль. Чтобы отделаться от тягостных мыслей, Градов принялся прощаться, сухо клюнул Марину в мягкую теплую щеку и внушительно сказал:

— Помни о том, что я тебе говорил. Не переигрывай. Лучше всего ступор, шок. Будет естественно. Поняла?

— Да. Может не надо, а, Паш? Боюсь я. Добром это не кончится, — жалобно попросила Марина и молитвенно сложила руки перед собой.

Сердце женщины защемило так, точно они прощались навсегда.

— Заткнись, — жестко проговорил он, резко отвернулся и зашагал к выходу из аэропорта.

Руки женщины безвольно упали, она так и осталась неподвижно стоять посреди наводненного людьми здания аэровокзала, с тоской глядя мужу вслед.

Павел выскочил из душного помещения и жадно вдохнул влажный с горьковато-пряным привкусом весны воздух. Грянула оттепель, снег вздулся и потемнел, под ногами хлюпала слякоть. Вокруг шумела жизнь, шуршали колеса подъезжающих авто, перекликались встречающие и провожающие, озабоченные грузчики в форменных фартуках развозили горы разнокалиберных чемоданов.

В суете аэропорта Павел вновь ощутил острый приступ одиночества, стало жаль себя, свою поломанную жизнь. Ему страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, вновь почувствовать себя нормальным человеком, отвлечься, но он боялся. Боялся, что, взглянув на него, собеседник распознает на его лице печать порока — это мрачное зловещее клеймо — и обо всем догадается. Догадается, что Павел — жалкая видимость человека, телесная оболочка, лишенная любви и сострадания, жалости и раскаяния. И поймет, что Павел — убийца. Поймет, ужаснется и бросится прочь.

«Андрон, собака, по ходу, и меня с собой прихватил. Ем, сплю и ничего не чувствую. Труп. Живой труп», — с тоской подумал он. В носу резко защипало, на глаза навернулись слезы. Градов не удержался и шмыгнул носом, но через минуту устыдился собственной слабости, взял себя в руки, успокоился и побрел к машине, намереваясь перекусить где-нибудь подальше от центра. Изольда Дортман проживала в Зюзино. Если не будет пробок, то не более чем через полтора часа он будет на месте. Часы показывали четырнадцать ноль-ноль, то есть до сумерек оставалось часа три-четыре, после чего он обязан навестить таинственную госпожу Дортман.

Мотаться по раскисшей Москве не хотелось, потому маленький ресторанчик, на название которого он внимания не обратил, на два томительных часа стал его пристанищем. В заведении, стилизованном под французское кафе, нестерпимо воняло жженым маслом и чесноком. Павел недовольно поморщился: «Кондиционеры, что ли, не работают? Ресторан называется, а воняет хуже, чем в Макдоналдсе».

Устроившись в дальнем углу под сенью раскидистого экзотического растения с широкими, похожими на лопухи листьями, Павел тщательно и неспешно изучал заключенное в тисненую золотом красную папку меню. Потом придирчиво пытал нерасторопного официанта, какое из фирменных блюд ресторана следует заказать. Произвел на последнего впечатление редкостного зануды, на что, однако, Павлу было абсолютно наплевать, он старательно убивал время: медленно жуя листья подвядшего салата, бесцельно разглядывал спешащих за окном ресторана прохожих.

Пресытившись зрелищем московской суеты, он перевел взгляд на немногочисленных посетителей заведения. Его внимание привлекла миниатюрная темноглазая брюнетка с холеной кожей, задумчиво ковырявшаяся в блюде с креветками. «Красотка, — равнодушно подумал он. — На Лизу похожа». При воспоминании о дочери он напрягся. Лиза ему больше не звонила, и это начинало его тревожить. Жива ли она? Что с ней происходит? Ведь он обещал к ней приехать, но проклятая ментовка все планы коту под хвост пустила. Дай-то бог, чтобы Марина в Таиланде не напортачила. И что за хрень с этой сатанисткой Дортман? Не веривший ни в Бога, ни в черта прагматичный Павел подозревал в действиях медиума профанацию, но странные вещи, творившиеся с ним две ночи подряд, заронили в душу зерно сомнения. Сомнения и постыдного суеверного страха. Занятый своими мыслями, он не увидел, как в зал вошли два новых посетителя: невысокая молодая женщина с едва наметившимся животом и молодой крепкий мужчина с копной русых волос. Заметив Павла, они быстро переглянулись и заняли ближайший к выходу столик.

Покончив с греческими «сувлаки», отличавшимися от кавказских шашлыков лишь скромными размерами и названием, он взглянул на часы — было начало шестого. Беспокойство нарастало, в груди, в том месте, где, по мнению большинства, обитает душа, мелко тряслось, потели ладони, и Павел решил снять напряжение коньяком. Стоявшая на улице машина его не беспокоила, он может пройтись до дома прорицательницы пешком, благо ходьбы до «студии эзотерики» (так богемно она называла свое жилище) минут пятнадцать не больше.

— Что-то она мне скажет? — не переставал тревожиться он, вышагивая по скользкому тротуару.

К вечеру основательно подморозило, задул пронзительный ветер, и лужи покрылись коркой хрусткого льда. Павел дрожал не то от холода, не то от нервного возбуждения. Перед тем как войти в подъезд дома Изольды Дортман, он привычно огляделся — улица была пустынна, в лиловых сумерках, подслеповато моргая, поочередно зажигались тусклые желтые фонари.

— Ну, ни пуха ни пера! — пожелал себе Градов и ответил: — К черту!

Набрал в грудь побольше воздуха и шагнул в подъезд.

Госпожа Дортман была одна, ни секретаря, ни посетителей, сосредоточенная и таинственная, при виде Павла она не проявила никаких эмоций.

— Я ожидала вас. Пойдемте, — сухо обронила она и пошла вперед.

По обыкновению облаченная во все черное, она походила на усохшую от времени древнюю мумию. Двигалась же, напротив, с легкостью восемнадцатилетней девушки, неслышно скользя, она провела Павла в темный кабинет, где, нервно подрагивая, горели десятки толстых свечей, хаотично расставленных повсюду: на шкафах, столе, подоконниках и даже у порога. Черные замшевые портьеры и массивная антикварная мебель из мореного дуба, отбрасывавшая длинные зловещие тени, пугали и подавляли, создавая жутковатую атмосферу мистики и колдовства. «У, чисто ведьма, — думал Павел, шагая за тощей черной фигурой, — и логово у нее ведьмачье».

Не проронив ни слова, госпожа Дортман уселась за круглый стол, в центре которого находился большой хрустальный шар, и кивком указала Павлу на стул напротив.

Градов осторожно присел на краешек и напряженно уставился на женщину. Причудливые пляшущие тени на желтоватом лице медиума делали ее похожей на изъеденную временем деревянную скульптуру.

— Приступим! — торжественно произнесла Изольда и протянула крючковатые пальцы к хрустальной сфере.

Повинуясь ее взгляду, Павел приблизил свои широкие ладони к отполированным бокам прозрачного шара.

Дортманша прикрыла веки и принялась вполголоса бормотать какую-то абракадабру, постепенно наращивая темп. Окончания произносимых медиумом слов напоминали латинские: «umus», «orum», «tum» и тому подобное. Павел с любопытством следил за ее действиями. Через мгновение сфера вспыхнула и мягко засветилась призрачным голубоватым светом, Дортманша всем телом подалась вперед и затараторила еще быстрее.

«Господи, галиматья несусветная. И как только у нее язык не отвалится?» — ворчал про себя Павел. Держать руки на весу было тяжело, пальцы начали понемногу слабеть и подрагивать, но он терпел. А женщина все читала и читала свои нескончаемые замысловатые заклинания. Церемония приглашения Повелителя походила на хорошо срежиссированный фарс, и Павел начал тяготиться происходящим, заскучал и в конце концов откровенно зевнул во весь рот. Испытывая нарастающее раздражение, он желчно размышлял: «От, дурак ты, господин Градов! Знал же, что будет спектакль для детей младшего школьного возраста. Зна-ал. Так нет же, все равно приперся. С потусторонним миром пообщаться захотелось, дубина. Вот и получай теперь. Щас стошнит… прямо на ее драгоценный глобус и стошнит».

И вдруг его ладони обдало жаром, шар потемнел и ярко засиял глубокими оттенками благородного сапфира, тяжелые портьеры на окнах всколыхнулись, лицо Павла обожгло чьим-то горячим дыханием, разом погасли свечи. Изольда Дортман дернулась, словно от удара, странно изогнулась, затем резко обмякла и повалилась на спинку кресла. Глаза были закрыты, казалось, она потеряла сознание. Перепуганный Павел хотел было вскочить, но тут произошло невероятное: веки медиума стремительно распахнулись, и Павел увидел два пурпурных фосфоресцирующих зрачка, устремленных прямо на него, они, словно два рентгеновских луча, пронизывали все его существо насквозь. Павел остолбенел, он не мог сдвинуться с места, не мог даже пальцем пошевелить. Женщина вздрогнула еще раз, и Павел услышал голос. Нет, не голос, а жуткий утробный вой, доносившийся откуда-то изнутри медиума:

— Я звал тебя.

Ошарашенный происходящим, Павел ошалело таращился на неподвижное тело Изольды Дортман. Ее губы не шевелились, а глухой рык, исторгавшийся из чрева медиума, продолжался:

— Гордишься собой, глупец? Сильный, умный, бесстрашный? Ха-ха-ха! — и жуткий голос дико захохотал.

Смех оборвался так же неожиданно, как начался. И снова раздался рык:

— Ты лишь орудие. Без меня ты никто. Запомни это. Мертвец в заброшенном колодце позади твоего дома…

— Скоро встретимся, Павел, — после долгой паузы проревел голос и опять зловеще захохотал.

От этого леденящего душу, похожего на рыдание смеха у Павла свернулась кровь в жилах, а сердце сжалось в крохотный бешено пульсирующий кулачок.

В горле прорицательницы забулькало, послышалось сдавленное хрипение, страшные глаза захлопнулись. И снова горячая волна, шевельнув портьеры, пронеслась по комнате. Сфера постепенно потухла. Наступила тишина.

В первую минуту Павел боялся шевельнуться, потом, убедившись, что больше ничего не происходит, нашарил в кармане зажигалку и на ощупь зажег стоявшую на столе свечу. Госпожа Дортман не двигалась. Павел силился осмыслить происшедшее, но не мог собраться с мыслями. В голове набатом стучало: «Еще один свидетель! Эта проклятая старуха — свидетель. Теперь она знает обо мне все. Что делать?»

Пока он размышлял, женщина зашевелилась, и Павел решился. Выдернул ремень из джинсов, сделал петлю, подошел к обессиленной тяжелым сеансом прорицательнице, накинул петлю на шею. Женщина приоткрыла мутные глаза и попыталась приподняться, но Градов рывком затянул ремень на тощей жилистой шее и удерживал до тех пор, пока Дортманша не перестала биться и хрипеть. Тело постепенно обмякло и бессильно повисло на прочном кожаном полотне.

Лишь удостоверившись, что пульс у женщины отсутствует, он снял с трупа ремень. Зачем оставлять улики? Деловито осмотрел помещение, убедившись, что следов не оставил, Градов направился к выходу. Неторопливо оделся, аккуратно притворил за собой внутреннюю дверь, захлопнул внешнюю и вышел. В подъезде ему никто не встретился, сонная консьержка даже головы не подняла, когда он прошмыгнул мимо. На улице нервы Градова сдали, и он бегом припустил в сторону ресторана, на парковке которого остался его автомобиль. В спешке Павел не заметил, как из стоявшего у дома напротив «форда» вышли двое — мужчина и женщина — и бросились в подъезд, из которого он только что вышел.

Глава семнадцатая

— Ольга Николаевна, видели, как рванул? Только пятки засверкали, — возбужденно говорил Женя, едва поспевая за несущейся впереди Ольгой.

— Да, и это очень подозрительно, — отрывисто ответила Палева, стремительно шагая через две ступеньки.

Детективы остановились перед стальной дверью квартиры Изольды Дортман и перевели дух.

— Звони, — приказала Ольга помощнику, устало привалившись к облезлой стене подъезда.

Евгений послушно надавил кнопку звонка, в недрах квартиры зазвучали соловьиные трели, но им никто не открыл. Встревоженная Ольга отпихнула Женьку и принялась звонить сама — все безуспешно. Минут через десять обеспокоенная Ольга скомандовала:

— Доставай отмычки. Надо действовать.

Упрашивать Женьку не пришлось, немного повозившись с замком, он осторожно открыл тяжелую металлическую дверь, за ней виднелась еще одна — деревянная, оказавшаяся не запертой.

В коридоре было темно, они вошли и внимательно прислушались — в квартире царила мертвая тишина. Женька пошел первым, по пути нашаривая выключатели и поочередно зажигая свет в комнатах. Нигде ни души. Кабинет Изольды располагался в глубине просторной пятикомнатной квартиры, за стеклянной дверью было темно.

— Похоже, хозяйки просто нет дома, — усмехнулся Женька, открывая последнюю дверь.

Он щелкнул выключателем, и бледный желтоватый свет матовой люстры залил пространство. Посреди комнаты за круглым, опиравшимся на массивные львиные лапы столом в украшенном затейливой резьбой дубовом кресле лежал труп костлявой черноволосой женщины лет шестидесяти. Скрюченные узловатые пальцы, широкая багровая полоса на шее, синюшное лицо с выпученными глазами и вывалившимся изо рта почерневшим языком — все говорило об удушении.

— Опа! — Женька остановился как вкопанный и растерянно посмотрел на шефиню. — Сюрпрайз! — дурашливо протянул он, осторожно бочком приближаясь к убитой.

Подойдя, он дотронулся до еще не остывшей шеи женщины, пульс не прощупывался.

— Мертвее не бывает, — констатировал он, отступив на всякий случай подальше.

Застывшая у двери Ольга опомнилась:

— Не трогай ее. Я звоню Дубовому. Ты немедленно едешь за Градовым. Глаз с него не спускай, слышишь? Связь через каждые полчаса. Дуй.

Женька с сожалением посмотрел на опрокинутое навзничь тело и проворчал:

— Вот вечно мне не везет. Как что-нибудь интересное, так: «Дуй отсюда»!

Но Ольга уже не слышала, она звонила Стасу. Подполковник, направлявшийся на дачу, где его ожидала хорошо протопленная банька и таз замаринованного шашлыка, в этот момент находился на тридцать пятом километре Калужского шоссе. Подробно описав сложившуюся ситуацию, Ольга замолчала. После длительной паузы до Ольги донесся скрежет тормозов и хмурый голос Дубового:

— Умеешь ты, Ольга свет-Николавна, обломить. Значит, мой субботний отдых насмарку. Опергруппу я вызову. Сам буду через час. И без самодеятельности, поняла?

— Стас, думаю, опергруппой не обойтись. В Рузавин спецназ вызывай, — скороговоркой произнесла Ольга и отключилась.

Компания свеженького трупа ее не вдохновляла, покосившись на непривлекательное тело госпожи Дортман, Ольга поежилась. Выпученные глаза медиума действовали на нервы, казалось, покойница пристально следит за каждым ее движением. Опасливо приблизившись к телу Изольды, Ольга заставила себя протянуть руку и закрыть женщине глаза. Прикосновение к мертвому телу вызвало у нее естественный приступ дурноты, и Ольга ринулась в туалет, где ее буквально вывернуло наизнанку.

Бледная, с трясущимися коленками, она умылась, прополоскала рот и вернулась обратно в кабинет. Свет в помещении не горел, хотя Ольга точно помнила, что она его не выключала. Внезапно ей сделалось страшно, легкий озноб пробежал по телу, но она пересилила себя и решительно вошла в комнату.

— Нашла чего пугаться, Ольга Николаевна, — подбадривала она себя вслух, — ты что, трупов никогда не видала? Да и свет, наверно, машинально выключила. Из любви к порядку.

Шаря по стене в поисках выключателя, она чувствовала, как ее охватывает паника, руки дрожали, как у закоренелого алкоголика. Ей внезапно захотелось бросить все и убежать из этого проклятого места. Наконец она нащупала спасительную клавишу — и по комнате разлился мертвенно-бледный свет. Ольга осторожно покосилась в сторону покойницы и ахнула — страшные, с вывороченными белками глаза госпожи Дортман смотрели прямо на нее. Ноги у Ольги подкосились, голова закружилась, в ушах зазвенело, и она медленно осела на пол, не в силах оторвать взгляда от всевидящего трупа. В ту же секунду погас свет, и парализованная страхом Ольга увидела, что хрустальная сфера на столе вспыхнула кроваво-красным светом. По комнате пробежала волна горячего воздуха, всколыхнувшая темные портьеры, и из неподвижного тела Изольды Дортман раздался протяжный, леденящий душу стон. Перепуганная Ольга судорожно цеплялась за стену, пытаясь подняться на ноги, но не могла. К горлу вновь подступил приторно-сладкий комок, перед глазами завертелись золотые шары, она чувствовала, что теряет сознание. Падая, инстинктивно обхватила руками живот и, лепеча: «Господи, что это? Страшно как. Господи, помоги. Сохрани, Господи», неловко завалилась на спину.

Приехавшие через четверть часа оперативники нашли Ольгу у порога комнаты без сознания, и, прежде чем приступить к осмотру трупа, судмедэксперту пришлось добрых полчаса приводить женщину в чувство. Очнувшись, она не осмелилась рассказать коллегам о происшедшем, справедливо полагая, что ей не поверят и поднимут на смех. Быть объектом насмешек ей не улыбалось, потому Ольга сослалась на чрезмерную по причине интересного положения чувствительность и принялась притворно корить себя за женскую слабость:

— Кисейная барышня! Институтка! Разнюнилась, — нарочито громко восклицала она, лежа на кушетке в соседней комнате, но в кабинет госпожи Дортман, где трудились опера, больше соваться не рискнула.

Дубовой появился, когда окончивший свою часть работы эксперт отпаивал Ольгу пустырником. Полюбовавшись на труп и проверив работу подчиненных, он заглянул к Ольге.

— Здоровеньки булы, — загремел он, входя. — Ляксандрыч, — обратился он к судмедэксперту, — и мне накапай стаканчик. Иначе у меня разлитие желчи может произойти. Эта фифа мне такой уик-энд зарубила, — продолжал он, указывая на Ольгу, — ведро водки и гора шашлыка! До сих пор слюной захлебываюсь.

Все еще бледная Ольга шутейный тон подполковника проигнорировала. Жестом пригласив Дубового присесть, она вытащила мобильный и набрала номер помощника. Женька ответил только с третьего раза, он не говорил, он возбужденно вопил:

— Ольга Николаевна, тут черт знает что творится! Я всю дорогу около ста сорока держал, но его так и не нагнал. Подъезжаю — в доме иллюминация, как во Дворце спорта. Думал, он линять собрался. Не тут-то было. Минут двадцать назад свет погас, зато сам Градов по двору мечется, инструменты какие-то таскает, веревку из бани приволок, лебедку из сарая, и все к колодцу на заднем дворе наведывается, будто у него клад там зарыт. Я тут в сугробе залег, через щель в заборе слежу. Замерз, как сукин сын!

— Молодец, Жека! — подбодрила Ольга помощника. — Ты вот что. Прикинь, от кого из соседей хорошо виден двор Градовых, и наблюдательный пост там организуй, не то ты рискуешь без потомства остаться, а я без ценного работника. Докладывай каждые пятнадцать минут, мы с опергруппой выезжаем через десять. Держись, амиго, — пошутила Ольга и заговорщически подмигнула Дубовому, тот недовольно скривился, но промолчал.

— Ольга Николаевна, есть очень хочется. Купите мне чего-нибудь по дороге, не то помру молодым, — махом выпалил Женя из опасения, что Ольга сейчас отключится.

— Сосиски в тесте пойдут?

— Подойдут. Ой как пойду-у-ут… — мечтательно пропел Женька и театрально зачмокал губами.

— Ладно, Евгеша. Крепись. Служба доставки работает бесперебойно. Будем в ближайшие полтора часа.

— Только мигалки по дороге врубите, чтоб быстрее. А то могу и не дотерпеть. Да и клиент чего-то мутит, так и кружит вокруг колодца, так и кружит. И чего у него там? Может, бомба? — Женька перешел на шепот.

— Типун тебе на язык, — рассердилась Ольга. — Сиди тихо, думай о сосисках, и не приведи тебя Господи упустить Градова. Если укараулишь, то десятидневный тур в Италию тебе обеспечен. За счет фирмы. Одним словом, бди, чтоб тебя!

И Ольга нажала отбой. Дубовой, слышавший разговор от начала до конца, поднялся, натянул куртку и оглушительно рявкнул:

— Молодцы, по матрешкам!

Из кабинета покойной Дортман высунулись двое и вопросительно уставились на начальника. Подполковник шумно втянул воздух ноздрями и скомандовал:

— Лейтенант Маркин и капитан Собликов — в машину!

Милиционеры беспрекословно подчинились, оставшиеся опера продолжили работу. Ольга сорвалась с кушетки, на ходу натягивая потертую рыжую дубленку:

— И ты меня ни о чем не спрашиваешь? — как бы невзначай поинтересовалась она у подполковника.

— Дорогой поговорим. Поедешь со мной.

— На персональной «Волге»? — Ольга насмешливо покосилась на Дубового.

— Угу. Тебя что-то не устраивает?

— Нет, шеф, уж лучше вы к нам. На «форде» значительно комфортнее, знаете ли.

— Ладно, но за руль сяду сам, — безапелляционно заявил Дубовой, нажимая кнопку вызова лифта.

— Не доверяешь?

— Отчего же? Просто по опыту знаю, что задушенные старушки с черными языками надолго выводят людей из равновесия.

На улице совсем стемнело, снова грянул мороз, Ольгина машина успела основательно замерзнуть, и Дубовому пришлось минут десять прогревать остывший двигатель. Выруливая на проспект, Стас предложил:

— Вот теперь давай, выкладывай.

— Версию мою ты знаешь, — оживилась Ольга. — А сегодня мы получили доказательство моей правоты, — и она торжествующе посмотрела на подполковника, но тот и бровью не повел.

— Проводив жену за трупом якобы дочери, Градов опять отправился к гадалке, — продолжала Палева. — Зачем? Прости за тавтологию, но нам с Женькой оставалось только гадать. Может, он слежку почуял, а может… Да шут его знает, зачем он к ней отправился! Мы с Женькой пасли его с самого аэропорта, он вошел в подъезд дома Дортман в семнадцать двадцать пять, предусмотрительно оставив машину у ресторанчика, где до этого обедал. Принимая во внимание данный факт, я делаю вывод, что убийство Дортман планировалось заранее. Ровно через тридцать две минуты он выскочил из подъезда и побежал прочь, как ошпаренный. Мы с Женькой ринулись в квартиру гадалки, наружную дверь вскрыли при помощи отмычки, потому что на наши звонки в дверь никто не реагировал. Внутренняя дверь оказалась не заперта, свет в квартире был погашен, в кабинете — еще не остывший труп Изольды Дортман со следами удушения. Это ты видел сам.

— Видел, — поддакнул подполковник без особого энтузиазма.

— Женьку я отправила следить за преступником и вызвала тебя. По телефону Женька докладывает, что Градов хлопочет вокруг старой скважины позади дома: лебедку, веревки приволок, светит внутрь фонарем.

— И что, по-твоему, сие может означать? — поинтересовался Дубовой, аккуратно притормаживая за мчащейся впереди «Волгой» оперативников.

— Думаю, что труп Каспарова находится именно там, в колодце. И теперь Градов намерен от него избавиться раз и навсегда. Если мы, конечно, ему не помешаем.

Дубовой озадаченно хмыкнул. А спустя несколько минут достал из внутреннего кармана мобильник и набрал номер: