Желание Спаркс Николас
– Тяжело будет все равно, неважно, когда вы сообщите им.
– Понимаю. Но у меня с родными… особые отношения.
– То есть?
– Я вела совсем не ту жизнь, которую планировали для меня родители. Меня не покидало ощущение, что я почему-то родилась не в той семье, и я давным-давно поняла, что наилучшим образом наши отношения складываются в том случае, когда нас разделяет расстояние. Родителям непонятен выбор, который я сделала. А сестра – она больше похожа на родителей. Со всеми составляющими – браком, детьми, жизнью в пригороде, и она до сих пор красива, как прежде. С таким человеком трудно соперничать.
– Но вы только вспомните, чего добились.
– Не уверена, что в моей семье это засчитывается.
– Жаль слышать, – в последовавшей паузе Мэгги вдруг зевнула, и Марк прокашлялся. – Вы устали, может, пора бы уже и домой? А я как следует проверю записи и подготовлю отправления.
В былые времена Мэгги отказалась бы и осталась с ним. Но теперь понимала, что толку от нее никакого.
– Не пожалеете?
– Вы же ведете меня на балет. Это самое меньшее, что я могу сделать.
Когда она оделась и закуталась, Марк проводил ее до двери, которую придержал, готовясь запереть после ее ухода. На улице резкий ветер защипал Мэгги щеки.
– Еще раз спасибо за смузи.
– Хотите, я вызову вам такси? Так похолодало.
– Идти недалеко. Обойдусь.
– Увидимся завтра?
Ей не хотелось обманывать – кто знает, как она будет чувствовать себя?
– Может быть, – ответила она.
Он кивнул, напряженно сжав зубы, и она убедилась, что он все понял.
* * *
Еще не успев дойти до угла, Мэгги поняла, что совершила ошибку, отказавшись от такси. Было не просто холодно, а морозно, и даже в квартире ее продолжала бить дрожь. Чувствуя себя так, будто в груди у нее глыба льда, она съежилась на диване под одеялом и лишь через полчаса нашла в себе силы встать.
Она прошла в кухню, заварила ромашковый чай. Подумала, не принять ли горячую ванну, но это потребовало бы слишком больших усилий. Так что она направилась в спальню, надела пижаму из толстой фланели, толстовку, две пары носков и шапочку, в которой спала, чтобы не мерзла голова, и забралась под одеяло. Выпив полчашки чая, она задремала и следующие шестнадцать часов проспала.
* * *
Проснулась Мэгги, чувствуя себя так ужасно, будто всю ночь не сомкнула глаз. Что еще хуже, болели, казалось, все внутренние органы, и эта боль с каждым ударом сердца усиливалась. Она собралась с духом, сумела выбраться из постели и дойти до ванной, где хранила прописанное доктором Бродиган обезболивающее.
После двух запитых водой таблеток она села на край кровати и сидела, сосредоточенно замерев, пока не убедилась, что таблетки удержались в желудке. Только после этого она была готова начать новый день.
Наполнив ванну, потому что душ сейчас ощущался бы как вонзающиеся в тело ножи, она пролежала в теплой воде с пеной почти час. Потом послала эсэмэску Марку, сообщая, что сегодня в галерее не появится, но завтра свяжется с ним насчет времени и места встречи, чтобы сходить на балет.
Потом, одевшись тепло и удобно, приготовила завтрак, хоть уже наступил день. Заставила себя проглотить яйцо и половину тоста – и то, и другое по вкусу напоминало соленый картон. И по привычке, появившейся у нее в последние полторы недели, устроилась на диване посмотреть на мир за окном.
Начинался снегопад, мелкие снежинки мелькали перед стеклом, завораживая своим движением. Заметив пуансеттию в окне квартиры напротив, через улицу, она вспомнила свое первое Рождество в Сиэтле после возвращения из Окракоука. Несмотря на все ее намерения радоваться праздникам, весь декабрь она просто двигалась как на автопилоте. И вспомнила, что даже рождественским утром, открывая подарки, притворялась, изображая энтузиазм.
Она понимала: отчасти это объяснялось тем, что она повзрослела. Утратила детскую веру, достигла этапа, когда даже запах свежеиспеченного печенья означает подсчет калорий. Но дело было не только в этом. Проведенные в Окракоуке месяцы изменили ее до неузнаваемости, и бывали времена, когда Сиэтл переставал ощущаться ее родным домом. Вспоминая об этом сейчас, она понимала, что даже тогда считала дни до того момента, когда сможет уехать оттуда навсегда.
Впрочем, к тому времени она испытывала эти чувства уже несколько месяцев. Вскоре после ее возвращения в Сиэтл, едва ей стало казаться, что жизнь возвращается в более-менее привычную колею, Мэдисон и Джоди заявили о своем горячем желании возобновить прерванную дружбу. На первый взгляд в отношениях между ними мало что изменилось. Но чем больше времени Мэгги проводила с подругами, тем отчетливее ей казалось, что она повзрослела, а они остались прежними. Их интересы и волнения не изменились, они все так же влюблялись, с тем же энтузиазмом зависали в субботу днем на фуд-корте торгового центра. Они были привычными и удобными, но мало-помалу Мэгги начала понимать, что в конце концов их унесет из ее жизни словно течением, и точно так же ей порой казалось, что течение несет ее через собственную жизнь.
В первые месяцы после возвращения домой она часто вспоминала Окракоук и скучала о нем сильнее, чем ожидала. Ей вспоминалась тетя и безлюдный, продуваемый ветрами берег океана, поездки на пароме и гаражные распродажи. Вспоминая о том, сколько всего случилось за время, проведенное там, она изумлялась, и порой так, что даже сейчас у нее перехватывало дыхание.
* * *
Мэгги посмотрела какой-то фильм на «Нетфликс» – с Николь Кидман в главной роли, вот только название сразу же забылось, – ближе к вечеру вздремнула, затем заказала два смузи. Она заранее знала, что оба допить не сможет, но было неловко заказывать всего один, слишком уж маленькой получалась сумма заказа. И потом, какая разница, даже если один она выбросит?
Некоторое время она думала, не выпить ли бокал вина. Не сейчас, а попозже, может, перед сном. Спиртного она не пила несколько месяцев, даже с учетом небольшой вечеринки, состоявшейся в галерее в конце ноября, когда она держала в руке бокал в основном для видимости. Во время химиотерапии ее тошнило от одной мысли об алкоголе, а после окончания курса она просто была не в настроении. Она помнила, что в холодильнике есть бутылка вина из долины Напа, купленная спонтанно, и хотя теперь казалось, что выпить было бы неплохо, Мэгги подозревала, что немного погодя желание пропадет и просто потянет спать. И возможно, это даже к лучшему, признала она. Кто знает, как на нее подействует вино? Она принимала обезболивающее и ела так мало, что пары глотков могло хватить ей, чтобы либо отключиться, либо броситься в ванную – приносить дары фаянсовому божеству.
Назовите это причудой, но Мэгги всегда старалась, чтобы никто не видел и не слышал, как ее рвет, в том числе и медсестры, ухаживающие за ней во время химиотерапии. Она разрешала им довести ее до туалета, но затем закрывала дверь и старалась вести себя как можно тише. Если не считать того утра, когда мама застала ее в ванной, она могла припомнить лишь один случай, когда ей пришлось вывернуться у кого-то на виду. Причиной стала морская болезнь, которая разыгралась у нее, пока она делала снимки на катамаране у берегов Мартиники. Тошнота подкатила стремительно, как приливная волна, желудок мгновенно сжался, и она едва успела вовремя метнуться к борту. Следующие два часа ее рвало непрерывно. Ничего более постыдного во время работы с ней никогда не случалось, и происходило это так бурно, что ей не было ни малейшего дела до того, кто ее видит. Все, что ей удалось тем вечером, – продолжать фотографировать, правда, из более чем сотни отснятых кадров набралось всего три приличных, а между снимками она всеми силами старалась сохранять неподвижность. Ни утренняя тошнота во время беременности, ни даже тошнота, вызванная химиотерапией, не шли ни в какое сравнение с той, и она даже удивлялась, почему так хныкала и сетовала в свои шестнадцать лет.
Кем она была в то время на самом деле? Она пыталась воссоздать историю для Марка, особенно передать, как ужасны были первые недели в Окракоуке для одинокой беременной шестнадцатилетней девчонки. В то время изгнание казалось ей вечным, но теперь, оглядываясь назад, она думала лишь о том, что проведенные там месяцы пролетели чересчур быстро.
Родителям она об этом ни разу не говорила, но ее тянуло обратно в Окракоук. Это чувство было особенно сильным первые два месяца после возвращения в Сиэтл: бывали моменты, когда ее захлестывало нестерпимое желание. Со временем оно немного утихло, но так и не пропало полностью. Много лет назад в рубрике путешествий «Нью-Йорк таймс» кто-то опубликовал рассказ о своих поездках на Внешние отмели. Автор статьи надеялась увидеть диких лошадей, обитающих на островах, и наконец заметила их близ Короллы, но отклик в душе Мэгги вызвало то, как она описывала суровую красоту низинных прибрежных островов. От статьи веяло запахом булочек, которые тетя Линда и Гвен пекли для рыбаков рано утром, и тихим уединением деревни в ветреные зимние дни. Мэгги вырезала эту статью и отправила ее тете вместе с несколькими отпечатанными снимками, которые сделала в последнее время. Как всегда, тетя Линда в ответном письме благодарила Мэгги за статью и восхищалась фотографиями. Письмо заканчивалось уверениями в том, как тетя любит Мэгги и гордится ею.
Упомянув в разговоре с Марком, что она с годами сблизилась с тетей Линдой, Мэгги не стала уточнять, насколько. Вместе с ее бесконечными письмами тетя Линда постоянно присутствовала в жизни Мэгги – в большей мере, чем остальные ее родственники, вместе взятые. Было что-то утешительное для Мэгги в осознании, что есть в мире человек, которые любит и принимает ее такой, какая она есть; месяцы, проведенные вместе с тетей, открыли Мэгги смысл безусловной любви.
За несколько месяцев до смерти тети Линды Мэгги призналась ей, что всегда хотела быть больше похожей на нее. Это произошло в ее первый и единственный приезд в Окракоук с тех пор, как она еще подростком покинула его. Деревня почти не изменилась, вид тетиного дома вызвал в ней прилив воспоминаний с горьковато-сладким оттенком. Мебель осталась прежней, как и запахи, но время взяло свое. Все в доме выглядело более потертым, выцветшим, усталым, в том числе и тетя Линда. К тому времени тонкие линии морщин у нее на лице превратились в глубокие складки, белые волосы местами поредели, обнажив кожу головы. Только глаза остались такими же, как раньше, и поблескивали знакомо, как всегда. Вдвоем хозяйка и гостья устроились за кухонным столом, где Мэгги когда-то делала уроки.
– А почему тебе хотелось быть больше похожей на меня? – озадаченно спросила тетя Линда.
– Потому что ты… удивительная.
– Ох, дружочек, – тетя Линда протянула руку – такую хрупкую и похожую на птичью лапку, что у Мэгги защемило сердце. Тетя ласково сжала ей пальцы. – Неужели ты так и не поняла, что то же самое я могла бы сказать о тебе?
* * *
В пятницу, проснувшись после похожего на коматозное забытье сна и послонявшись немного по квартире, Мэгги с трудом проглотила немного безвкусной овсянки быстрого приготовления и написала Марку сообщение, предлагая встретиться позднее в галерее. Потом она забронировала столик в «Атлантик-Гриле» и организовала машину, чтобы забрала их после ужина, потому что в этом районе поймать такси вечером зачастую оказывалось невозможно. Покончив с этими делами, она вернулась в постель. Ей предстояло лечь намного позже обычного, поэтому отдохнуть следовало заранее, чтобы не уснуть прямо за ужином, упав лицом в тарелку. Будильник она не поставила, проспала еще три часа. И только потом начала собираться.
Все дело в том, думала Мэгги, что с исхудалым до состояния черепа лицом и кожей тонкой, как папиросная бумага, единственное, на что можно рассчитывать, – придать себе хоть сколько-нибудь приличный вид. Одного взгляда на младенческий пушок, заменивший ей волосы, хватит любому, чтобы понять: она уже одной ногой в могиле. Но попытаться привести себя в порядок все же стоило, и после купания она неторопливо наложила макияж – добавила краски (жизни!) на щеки, накрасила губы помадой трех оттенков, пока не выбрала один, отдаленно напоминающий естественный.
Прикрыть волосы она могла шарфом или шапкой, и наконец остановила выбор на красном шерстяном берете. Прикинула, не надеть ли платье, но поняла, что замерзнет, и отказалась от него в пользу брюк и толстого свитера с рельефным узором, в котором выглядела не настолько бестелесной. С подвеской она не расставалась, вдобавок закутала шею прелестным ярким кашемировым шарфом, чтобы было теплее. Отступив от зеркала, чтобы как следует оглядеть себя, она сочла, что выглядит почти так же неплохо, как до начала химиотерапии.
Взяв сумку, она приняла еще пару таблеток – боль была не такой сильной, как вчера, но рисковать не стоило, – и вызвала такси. К галерее она подъехала через несколько минут после закрытия и увидела в окно, как Марк обсуждает один из ее снимков с парой лет пятидесяти. Когда Мэгги вошла в галерею и проскользнула к себе в кабинет, Марк поприветствовал ее едва заметным взмахом руки. На письменном столе ждала стопка почты; Мэгги разбирала ее, когда Марк постучал в открытую дверь.
– Извините. Я думал, они примут решение до вашего приезда, но у них возникла масса вопросов.
– И?..
– Они купили два ваших снимка.
Поразительно, подумала она. В самом начале существования галереи ей случалось за целую неделю не продать ни единой своей фотографии. И хотя с развитием ее карьеры продажи росли, истинное признание пришло к ней вместе с «онковидео». Известность и впрямь все изменила, пусть даже эта известность объяснялась причиной, которой она не пожелала бы никому. Марк шагнул в кабинет и вдруг замер на месте.
– Вот это да! – воскликнул он. – Выглядите потрясающе.
– Стараюсь.
– Как ваше самочувствие?
– Устаю сильнее обычного, поэтому много сплю.
– Вы уверены, что хотите пойти?
Она заметила беспокойство на его лице.
– Это же подарок Луанн, так что пойти придется. И потом, балет поможет мне проникнуться рождественским настроением.
– Я предвкушал его с тех пор, как вы меня пригласили. Вы готовы? Сегодня ужасные пробки, да еще в такую погоду.
– Готова.
Выключив свет и заперев дверь, они шагнули в ледяную ночь. Марк поднял руку, подзывая такси и продолжая поддерживать Мэгги за локоть.
По пути в Мидтаун Марк рассказал ей о клиентах и сообщил, что Джекки Бернстайн вернулась и приобрела скульптуру Тринити, которой восхищалась. Скульптура стоила дорого – и по мнению Мэгги, оправдывала свою стоимость даже просто как вложение средств. За последние пять лет произведения Тринити резко взлетели в цене. Девять снимков Мэгги тоже были проданы, в том числе те два последних, и Марк заверил ее, что до ее прихода справился со всеми отправлениями покупателям.
– Я ускользал из зала всякий раз, как выдавалась свободная минутка, – так мне хотелось отправить их все уже сегодня. Многие из них предназначены в качестве подарков.
– Что бы я без вас делала!
– Наверное, наняли бы кого-нибудь другого.
– Вы себя не цените. Забыли, сколько людей претендовали на это место, но так и не смогли получить его?
– А они правда претендовали?
– Вы не знали?
– Откуда?
Он прав, сообразила она.
– Я хотела еще поблагодарить вас за то, что вы взяли на себя весь груз работы в отсутствие Луанн, да еще в праздники.
– Не стоит благодарности. Мне нравится беседовать с посетителями о ваших работах.
– И работах Тринити.
– Разумеется, – подтвердил он. – Но когда речь заходит о них, я немного робею. Я уже успел убедиться, что в этом случае, как правило, лучше побольше слушать и поменьше говорить. Люди, интересующиеся его работами, обычно осведомлены лучше меня.
– А ведь у вас явно есть талант. Вам никогда не хотелось быть хранителем в музее или управлять собственной галереей? Может, получить степень магистра не по теологии, а по искусствоведению?
– Нет, – ответил он. Тон был добродушный, но твердый. – Я знаю, каким путем должен следовать по жизни.
Нисколько в этом не сомневаюсь, мысленно ответила Мэгги.
– Когда он начинается? Я имею в виду ваш путь.
– Начало занятий – в следующем сентябре.
– Вас уже приняли?
– Да, – кивнул он. – Я буду учиться в Чикагском университете.
– Вместе с Абигейл?
– Конечно.
– Рада за вас, – сказала Мэгги. – Порой я гадаю, каково было бы продолжать учебу после школы.
– Вы же посещали общественный колледж.
– Я имею в виду четыре года университетской учебы с общежитием, вечеринками, музыкой и игрой с фрисби на лужайке в окружении корпусов.
Он вскинул бровь.
– А также хождением на занятия, с упорной учебой и выполнением заданий.
– О, да, и с ними тоже, – она усмехнулась. – Вы сказали Абигейл, что мы сегодня идем на балет?
– Да, и она немного позавидовала нам. И взяла с меня обещание как-нибудь сводить ее.
– Как проходит семейный праздник?
– В доме суматоха, шум не утихает. Но Абигейл обожает семейные праздники. Один из ее братьев служит в авиации, он прилетел из Италии. Абигейл целый год с ним не виделась.
– Могу поручиться, ее родители в восторге, что собралась вся семья.
– Так и есть. Наверное, сейчас они заняты сооружением пряничного домика. Точнее, домища. Они каждый год его мастерят.
– И если бы вашему начальству не понадобилась помощь, сейчас вы помогали бы родителям Абигейл.
– Что было бы весьма поучительно. На кухне от меня мало толку.
– А ваши родители? Я слышала, вы говорили Тринити, что сейчас они за границей?
– Сегодня и завтра они в Иерусалиме. А в сочельник уезжают в Вифлеем. Они прислали несколько снимков из Храма Гроба Господня, – он вытащил телефон, чтобы показать ей. – Об этой поездке мои родители мечтали много лет, но ждали, когда я закончу учебу. Для того, чтобы на время каникул я мог приезжать домой, – Марк убрал телефон в карман. – А куда ездили вы? В смысле, когда впервые побывали за границей?
– В Ванкувер, в Канаду, – ответила Мэгги. – Выбранный главным образом из-за времени, проведенного за рулем. Все выходные я фотографировала Уистлер после того, как через него прокатился мощный ледяной шторм.
– А я еще ни разу не выезжал из страны.
– Обязательно приобретите такой опыт, – посоветовала она. – Посещение других стран изменит ваши взгляды. И поможет понять, что где бы вы ни были, в какой бы стране ни очутились, люди повсюду в целом одинаковы.
Поток транспорта замедлился сначала на выезде с Вест-Сайд-хайвея, а потом еще раз – при движении на восток по поперечным улицам. Несмотря на холод, на тротуарах было не протолкнуться; Мэгги видела, как люди с пакетами из магазинов стоят в очереди к уличным киоскам с фастфудом, спешат домой с работы. Наконец вдалеке показались освещенные окна Линкольн-центра, и у Мэгги с ее спутником появился выбор: либо просидеть в пробке еще десять – пятнадцать минут, либо пройтись пешком.
Они решили пройтись и стали медленно пробираться в толпе, которая постепенно разрасталась у дверей центра. Мэгги обхватила себя обеими руками и переминалась с ноги на ногу в надежде сохранить тепло, но к счастью, очередь двигалась быстро, и уже через несколько минут они вошли в вестибюль. При помощи капельдинера они нашли свои места в ложе первого яруса, в зале Театра Дэвида Г. Коха.
До начала представления они продолжали негромко переговариваться, оглядываться по сторонам и наблюдать, как зал заполняют дети и взрослые. Наконец свет погас, заиграла музыка, и зрителям предстал сочельник в доме Штальбаумов.
Сюжет разворачивался, и вскоре Мэгги заворожили грация и красота танцовщиков, их легкие и изящные прыжки, одушевляющие изумительную музыку Чайковского. Изредка посматривая на Марка, она отмечала, как он сосредоточен на балете. Он не сводил глаз со сцены, и Мэгги поняла, что этот юноша со Среднего Запада ни разу в жизни не видел подобного зрелища.
Балет закончился, вместе с остальными зрителями Мэгги и Марк вышли на Бродвей. Она вздохнула с облегчением, увидев, что «Атлантик-Гриль» находится совсем рядом, на противоположной стороне улицы. Зябко ежась и пошатываясь на ходу – может, из-за таблеток, а может оттого, что за весь день почти ничего не съела, – она взяла Марка под руку, когда они приблизились к переходу. Он сбавил шаг, выражая готовность служить ей опорой.
Ей немного полегчало, только когда они уселись за столик.
– Вы уверены, что закругляться еще не пора?
– Со мной все в порядке, – ответила она, хоть и не была в этом уверена. – И мне в самом деле надо поесть, – заметив, что он все еще сомневается, Мэгги добавила: – Я же ваше начальство. Считайте, что у нас деловой ужин.
– Но он не деловой.
– По личным делам, – уточнила она. – Мне казалось, вы хотите услышать продолжение рассказа о моей жизни в Окракоуке.
– Хочу, – подтвердил он. – Но только если вы в настроении.
– Мне правда надо поесть. Насчет этого я не шучу.
Он нехотя кивнул, и как раз в этот момент подошедшая официантка подала им меню. К своему удивлению, Мэгги решила выпить бокал вина и остановила выбор на французском бургундском. Марк заказал чай со льдом.
Когда официантка отошла, Марк окинул взглядом зал ресторана.
– Вы раньше бывали здесь?
– На свидании, лет пять назад. Мне все не верилось, что для нас нашлось место тем вечером, но наверное, просто кто-то отменил бронь.
– Какой он был? Тот человек, который привел вас сюда?
Она склонила голову набок, пытаясь вспомнить.
– Рослый, с прекрасными волосами оттенка соли с перцем, работал в известной консалтинговой компании. В разводе, с двумя детьми, очень умен. Однажды он заглянул в галерею. Мы выпили кофе, потом встречались еще несколько раз.
– Но не сложилось?
– Порой искра просто не возникает, и все. Насчет него это стало ясно, когда я уехала на съемки в Ки-Ларго, а вернувшись, вдруг поняла, что ничуть не скучала по нему. То же самое относится к истории всех моих свиданий, с кем бы я ни встречалась.
– Боюсь даже спрашивать, что это значит.
– В двадцать с небольшим, когда я только переселилась сюда, несколько лет я часто бывала в клубах… отправлялась туда в полночь, задерживалась почти до рассвета даже в будние дни. Среди парней, с которыми я тогда встречалась, не было ни единого, кого я могла бы познакомить с родителями. Откровенно говоря, их даже к себе домой приводить не следовало.
– Да?
– Только представьте: сплошные татуировки и мечты стать рэперами или диджеями. В то время они определенно были моей слабостью.
Он состроил гримасу, рассмешив ее. Вернулась официантка с бокалом вина, и Мэгги потянулась к нему, скрывая неуверенность. Она отпила глоточек, подождала, проверяя, не взбунтуется ли желудок, но, кажется, обошлось. К тому времени оба решили, что закажут: она – атлантическую треску, он предпочел филе, – а на вопрос официантки, не желают ли они начать с закусок или салата, оба ответили отказом.
Официантка отошла, Мэгги подалась к собеседнику.
– Вам надо было заказать что-нибудь посущественнее, – упрекнула она. – Если я не в состоянии много съесть, это еще не значит, что вы должны следовать моему примеру.
– Перед вашим приходом в галерею я съел пару кусков пиццы.
– И зачем же вы это сделали?
– Чтобы не увеличивать счет. Обычно такие заведения бывают дорогими.
– Вы серьезно? Но это же глупо.
– Мы с Абигейл часто так делаем.
– Вы – нечто, знаете об этом?
– Я хотел спросить… как вы занялись туристической фотографией?
– Исключительно благодаря настырности. И помешательству.
– И все?
Она пожала плечами.
– А еще мне повезло, ведь работы для фотографов в штате журналов теперь почти нет. Первый фотограф, у которого я подрабатывала в Сиэтле, уже имел репутацию, потому что в прежние времена много снимал для «Нэшнл географик». У него был внушительный список контактов в журналах, туристических компаниях и рекламных агентствах, он иногда брал меня в поездки, чтобы я ему помогала. Через пару лет у меня снесло крышу, и я переселилась сюда. Снимала жилье вместе с компанией стюардесс, получала скидки на авиабилеты и фотографировала повсюду, куда мне только было по карману отправиться. А еще нашла работу у одного из самых прогрессивных в то время фотографов. Он в числе первых приобщился к цифровой фотографии и все деньги, которые зарабатывал, вкладывал в современную экипировку и программы, а это значило, что и мне пришлось их осваивать. Я создала собственный сайт с советами, обзорами и уроками по «Фотошопу», и на этот сайт случайно наткнулся один из фоторедакторов из «Конде Наст». Он нанял меня для проведения съемок в Монако, в итоге я получила второе задание, затем следующее. Тем временем мой прежний босс из Сиэтла вышел в отставку и, по сути дела, предложил мне список своих клиентов вместе с рекомендациями, и мне досталась большая часть работы, которую раньше выполнял он.
– И что же обеспечило вам полную независимость?
– Моя репутация достигла такого уровня, когда я сама смогла выбирать себе местные заказы. Мои расценки, которые я намеренно оставляла низкими для международных поездок, всегда привлекали редакторов. А популярность моего сайта и блога, благодаря которым состоялись мои первые продажи в Интернете, помогала оплачивать счета. Я стала одним из первых пользователей соцсетей и особенно «Ютьюба», за счет чего мое имя приобрело известность. Ну, а потом появилась галерея и закрепила мои позиции. Долгие годы приходилось напрягаться, чтобы получить оплачиваемую работу, связанную с поездками, а потом вдруг будто перевели стрелку: у меня появилось столько работы, что только успевай справляться.
– Сколько вам было лет во время той съемки в Монако?
– Двадцать семь.
Она заметила, как блестят его глаза.
– Это потрясающая история.
– Как я уже сказала, мне повезло.
– Поначалу – может быть. А потом все зависело от вас.
Мэгги оглядела ресторан: как и многие заведения Нью-Йорка, его украсили к праздникам, и в числе этих украшений была и нарядная елка, и сияющая менора в баре. По ее оценкам, в зале насчитывалось больше красных платьев и красных свитеров, чем обычно, и она, изучая посетителей, задавалась вопросом, как они будут проводить Рождество – или даже как проведет его она сама.
Она отпила еще глоток вина, уже чувствуя, как оно начинает действовать.
– Кстати, об историях: хотите, чтобы я продолжила с того, на чем мы остановились, или дождемся, когда принесут еду?
– Если вы уже готовы, я с удовольствием послушаю.
– Помните, на чем я остановилась?
– Вы согласились на предложение Брайса побыть вашим репетитором и сказали тете Линде, что любите ее.
Держа в руке бокал, Мэгги вгляделась в пурпурные глубины вина.
– В понедельник, – начала она, – на следующий день после покупки елки…
Начало
Окракоук
1995 год
Меня разбудило солнце, светившее в окно. Я поняла, что тетя давно ушла, хотя в полудреме мне показалось, что кто-то возится на кухне. Все еще сонная, опасаясь, что сбудется предчувствие: настало утро – значит, будет рвота, я накрыла голову подушкой и держала глаза закрытыми до тех пор, пока не убедилась, что могу безбоязненно пошевелиться.
Постепенно просыпаясь, я ждала, когда накатит тошнота – к тому времени она стала предсказуемой, как рассвет, но, как ни странно, в тот день я чувствовала себя неплохо. Я медленно села, подождала еще минуту, и опять все было хорошо. Наконец я поставила ступни на пол, встала, уверенная, что желудок может закапризничать в любую секунду, но так не дождалась.
Очуметь и ура!
Поскольку в доме было прохладно, я набросила поверх пижамы толстовку и сунула ступни в пушистые тапочки. На кухне тетя предусмотрительно сложила мои бумаги и конверты с заданиями стопкой на столе – вероятно, чтобы побудить меня с самого утра сесть за уроки. Эту стопку я намеренно оставила без внимания, потому что меня не только не вырвало – я еще и проголодалась. Я поджарила яичницу и разогрела булочку, то и дело зевая. Устала я сильнее обычного, потому что легла поздно, дописывая первый черновик реферата по Тэргуду Маршаллу. В нем набралось четыре с половиной страницы – не пять, как требовалось, но тоже неплохо, и я, гордясь своим усердием, решила повременить с уроками, пока не проснусь окончательно. Вместо учебников я схватила с тетиной полки Сильвию Плат, закуталась в куртку и устроилась на веранде, чтобы немного почитать.
Вообще-то мне никогда не нравилось читать просто ради развлечения. Чтением увлекалась Морган. А я всегда предпочитала нахвататься по верхам и уловить общий смысл, поэтому, открыв книгу наугад, увидела подчеркнутые тетей строки:
Тишина угнетала меня. Тишина и безмолвие. И это не было безмолвие окружающего. Это было мое собственное безмолвие[7].
Я нахмурилась и перечитала эти слова, пытаясь понять, что имела в виду Плат. Мне показалось, первую часть я поняла – вроде бы она говорила об одиночестве, хотя и неявно. И со второй частью тоже все было несложно: по моему мнению, она просто поясняла, что говорит конкретно об одиночестве, а не о том, что пребывание в тишине вызывает гнетущие чувства. Но с четвертым предложением возникла загвоздка. Я догадывалась, что в нем сказано об апатии Плат, возможно, вызванной ее одиночеством.
Так почему же она не написала просто: быть одинокой – отстой?
Я задумалась, почему некоторые люди так все усложняют. И уж если начистоту, что такого глубокого в этой мысли? Разве не всем и каждому известно, каким паршивым бывает одиночество? Даже я могла это объяснить, а я всего лишь подросток. Черт, да ведь так я и живу с тех пор, как меня сослали в Окракоук, словно высадили на безлюдном берегу.
С другой стороны, я могла неправильно понять весь отрывок в целом. В английской литературе я не сильна. Вопрос в другом: почему эти строки подчеркнула моя тетя. Они явно что-то значили для нее, но что? Неужели тете одиноко? Но одинокой она не выглядит и много времени проводит с Гвен, хотя, с другой стороны, что я знаю о ней? Мы ведь даже не говорили с ней по душам ни разу с тех пор, как я приехала сюда.
Я все еще размышляла об этом, когда услышала шум двигателя и хруст гравия под шинами. Потом хлопнула дверца машины. Поднявшись со своего места, я открыла раздвижную дверь, замерла и прислушалась. И услышала, что в дверь стучат. Я понятия не имела, кто бы это мог быть. За все мое пребывание здесь в тетину дверь стучались впервые. Может, мне и следовало забеспокоиться, но Окракоук явно не был рассадником преступности, к тому же я сомневалась, что преступник станет предварительно стучаться в дверь. Недолго думая, я поспешила к входной двери, распахнула ее, увидела стоящего передо мной Брайса и вдруг растерялась. Да, я помнила, что согласилась, чтобы он побыл моим репетитором, но почему-то мне казалось, что мы начнем лишь через несколько дней.
– Привет, Мэгги, – заговорил он. – Твоя тетя сказала, чтобы я заехал к вам и мы начали заниматься.
– А?..
– Насчет репетиторства, – пояснил он.
– А-а…
– Она говорила, что тебе может понадобиться помощь в подготовке к проверочным работам. И чтобы доделать задания, с которыми ты опаздываешь.
Я еще не успела принять душ, причесаться, накраситься. В пижаме, тапочках и куртке я, наверное, выглядела как бездомная.
– Я только что встала, – наконец выпалила я.
Он склонил голову набок.
– Ты спишь в куртке?
– Ночь была холодная, – он продолжал внимательно смотреть на меня, и я добавила: – А я легко простужаюсь.
– А-а, – отозвался он. – Моя мама тоже. Так ты… готова? Твоя тетя сказала, чтобы я приехал к девяти.
– К девяти?
– Я говорил с ней сегодня утром, после того как закончил тренировку. Она пообещала съездить домой и оставить тебе записку.
Так вот что за возню я слышала раньше в кухне. Незадача.
– М-м… – протянула я, чтобы выиграть время. Впустить его в дом, пока я в таком виде, как сейчас, я никак не могла. – А мне казалось, в записке сказано «в десять».
– Хочешь, в десять вернусь?
– Так было бы лучше, – согласилась я, стараясь не дышать на него. А он выглядел… ну, почти как при нашей первой встрече. Волосы слегка растрепаны ветром, ямочки на щеках. И был в джинсах и все в той же классной оливковой куртке.
– Без проблем, – кивнул он. – Можешь пока дать мне материалы, которые отложила тетя Линда? Она говорила, это поможет мне немного сориентироваться.
– Какие материалы?
– Она сказала, что оставила их на кухонном столе.
Ах, да, вдруг вспомнила я. Та предусмотрительно приготовленная стопка на кухонном столе, чтобы с самого утра, не откладывая, приступить к занятиям.
– Подожди, – попросила я, – сейчас посмотрю.
Я оставила его ждать на крыльце и ушла в кухню. Да, сверху на стопке лежала записка от тети.
Доброе утро, Мэгги,
я только что поговорила с Брайсом, он приедет к девяти, чтобы начать заниматься с тобой. Еще я сделала копию списка общих и индивидуальных заданий, а также материалов для контрольных и проверочных работ. Надеюсь, Брайс сумеет объяснить тебе те предметы, в которых я не сильна. Удачного дня, увидимся позже. Люблю тебя.
Храни тебя Господь.
Тетя Линда
Я взяла себе на заметку впредь проверять, не оставили ли мне записок. И уже собиралась схватить всю стопку, как вдруг вспомнила про реферат, который писала. Метнувшись в спальню, я взяла и его, потом собрала всю стопку в охапку и понесла к входной двери, где вдруг поняла, что без помощи мне не справиться.
– Брайс, ты еще там?
– Да, я здесь.
– Ты не мог бы открыть дверь? У меня руки заняты.
Дверь распахнулась, я вручила ему всю кипу.
– Кажется, вот это тетя оставила для тебя. А еще я написала вчера ночью реферат, он лежит сверху.
Если Брайса и удивили размеры стопки, то он не подал вида.
– Отлично, – он протянул руки, забрал стопку, слегка покачал ее в руках, придавая устойчивость. – Ты не против, если я посижу с ней здесь, на крыльце? Вместо того, чтобы уехать домой, а потом вернуться?
– Нисколько не против, – отозвалась я. И страшно пожалела, что не почистила зубы сразу же, как встала. – Мне бы только немного времени, чтобы подготовиться, ладно?
Читать бесплатно другие книги:
