Здравствуй, труп Саулите Елена

Глава восемнадцатая

По дороге домой Павел думал только о трупе, спрятанном в его собственном колодце.

— Нет, ну какая сволочь, а?! — в бешенстве восклицал он, сжимая руль с такой силой, что в какой-то момент едва не вырвал рулевую колонку. — Какая ловкая сволочь этот Раджа, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Так обвести меня вокруг пальца! Спрятать покойника у меня же под носом! Он бы еще ко мне в холодильник его положил, мразь. Мне это и в голову прийти не могло. Это что ж получается? — в запале спрашивал он себя и отвечал: — Получается, что я, как последний лох, уже целый месяц живу на пороховой бочке.

В том, что Дортман сказала ему правду, он ни секунды не сомневался. Он трясся от возбуждения и грязно матерился, лихорадочно вращая рулевое колесо. Разогнавшись до ста шестидесяти в час, опомнился и резко сбросил скорость.

— Не хватало еще, чтоб меня сейчас за превышение тормознули.

Остаток пути Градов размышлял о том, куда ему сплавить труп. По зрелом размышлении он остановился на самом хлопотном, но и самом надежном способе — расчленить труп и закопать останки в разных местах. Лучше всего на заброшенных свалках, там шансов отыскать гниющие куски плоти меньше всего, деловито рассуждал он.

Добравшись до дома, первым делом заглянул в колодец. Осветив темную скважину фонариком, он действительно увидел присыпанный снегом длинный тюк, прислоненный к боковой стенке колодца. Волна дикого возбуждения охватила его, он едва не спрыгнул в колодец, но затем взял себя в руки, успокоился, помозговал и отправился в дом. Накормив дочь, он для отвода глаз посидел перед телевизором. Потом уложил Варю в постель и, дабы не вызывать у ребенка никаких подозрений, почитал ей сказки Андерсена. И только удостоверившись, что дочь крепко спит, Павел снова отправился во двор.

План был предельно прост: спустить внутрь лестницу, обвязать ковер веревкой и с помощью лебедки поднять тело наверх. Затем оттащить его в сарай и пустить в ход бензопилу, потом аккуратно упаковать части тела, погрузить тючки в машину и — поминай как звали.

Дело, однако, не заладилось. Сначала лестница зацепилась за верхний край ковра, и он никак не мог ее отцепить. Пришлось спускаться вниз по веревке, но стоило ему повиснуть на ней всей массой, как раздался угрожающий треск, и Павел едва не рухнул на дно. «Засел бы в колодце вместе с покойничком. Вот был бы номер!» — с ужасом думал он. Обливаясь холодным потом, он подтянулся на руках и, с трудом перевалившись через высокий деревянный бортик колодца, кубарем покатился в снег. Падая, сильно ударился спиной и громко вскрикнул от боли.

Пришлось идти за другой веревкой. Все бельевые веревки хранились в бане, Павел перерыл целый ворох истрепанных, пока не вспомнил, что новые Марина держит на кухне, в нижнем ящике стола. Кряхтя и чертыхаясь, поплелся в дом, споткнулся на крыльце и едва не расквасил себе нос. «На левую ногу споткнулся. Дурная примета, однако», — подумал он и протопал на кухню. В темноте нашарил в шкафу штоф водки, открыл пробку, понюхал и передернулся от мерзкого сивушного запаха, налил целый стакан и со словами «И как эту мерзость пьют!» опрокинул в рот.

После допинга он почувствовал себя много бодрее и, вернувшись к колодцу, даже крикнул в его гулкую тишину:

— Андрон, не скучай там, дружок! Сейчас я тебя достану.

Мертвец, понятно, не отозвался. Немного захмелевший Павел укоризненно погрозил присыпанному снегом ковру пальцем и заявил:

— Молчишь, сволочь? И правильно. Отговорил ты свое, браток, теперь моя очередь.

Пыхтя и отдуваясь, он снова полез в колодец. На этот раз все получилось. Павел благополучно отцепил застрявшую лестницу и установил ее как положено. Обливаясь потом, он принялся обвязывать объемный тюк веревками. Ворочать тяжеленный ковер в узком пространстве колодца было крайне неудобно, громадный сверток угрожающе качался, грозя придавить Павла, больно ударяя его по плечам и обдирая в кровь руки. Павел сопел и ворочался, будто медведь в берлоге.

— Ничего-ничего, все у меня получится, — подбадривал он себя.

Время от времени он задирал голову вверх, чтобы перевести дух и полюбоваться ночным небом. Млечный путь из колодца виделся втрое ярче, серебристая россыпь сияющих звезд манила и завораживала, и Павел подолгу любовался открывшейся со дна колодца красотой. Таинственный свет далеких галактик действовал на него успокаивающе, и, немного передохнув, Градов вновь принимался за дело. Вспомнилось, как они с Андроном в десятом классе выпросили у физички школьный телескоп и целую неделю со щенячьим восторгом наблюдали Луну и Марс с крыши Пашкиной пятиэтажки. Господи, неужели это было? Павел даже всплакнул от умиления.

Время шло, а дело подвигалось медленно. Павел дважды выбирался наружу, чтобы проверить обстановку и выпить водки. Вокруг было тихо, и, взбодренный очередной дозой алкоголя, он снова спускался вниз.

Во втором часу ночи ему удалось крепко опутать ковер. Прикрепив концы веревок к лебедке, он осторожно потащил груз наверх. Ковер сильно раскачивался, стукаясь о стенки колодца, цеплялся за неровности и бетонные выступы, застревал, вырывая рычаг лебедки из слабеющих рук Павла, и с шумом валился обратно. Павел в изнеможении опускался на колени и тер разгоряченное лицо колким снегом, потом опять принимался вертеть ручку лебедки. С третьей или четвертой попытки ему удалось-таки подтащить ковер к краю колодца, ухватившись за веревочные узлы, Павел наполовину вытащил тюк наружу, напрягся и из последних сил потянул сверток на себя, тяжелый рулон подался и неожиданно повалился прямо на Павла. Ноги подкосились, и он рухнул в снег, придавленный огромным свертком.

— Да чтоб тебя! — придушенно крикнул Павел, стараясь освободиться от свалившегося на него тюка.

Выбравшись из-под него, он отряхнулся и, обращаясь к ковру, серьезно заявил:

— Мне, друг, под могильную плиту еще рановато. А вот тебе в самый раз. К утру местечко на Ваганьковском я тебе обеспечу. Руки твои загребущие там похороню. А остальное — где придется, брат. Не обессудь.

Павел ласково похлопал ковер по шершавому боку и тихонько рассмеялся. Подобрал концы веревок и потащил страшный сверток к сараю. Ночью хорошо подморозило, и крепкий наст громко трещал, ломаясь под тяжестью ковра. Остановившись возле дощатых дверей сарая, Павел упал на четвереньки, аккуратно разрезал веревочные путы и медленно пополз вокруг тюка в поисках конца, скреплявшего его скотча. Нашел. Намертво приклеившаяся пленка отрывалась от исподней части ковра с оглушительным треском, и Павел то и дело озирался вокруг, опасаясь привлечь внимание страдающего бессонницей соседа или случайного прохожего. Удостоверившись, что вокруг тихо, он снова принимался за работу. Отодрав скотч, Павел толкнул ковер, но тот даже не шелохнулся. Тогда он принялся пихать его ногами, постепенно разматывая тяжелый сверток. Раскатав рулон, он решился взглянуть на содержимое — на узорной поверхности красного ковра лежало замерзшее тело Андрона. Заиндевевшее лицо ничуть не изменилось, широко распахнутые синие глаза с белыми от инея ресницами удивленно смотрели в звездное небо, колени, подтянутые к животу, и вытянутые вдоль тела руки придавали некогда грозному сопернику вид жалкий и даже комичный. Павел опустился рядом с мертвецом на корточки, машинально взял его за ледяную кисть и проговорил:

— Ну вот и встретились, Андрон. Забавно так встретились. А ведь как ты, брат, старался! Из кожи вон лез, чтобы всегда и во всем быть первым. Преуспел. Хвалю. Даже на том свете и то первым оказался! Ха-ха-ха! — надсадно засмеялся Павел, покачиваясь над трупом. — И вот результат: ты мертв, братишка, а я — вот он, живехонек. Тебе назло.

Каменная пепельница, хранившая отпечатки пальцев Лизы, торчала из-под неловко подвернутой ноги трупа, Павел протянул было руку, чтобы взять ее, как вдруг неведомо откуда полыхнул сноп ослепительного света. Градов инстинктивно зажмурился и вскочил, судорожно хлопая себя по карманам в поисках пистолета.

Поздно. Четверо в балаклавах налетели на него, сбили с ног, заломили руки назад, надели наручники и повернули лицом к свету, бьющему из двух мощных прожекторов, установленных на крыше милицейского джипа. Градов лихорадочно вертел головой, прикидывая возможность побега, но уже через минуту понял утопичность своих надежд. Человек шесть в камуфляже с автоматами прочесывали двор, еще трое направлялись в дом. К Градову подошли несколько человек в гражданской одежде, невысокая темноволосая женщина в рыжей дубленке кивнула в его сторону и негромко сказала спутникам:

— Вот он, голубчик! Девять трупов — один я.

— Н-да, а по виду не скажешь, — поддержал высокий плотный мужчина с сединой на висках.

— Павел Градов? — обратился он к поникшему Павлу. — Вы арестованы по подозрению в убийстве Сабины Тим, Дмитрия Шустова, Изольды Дортман, Алексея Кривоноса и его охранников, охранника компании «Джитек» Григория Мельникова, а также своего бывшего компаньона Андраника Каспарова.

— Я его не убивал, — едва слышно прошелестел Градов, чувствуя, как слабеют ноги. — Это он меня убил. Меня и мою семью.

— Неужели? На мой взгляд, вы, по сравнению с ним, выглядите значительно лучше, — ехидно обронил все тот же с проседью.

Градов не ответил, он медленно повернулся к распростертому на снегу телу и неожиданно засмеялся, сначала чуть слышно, потом все громче и громче:

— Твоя взяла, Андрон! Признаю. Ликуй, сволочь! Ты победил! — громко выкрикивал он в припадке безумного веселья.

Истерический безумный хохот убийцы над мертвым телом производил страшное впечатление. Стоявший рядом милиционер ударил Градова прикладом автомата, тот мешком свалился на истоптанный снег и принялся неистово кататься по нему, не переставая дико хохотать. Временами он в изнеможении останавливался, хрипел, потом коротко взвизгивал и снова принимался буйно смеяться.

— Омерзительно. Он, кажется, сумасшедший, — прошептала Ольга, отворачиваясь.

— В машину его, — скомандовал Дубовой. — Психиатры разберутся, кто есть кто. Лично я подозреваю, что спектакль заранее отрепетирован.

Милиционеры в камуфляже подхватили корчившееся на снегу тело и поволокли к стоявшим на улице машинам. Жуткий, нечеловеческий смех Градова гулко разносился в ночной тишине.

По дороге в Москву Ольга вдруг сказала:

— Стас, такого зверя без единого выстрела взяли!

— Повезло, — согласился Дубовой. — А может, Бог помог.

— Скорее всего, и то и другое. Надо завтра в церковь заскочить, свечку поставить, — назидательно заметила Ольга и обернулась к дремлющему на заднем сиденье Женьке, — слушай, а про сосиски-то мы и забыли — они в бумажном пакете, у тебя под боком. Давай перекусим.

— Вот это дело, — встрепенулся Евгений.

Через минуту все трое с аппетитом жевали.

— А монстра без крови взяли, потому что он крепко выпивший был. Когда его в машину запихивали, за версту водкой разило, — чавкая от удовольствия, брякнул Женька.

— Балбес ты, Жека. Говорю тебе, Господь помог, — упрямо заявила Ольга и щелкнула Женьку по носу.

— А еще мои парни — молодцы. Они ведь джип к забору голыми руками подкатили. Чтоб, значит, ни звука. Не спугнуть гада. Во как, — Дубовой сыто рыгнул и попросил попить.

Часы на приборном щитке показывали половину шестого утра.

Эпилог

Прошла неделя. Дело Каспарова гремело. Павел Градов был признан вменяемым и обвинялся в организации и совершении девяти убийств.

Труп, привезенный Мариной Градовой из Таиланда, подвергли экспертизе, и версия Палевой подтвердилась: обезображенное тело принадлежало несчастной продавщице магазина — Катерине. Елизавету Градову, подозреваемую в убийстве Екатерины Семеновой, арестовать пока не удалось.

На каменной пепельнице, найденной возле трупа Андрона Каспарова, обнаружили отпечатки пальцев Елизаветы и Павла Градовых. Припертый к стене, Градов начал давать показания. Ольга время от времени позванивала Дубовому, чтобы быть в курсе происходящего. Ее дело было сделано.

За окном офиса безудержно светило солнце, потемневшие сугробы вздулись и отяжелели, будто женщина на сносях, готовые со дня на день разродиться яркой синеглазой весной. Из открытой настежь фрамуги тянуло суровой мартовской свежестью. Беспрестанно звонил телефон. И дело было совсем не в воспрянувших от зимней спячки преступниках — неугомонная Мара вторые сутки собиралась домой, не давая покоя даже коту. В очередной раз повторив матери, что она не знает, где лежит ее несессер, Ольга решила больше не снимать трубку и не отвлекаться.

Не тут-то было. Ровно через три минуты погребенный под счетами и квитанциями зажужжал селектор, и голос помощника торжественно возвестил:

— Ольга Николавна, к вам посетители!

«Ну вот, сосредоточиться не дадут. Я в цифрах и так как свинья в апельсинах, а уж если меня постоянно сбивать…» — раздраженно подумала Ольга.

— Пригласи, — недовольным голосом ответила она, откладывая бухгалтерию.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошли двое: Анна Каспарова и невысокий рыхлый мужчина с бульдожьими щеками.

Каспарова выглядела усталой и бледной, но в глазах светились спокойствие и умиротворенность. Ее спутник бросился к Ольге, галантно шаркнул ногой и, уронив плешивую голову на грудь, представился:

— Свешников. Михаил Иванович Свешников — мэр, так сказать, города Рузавина.

— Так сказать, мэр? Или, так сказать, Рузавина? — попробовала пошутить Ольга, но Свешников шутки не понял.

Нервно дернув увесистыми щеками, он многозначительно посмотрел на Ольгу и продолжил:

— Мы, так сказать, с Анной Андреевной в лице нашего города… То есть наш город в моем и Анны Андреевны лице…

Слушая сбивчивое бормотание городского главы, Каспарова болезненно поморщилась, достала из сумочки конверт и решительно оборвала безнадежно увязшего в фигурах речи мэра:

— Михаил Иванович, речь ваша рискует затянуться, потому, с вашего позволения, я прямо к делу.

Она повернулась к Ольге и, трогательно теребя край голубоватого норкового манто, заговорила:

— Уважаемая Ольга Николаевна. От себя и от лица всех близких, — тут речь ее прервалась, она всхлипнула, замахала руками и уткнулась в шелковый носовой платок.

Взволнованная Ольга соскочила с кресла, подбежала к плачущей Анне и усадила ее на стул:

— Анна Андреевна, милая, дорогая, не надо плакать, и всех этих слов не надо. Вы меня смущаете, честное слово. Давайте лучше чаю выпьем с конфетами. Женя! — крикнула она, обернувшись к двери.

Всклокоченная голова Евгения молниеносно возникла в щели открывшейся двери.

— Женя, сделай нам чайку с конфетами. Только быстро.

— Да-да, — растерянно лепетала Каспарова. — Простите меня, Ольга Николаевна, нервы.

— Можно просто Ольга, — предложила Палева, сдвигая бухгалтерские папки на край стола. — И вы, Михаил Иванович, присоединяйтесь, — обратилась она к стушевавшемуся мэру.

Спустя полчаса они пили чай с пирожными из соседней булочной и мирно беседовали. Растроганная приемом Анна Андреевна вручила Ольге чек на солидную сумму и старинные золотые серьги с изумрудами:

— Фамильные. Андрон мне дарил. Теперь это вам, Оленька.

Ольга попыталась отказаться от баснословно дорогого подарка, но Каспарова настаивала:

— Они ваши по праву. Я ведь просила вас только тело Андрона отыскать, а вы и убийцу нашли. Спасибо вам. Теперь он там будет спокоен, — и Анна Андреевна возвела глаза к потолку, наглядно демонстрируя, где именно теперь будет спокоен ее покойный муж. — Возьмите, Оленька, мы вам так благодарны.

Смущенная Ольга не успела опомниться от первой порции благодарностей, как в разговор вмешался до сих пор помалкивавший Михаил Иванович. Он одарил ее свидетельством почетного гражданина города Рузавина и документами на земельный участок в двадцать соток в его окрестностях.

— Дачу или коттедж построите, Ольга Николаевна. Мы поможем. Места-то у нас какие! Заповедные! Сами знаете: воздух, озера чистейшие, леса, грибы, рыбалка, охота!

Вечером, раскрасневшаяся от удовольствия, Ольга показывала свои трофеи домашним. Завидев серьги, Мара потеряла дар речи. Опомнившись, начала издалека:

— Аля, ты же не носишь золото.

— И что? — насмешливо спросила Ольга.

— А то, что это чудо удивительно гармонирует с моим вечерним платьем. Помнишь то декольте с перьями какаду на талии?

— Намек понят. Но не пройдет! Я буду давать их тебе поносить.

— И это слова любящей дочери! — театрально воскликнула Мара и ушла укладывать последний чемодан.

Олег долго и внимательно изучал свидетельство о праве собственности на землю, потом одобрительно сказал:

— Землицу, значит, приобрела? Что ж, дело хорошее. Хвалю.

Зазвонил телефон, подозревающий худшее, Олег схватился одной рукой за трубку, второй за сердце. Ему изо всех щелей мерещился Дубовой. Заслышав голос Ольгиной подруги, он с облегчением рассмеялся:

— Люда звонит. Миронова. Иди.

И отправился в кухню проверить готовность утки по-пекински, он ее, родимую, двое суток мариновал. Мара вызвалась сервировать праздничный стол, они решили отметить успешное окончание тяжелого расследования и Марин отъезд. Откровенно говоря, неизвестно, которому из вышеназванных событий супруги радовались больше. Когда беззаботно насвистывающий Олег достал из духовки покрытую румяной корочкой утиную тушку, в дверь позвонили. Удивившись, так как гостей не ожидалось, Олег отправился открывать. На пороге, заложив руки за спину, высился Дубовой. Не переставая трещать по телефону, Ольга высунулась в прихожую. Завидев приятеля, она торопливо попрощалась с подругой и поспешила навстречу подполковнику. Стас был мрачнее тучи:

— Добрый вечер. Извините, что так поздно. Но тут одно дело. Без тебя, Оль, никак, — многозначительно сказал он.

Кровь бросилась Олегу в голову, зная по опыту, к чему клонит Дубовой, он потерял над собой контроль и порывисто схватил висевший на стене длинный металлический рожок для обуви, чтобы огреть нахального подполковника. В эту секунду не ожидавший подвоха Дубовой с победным кличем выбросил спрятанные за спину руки вперед: в правой оказалась бутылка шампанского, в левой — большущий букет белых хризантем. Удар пришелся как раз по бутылке, раздался оглушительный звон бьющегося стекла, и шампанское ручьем хлынуло на пол.

— Ты шо, сдурел? — заорал потрясенный Дубовой, беспомощно оглядывая залитые вином брюки. — Я ж пошутил. Сюрпризом хотел, а тут ты… с холодным оружием!

— У вас милиционеров даже шутки… — Олег с трудом удержался, чтобы не брякнуть что-нибудь обидное, — м-милицейские, — и возмущенно всплеснул руками.

Он уже опомнился и, походя извинившись, отправился в ванную за тряпкой. Не ожидавшая от мужа такой прыти, Ольга обескураженно молчала. Привлеченная шумом Мара влетела в прихожую и ахнула:

— До чего мужа довела, Аля! На людей стал кидаться! Станислав Викторович, дорогой, не бери в голову. Это какое-то глупое недоразумение.

— Ерунда. Сам виноват. Нечего на больные мозоли людям наступать, — повинился Стас, растерянно улыбаясь.

— У Олега мозоль? Это он из-за мозоли так рассвирепел? — простодушно удивилась Мара.

Ольга со Стасом переглянулись и неожиданно расхохотались. Вслед за ними принялась хихикать и Мара, сообразившая, в чем дело. Вернувшись с тряпкой, Олег недоуменно уставился на хохочущих, робко улыбнулся раз, другой и в конце концов тоже засмеялся.

— Ты, Олег, не переживай. Фиг с ней, с бутылкой! У меня в машине еще одна есть. Щас принесу. Я мигом, — заверил Дубовой и, не дав никому возразить, выскочил за дверь.

Вернулся минут через пятнадцать, но уже без настроения. И со словами «Вот. Празднуйте. А я домой, пожалуй. Поздновато уже» протянул бутылку.

Ольга с Олегом запротестовали, особенно напирал чувствовавший себя виноватым Олег, но подполковник стоял на своем:

— Нет, ребята, спасибо. Настасья у меня — женщина сурьезная. Ругаться будет.

— С каких это пор ты начал ее бояться? — недоверчиво спросила Ольга. — Темнишь чего-то, Стас. Говори давай. Или не отпустим.

Дубовой переминался на пороге, раздумывая, стоит ли озвучивать причину резкой перемены своего настроения, и наконец решился:

— Из следственного изолятора звонили. Сообщили, что Градов повесился. На простыне. Веревку из нее сплел и повесился. Он же как особо опасный в одиночке сидел. Вечером спросил у надзирателя бумагу и ручку, типа письменное признание хотел сделать. А сам… Записку вот оставил. Дубовой достал мобильник, нашел нужное СМС и зачитал: «Простите, если можете. Зверю среди людей места нет. Прощайте». Сержант Зайцев, дежурный, рассказал, что около часу ночи в изоляторе свет вырубился на несколько минут. Полностью. Пока суетились, чтобы выяснить, в чем дело, Зайцев в тюремном коридоре неотлучно находился. Говорит, что из камеры Градова какой-то шум слышался. Он забеспокоился, пошел проверить, но, услышав за дверью храп, успокоился. А тут и свет включился. Утром только, когда Градова обнаружили, сообразил, что он предсмертный хрип заключенного за храп принял. Думаю, в таких обстоятельствах веселиться как-то не по-людски. Хоть и душегуб был, но мы-то люди нормальные. Это… ну… кощунственно, что ли? Во всяком случае, сегодня, — закончил Дубовой.

Олег удивленно присвистнул, Ольга посерьезнела, у впечатлительной Мары затряслись губы.

— История вообще неоднозначная…

После долгой паузы, глядя куда-то в стену, Дубовой продолжил:

— Учитывая, что на пепельнице найдены отпечатки не только Градова, но и его дочери, а Лиза скрылась в Таиланде, где убила Семенову, пытаясь выдать ее труп за свой, полагаю, что Каспарова убила дочь Градова. Отец, видно, спасти ее хотел, труп спрятать, но тут местная мафия с шантажом вмешалась — и понеслось. Получается, что Градов вроде как из-за ребенка в эту мясорубку полез. Защитить пытался. А выбраться уже не смог… Ладно, ребят, пошел я. Извините, что настроение подпортил, — заключил Дубовой и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Ну убийца повесился. И что из этого? Туда ему и дорога! — ощетинился Олег, видя, как сникла жена.

— Вот именно! — поддакнула Мара.

— Оставьте меня в покое, — мрачно сказала Ольга и ушла в спальню.

У нее перед глазами стоял симпатичный дом Градова, ни в чем не повинная женщина — его жена, льнувшие к отцу дочери и смертельно уставшие несчастные глаза самого Павла.

Ольгу раздирали противоречия. Всего минуту назад она была твердо уверена в собственной правоте, считала, что, изобличив преступника, приняла единственно верное решение, ведь иначе и быть не может. Ловить негодяев — ее обязанность. И убийца должен был быть наказан. Все логично. Но сердце отчего-то щемило, на душе скребли кошки, и от прежнего довольства собой не осталось и следа. Необъяснимо, но ей вдруг стало жаль этого загнанного человека, пустившегося ради спасения дочери во все тяжкие. Человека, ставшего заложником рокового стечения обстоятельств, сломавшегося под грузом собственных ошибок и преступлений. «Законченным отморозком он, похоже, не был. Но ведь убивал!» — изо всех сил пыталась оправдать себя Ольга. Однако железобетонный, казалось бы, аргумент в этом странном случае выглядел неубедительно. В голове звучали беспощадные в своей искренности слова из предсмертной записки Градова. Ольге виделась затхлая тюремная камера, панцирная кровать с истрепанным голым матрасом, тусклое оконце и висящий на толстых металлических прутьях оконной решетки труп…

Ольга тяжело вздохнула. Внутри, будто стремясь успокоить маму, осторожно шевельнулась малышка. Ольга мягко положила руку на живот, прислушиваясь к легким толчкам ребенка. «Бог — судья. И ему, и мне. Но жизнь продолжается», — подумала она и, почувствовав некоторое облегчение, закрыла глаза.

— В этом доме все не как у людей, — жаловался Олег, выкладывая на широкую цветастую тарелку мясистый кусок утиной грудки. — Как говорится, начали за здравие, а закончили за упокой. Ладно, Мара, пробуйте, а то утка остынет окончательно…