Желание Спаркс Николас

– По-моему, мама волнуется за меня.

Он вновь отвернулся.

– Никто из нас не желал тебе такой участи.

Мы еще посидели молча, потом папа поднялся и ушел за еще одной чашкой кофе, оставив меня наедине со своими мыслями.

* * *

Позднее, тем же вечером, после того как родители уехали в отель, я засиделась в гостиной вместе с тетей. Ужин прошел в атмосфере неловкости, замечания о погоде чередовались с длинными паузами. Тетя Линда мелкими глотками попивала чай, устроившись в качалке, а я вытянулась на диване, сунув ступни под подушку.

– Они как будто даже не рады видеть меня.

– Они рады, – возразила она. – Просто видеть тебя оказалось тяжелее, чем они думали.

– Почему?

– Потому что ты уже не та девочка, которая уехала от них в ноябре.

– Та же самая, какая же еще? – Но не успев договорить, я поняла, что это неправда. – И даже снимки мои смотреть не хотят, – добавила я.

Тетя Линда отставила чашку на стол.

– Я не рассказывала тебе, как в то время, когда я работала с такими же девушками, как ты, мы обустроили у нас комнату для рисования? С акварельными красками? Там было большое окно, выходящее в сад, и почти все девушки за время пребывания у нас пробовали рисовать. Некоторые даже пристрастились, и, когда родители навещали их, многие хотели показать им свои рисунки. А родители отказывались смотреть гораздо чаще, чем соглашались.

– Почему?

– Потому что боялись увидеть отражение художницы вместо собственного.

Больше она ничего не добавила, а я той же ночью, обнимая в постели Мэгги-мишку, задумалась над ее словами. Мне представились беременные девчонки в светлой просторной комнате монастыря, за окном которой разрослись полевые цветы. Я думала о том, что они чувствовали, когда брались за кисть, набирали на нее краску и творили чудо на белом листе, и пусть даже всего на миг ощущали себя такими же, как другие сверстницы, не обремененными былыми ошибками. И я поняла, что они испытывали те же чувства, что и я, когда смотрела в объектив, находила и создавала красоту, озаряющую даже самое мрачное время.

Тогда-то я и поняла, что пыталась объяснить мне тетя, и вместе с тем осознала, что родители по-прежнему любят меня. Я понимала, что они желают мне только добра – и сейчас, и в будущем. Но они хотят видеть на снимках отражения своих чувств, а не моих. Хотят, чтобы я воспринимала саму себя точно так же, как они.

Мои родители, как я поняла, хотели увидеть разочарование.

* * *

Это озарение не помогло мне воспрянуть духом, разве что понять, из чего исходят в своем отношении ко мне родители. Откровенно говоря, я тоже разочаровалась в себе, но старалась держать это чувство в дальнем уголке сознания, потому что мне было некогда заниматься самобичеванием так, как я делала раньше. Да я этого и не хотела. Для моих родителей почти все, что я делала, коренилось в моей оплошности. И каждый раз, когда за столом оставалось пустое место, когда они проходили мимо моей незанятой комнаты, получали копии табелей с оценками, которые я зарабатывала на другом конце страны, им приходилось вспоминать о том, что я временно оторвана от семьи и вдобавок вдребезги разбила иллюзии, что я, как выразился папа, по-прежнему их девочка.

Их приезд не изменил положения к лучшему. Суббота прошла почти так же, как предыдущий день, только Брайс не приходил. Мы снова осматривали деревню, и родителям было так же скучно, как я и ожидала. Я легла вздремнуть, и хотя ребенок начал толкаться, едва я сменила позу, я постаралась скрыть это от родителей. Читала и делала домашние задания я у себя в комнате, закрыв дверь. И не вылезала из самых мешковатых толстовок и куртки, делая вид, будто я ничуть не изменилась.

Слава богу, тетя ухитрялась поддерживать разговор всякий раз, когда атмосфера становилась напряженной. И Гвен тоже. Она поужинала вместе с нами вечером в субботу, и благодаря присутствию их двоих мне почти не пришлось участвовать в разговоре. Обе избегали упоминаний о Брайсе и фотографии, тетя Линда говорила в основном о своих родных, и было интересно обнаружить, что тетя знает о других моих тетях и двоюродных сестрах гораздо больше, чем мои родители. Тетя Линда регулярно писала не только моему отцу, но и всем родным, а я даже этого прежде не знала. Видимо, переписку она вела у себя в магазине, поскольку я ни разу не видела ее с ручкой и бумагой.

Папа и тетя Линда общими усилиями рассказали, как росли в Сиэтле, когда в городе было еще много неосвоенной земли. Затем и Гвен поделилась с нами историей из своего детства в Вермонте, и я узнала, что у ее семьи было шесть породистых премированных коров, и они производили жирное масло для лучших ресторанов Бостона.

За все старания я была благодарна тете и Гвен, но пока слушала, мыслями то и дело обращалась к Брайсу. Солнце садилось, и не будь здесь моих родителей, мы с Брайсом взялись бы за фотоаппарат и попытались поймать идеальное сияние «золотого часа». Я уже знала, что в такие минуты мой мир съеживается до непосредственной задачи и в то же время разрастается до бесконечности.

Больше всего мне хотелось, чтобы родители приобщились к моему увлечению и гордились мной. Хотелось признаться им, что я уже мечтаю о карьере фотографа. Но тут разговор перешел на Морган. И родители наперебой принялись рассказывать о ее отметках, ее популярности, скрипке и стипендиях на обучение в Университете Гонзага. И я, увидев, как загорелись у них глаза, отвела взгляд и задумалась, сияли ли мои родители от гордости точно так же хоть когда-нибудь, говоря обо мне.

* * *

В воскресенье они наконец уехали. Самолет улетал днем, но все мы успели на утренний паром, побывали в церкви, пообедали и наконец попрощались на парковке. Мама с папой обняли меня, но не проронили ни слезинки, хотя у меня вдруг навернулись слезы. Я отстранилась и вытерла щеки, и впервые с момента приезда ощутила что-то похожее на сочувствие со стороны родителей.

– Ты и опомниться не успеешь, как вернешься домой, – заверила мама, и хотя папа только кивнул, по крайней мере, теперь не отводил взгляд. Выражение его лица осталось скорбным, но я отчетливее, чем когда-либо, различала в нем прежде всего беспомощность.

– Со мной все будет хорошо, – пообещала я, продолжая вытирать глаза, и хотя правда так считала, родители вряд ли поверили мне.

* * *

Брайс появился в дверях позднее тем же вечером. Я сама попросила его прийти, и хотя было зябко, мы сели на веранде, там же, где два дня назад состоялся мой разговор с отцом.

Я выложила ему все подробности приезда родителей, ничего не упуская, и Брайс выслушал меня молча. К концу рассказа я заплакала, он передвинул свое кресло поближе к моему.

– Мне жаль, что их приезд получился не таким, как тебе хотелось, – негромко произнес он.

– Спасибо.

– Я могу чем-нибудь немного поднять тебе настроение?

– Нет.

– Могу привести Дейзи, и ты сегодня будешь спать с ней в обнимку.

– А я думала, Дейзи нельзя залезать на кровати.

– Да, нельзя. А если я вместо этого приготовлю тебе горячий шоколад?

– Это можно.

Впервые за все время нашего знакомства он протянул руку и положил ее на мою. И сжал ее, отчего меня словно пронзило током.

– Может, это ничего и не изменит, но по-моему, ты замечательная, – сказал он. – Ты умная, у тебя прекрасное чувство юмора, и ты уже явно знаешь, какая ты красивая.

От этих слов я вспыхнула, радуясь, что уже почти стемнело. Я все так же остро чувствовала прикосновение его руки, излучающей тепло. Убирать руку он не спешил.

– Знаешь, о чем я думала? – спросила я. – Прямо перед твоим приходом?

– Без понятия.

– О том, что хотя родители пробыли здесь всего три дня, они показались мне целым месяцем.

Он усмехнулся и снова заглянул мне в глаза. Я почувствовала, как большим пальцем он легко, словно перышком, провел по тыльной стороне моей ладони.

– Ты хочешь, чтобы завтра я пришел позаниматься с тобой? Потому что если тебе нужен день, чтобы отойти, я пойму.

Я знала, что без Брайса мне будет только хуже.

– Я хочу и дальше учить параграфы и выполнять задания, – удивив даже себя, заявила я. – Мне надо только поспать, и все будет хорошо.

Выражение его лица смягчилось.

– Ты ведь понимаешь, что они любят тебя? В смысле, твои родители. Даже если им не очень хорошо удается показывать это.

– Понимаю, – ответила я, но, как ни странно, мысленно задалась вопросом, о ком он говорит – о моих родителях или о себе.

* * *

С началом февраля мы с Брайсом стали более-менее стабильно придерживаться заведенного распорядка. Но далеко не все шло так, как раньше. Прежде всего, некое чувство пустило корни, когда я поняла, что ему хочется поцеловать меня, и окрепло, когда он коснулся моей руки. Хотя больше он до меня не дотрагивался и уж, конечно, не пытался поцеловать, между нами возникло что-то вроде напряжения, на низкий и настойчивый гул которого не обращать внимание было почти невозможно. Решая задачу по геометрии, я вдруг замечала, что Брайс смотрит на меня по-новому, или же, отдавая мне фотоаппарат, на мгновение дольше, чем требовалось, он не выпускал его из рук, так что мне приходилось тянуть его к себе, и я понимала, что он пытается справиться со своими чувствами.

Тем временем и я пыталась разобраться в своих чувствах, как правило, прямо перед сном. Я достигала «точки невозврата» – краткого и смутного периода, когда осознанное смешивается с бессознательным, и все становится расплывчатым, – и вдруг перед моим мысленным взором возникал Брайс на стремянке, или же я вспоминала его прикосновение, и нервы вспыхивали, я мгновенно просыпалась.

Тетя, кажется, тоже заметила, что мои отношения с Брайсом… эволюционировали. Он по-прежнему ужинал вместе с нами два-три раза в неделю, но, вместо того чтобы уходить сразу после ужина, проводил некоторое время с нами в гостиной. Несмотря на отсутствие уединения, а может, как раз из-за него, у нас начала складываться целая система невербальной коммуникации. Он слегка поднимал бровь, и я знала, что он думает о том же, что и я; я нетерпеливо проводила ладонью по волосам, и Брайс понимал, что я хочу сменить тему. Мне казалось, в целом мы действуем незаметно, но тетю Линду было не так-то просто обмануть. После ухода Брайса она обращалась ко мне со словами, которые заставляли меня задуматься о том, что же она на самом деле пытается мне втолковать.

– Мне будет недоставать тебя здесь, когда ты уедешь, – словно невзначай замечала она или заговаривала о другом: – Как тебе спится? Беременность способна влиять на гормоны как угодно.

Я почти не сомневалась: таким способом она напоминает мне, что влюбленность в Брайса не в моих интересах, даже если не говорит об этом напрямую. В итоге я, обдумав ее замечания, была вынуждена признать скрытую в них истину: да, у меня действительно разыгрались гормоны, и я в самом деле скоро уеду отсюда.

Но сердце – забавная штука: несмотря на понимание, что у нас с Брайсом нет будущего, я все равно лежала ночами без сна, прислушивалась к ласковому плеску волн у берега и понимала, что по большому счету мне просто все равно.

* * *

Если бы мне понадобилось назвать одну значительную перемену, произошедшую в моих привычках после приезда в Окракоук, я выбрала бы усердие, с каким теперь я делала уроки. На второй неделе февраля я закончила все мартовские задания и успешно выполнила все проверочные и контрольные работы. Одновременно росла моя уверенность в обращении с фотоаппаратом, навыки неуклонно совершенствовались. И День святого Валентина прошел просто… хорошо, хотя это обстоятельство и можно приписать нашей сосредоточенности на уроках и фотографии.

Это не значит, что Брайс забыл о празднике. Утром он явился с цветами, и я, хоть и растрогалась, сразу заметила, что он принес два букета – один мне и один моей тете, что немного сгладило впечатление. Позднее я убедилась, что цветы он подарил и своей матери. И озадачилась, гадая, не окажется ли навеянной гормонами фантазией все, что происходит между нами.

Но через два дня он исправился. Был вечер пятницы, к тому времени мы провели вместе двенадцать часов; тетя сидела в гостиной, мы – на веранде. Выдался теплый вечер в ряду довольно прохладных, и мы оставили раздвижные двери слегка приоткрытыми. Я считала, что тетя слышит нас, и хотя у нее на коленях лежала открытая книга, я подозревала, что в нее она смотрит так же часто, как поглядывает на нас. Вдруг Брайс заерзал в своем кресле и зашаркал ногами, как взволнованный подросток, кем он, собственно, и был.

– Я помню, что утром в воскресенье тебе рано вставать, но надеюсь, завтра вечером ты сможешь освободиться.

– А что будет завтра вечером?

– Я тут кое-что смастерил вместе с Робертом и папой, – туманно ответил он. – И хочу, чтобы ты это увидела.

– Что «это»?

– Сюрприз, – ответил он. И потом, боясь наобещать слишком много, зачастил: – Да вообще-то ничего особенного. И не имеет никакого отношения к фотографии, но я проверил прогноз погоды, и условия, по-моему, будут идеальными. Конечно, я мог бы показать тебе и днем, но ночью гораздо лучше.

Я так и не поняла, о чем он говорит, заметила только, что взбудоражен он точно так же, как когда приглашал меня смотреть рождественскую флотилию в Нью-Берне вместе с его семьей. На что-то вроде свидания. Волнуясь, он становился невозможно симпатичным.

– Мне надо спросить разрешения у тети.

– Конечно, – кивнул он.

Я ждала, но он ничего не добавил, и мне пришлось задать очевидный вопрос:

– А можно немножко поподробнее?

– А, да. Верно. Я рассчитывал свозить тебя на ужин в паб «У Говарда», а уж потом устроить сюрприз. Домой тебя привезу к десяти.

Внутренне я улыбнулась, думая, что если бы какой-нибудь парень просил моих родителей отпустить меня до десяти, согласились бы даже они. Точнее, согласились бы в прошлом, а сейчас, может, и нет. И все же выглядело это как настоящее свидание, а не что-то вроде, и хотя у меня вдруг заколотилось сердце, я повернулась в кресле, пытаясь выглядеть невозмутимо и привлечь тетино внимание.

– К десяти – это можно, – отозвалась она, не поднимая глаз от книги. – Только без опозданий.

Я снова перевела взгляд на Брайса.

– Все в порядке.

Он кивнул. Пошаркал ногами. Опять кивнул.

– Итак… в котором часу? – спросила я.

– Ты о чем?

– О времени, к которому я должна быть готова завтра.

– К девяти сможешь?

Я прекрасно поняла, что он имеет в виду, но ради шутки сделала вид, будто ума не приложу, о чем речь.

– Ты заедешь за мной в девять, мы поужинаем в пабе «У Говарда», посмотрим сюрприз, и уже к десяти ты привезешь меня домой?

Его глаза широко раскрылись.

– К девяти утра, – уточнил он. – Чтобы пофотографировать и, может, немного поработать с «Фотошопом». Еще я хочу показать тебе одно место на острове. О нем знают только местные.

– Какое место?

– Увидишь. Понимаю, все это звучит невразумительно, но… – он умолк, а я с трудом сдержала трепет при мысли, что он действительно пригласил меня на самое настоящее свидание. И это отчасти пугало меня и в то же время будоражило. – Ну что, до завтра? – наконец добавил он.

– Дождаться не могу.

И это была чистая правда.

* * *

Даже после того, как я закрыла за Брайсом дверь, тетя не проронила ни слова. Нет, она искусно притворялась, что увлечена чтением, удержалась от замечаний, полных скрытого смысла, но я ощущала ее обеспокоенность, хотя мне и казалось, что я парю в воздухе.

Спала я хорошо, лучше, чем в предыдущие недели, и проснулась, освеженная сном. Завтракали мы вместе с тетей, затем фотографировали с Брайсом неподалеку от его дома, потом работали вместе с его мамой на компьютере. Брайс сидел рядом со мной, излучая жар, и от этого сосредоточиться у меня получалось с трудом.

Пообедав у него дома, мы сели в его пикап. Я думала, Брайс везет меня обратно к тете, но он свернул на улицу, по которой я проезжала десятки раз, но никогда не замечала толком.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Сделаем по-быстрому крюк в Великобританию.

Я заморгала.

– То есть в Англию? Ты говоришь о стране?

– Именно, – он подмигнул. – Сейчас увидишь.

Мы миновали небольшое кладбище слева от нас, затем еще одно, справа, и Брайс свернул на обочину. Мы вышли, он подвел меня к гранитному памятнику рядом с четырьмя прямоугольными могильными плитами в окружении сосновой коры и букетов. Весь маленький мемориальный комплекс был обнесен штакетником.

– Добро пожаловать в Великобританию, – объявил Брайс.

– Ты меня совсем запутал.

– В 1942 году траулер британского флота «Бедфордшир» был торпедирован германской подлодкой неподалеку от здешнего побережья, четырех погибших вынесло волнами на берег в Окракоуке. Двоих удалось опознать, еще двое остались неизвестными. Их похоронили здесь, и этот участок навечно передан Британскому Содружеству.

На памятнике содержалось больше сведений, в том числе имена всех находившихся на траулере. С трудом верилось, что германские подводные лодки шныряли в местных водах, у пустынных островов. Неужели им не следовало быть где-нибудь совсем в другом месте? В моих учебниках истории были разделы о Второй мировой войне, но мои представления о ней опирались скорее на голливудские фильмы, чем на книги, и я вдруг отчетливо представила, как страшно, наверное, было оказаться на борту траулера в тот момент, когда взрыв вспорол его корпус. Меня ужаснуло то, что из тридцати семи человек, находившихся на борту, нашли тела лишь четырех, – что же стало с остальными? Затонули вместе с судном, были погребены в его исковерканном корпусе? Или их выбросило на берег где-то в другом месте, а может, унесло далеко в море?

От этих мыслей меня бросило в дрожь, но с другой стороны, на кладбищах мне всегда становилось не по себе. Мои бабушки и дедушки умерли все четверо еще до того, как мне исполнилось десять, и родители возили нас с Морган на их могилы, где мы оставляли цветы. Думала я при этом лишь об одном: что меня со всех сторон окружают умершие люди. Да, смерть неизбежна, но я предпочитала о ней не задумываться.

– Кто приносит сюда цветы? Родственники?

– Скорее всего, береговая охрана. Это же они ухаживают за участком, хоть он и считается британской территорией.

– А почему здесь вообще оказалась германская подлодка?

– Наш торговый флот принимал на борт грузы в Южной Америке, или на Карибах, или еще где-нибудь, а затем следовал за Гольфстримом на север и в Европу. Но поначалу торговые суда двигались медленно и без охраны, поэтому становились легкой добычей для подлодок. Десятки таких судов были потоплены у самого берега. Вот почему «Бедфордшир» находился здесь. Чтобы обеспечивать им защиту.

Пока я разглядывала ухоженные могилы, меня осенило, что многие матросы на борту траулера наверняка были немногим старше меня и что у четверых похороненных здесь остались родственники за океаном. И я задумалась, смогли ли родители погибших хотя бы раз приехать в Окракоук, увидеть, где упокоились их дети, а также о том, насколько тяжело дался им этот приезд – или дался бы, если бы он состоялся.

– Мне здесь грустно, – наконец призналась я, понимая, почему Брайс не предложил взять с собой фотоаппарат. Такие места лучше помнить не по снимкам.

– Мне тоже, – кивнул он.

– Спасибо, что привез меня сюда.

Он сжал губы, мы еще немного постояли и направились обратно к пикапу, шагая на этот раз медленнее, чем обычно.

* * *

Он завез меня домой, я основательно вздремнула и позвонила Морган. С тех пор, как приезжали родители, я звонила ей пару раз, наш разговор продолжался минут пятнадцать. Точнее, Морган болтала без умолку, а мне оставалось слушать. Закончив разговор, я начала собираться на свидание. Из одежды мой выбор был ограничен джинсами на резинке и новым свитером, полученным в подарок на Рождество. К счастью, прыщей в последнее время поубавилось, так что мне не пришлось замазывать их тональником или пудрой. Не стала я злоупотреблять и румянами, и тенями для глаз, но на губы нанесла блеск.

Впервые за все время я признала, что определенно выгляжу беременной. Лицо округлилось, я вся как-то… увеличилась, особенно грудь. Мне явно требовался лифчик размером побольше. Придется поискать после церкви, и в этом было что-то неуместное, но ничего другого мне не оставалось.

Тетя Линда хлопотала у плиты, готовила бефстроганов, и я знала, что на ужин к ней придет Гвен. От аппетитных запахов ее стряпни у меня заурчало в животе, и она, наверное, услышала это.

– Фруктов не хочешь? Перебиться до ужина?

– Да ничего, – отказалась я и села за стол.

Несмотря на мой ответ, она вытерла руки и выбрала яблоко.

– Как прошел день?

Я рассказала ей про работу в «Фотошопе» и поездку на кладбище. Она кивнула.

– Каждый год одиннадцатого мая, в годовщину гибели судна, мы с Гвен ездим туда возлагать цветы и молиться за души погибших.

Так я и думала.

– Вы молодцы. А в пабе «У Говарда» ты когда-нибудь бывала?

– Много раз. Он единственный здесь открыт круглый год.

– Не считая твоего магазина.

– У нас же не настоящий ресторан. А ты неплохо выглядишь.

Она быстро нарезала яблоко ломтиками и поставила тарелку на стол.

– Я выгляжу беременной.

– Никто этого не заметит.

Она вернулась к чистке грибов, а я сжевала ломтик яблока и обнаружила, что именно это и надо моему желудку. Но вместе с тем задумалась…

– Насколько тяжело проходят роды? – спросила я. – Ну, если про них ходит столько страшных историй?

– Мне трудно ответить. Я ведь никогда не рожала, так что не могу опираться на личный опыт. И присутствовала при родах лишь нескольких девушек, которые попадали к нам. Гвен, наверное, лучше сможет ответить на твой вопрос, поскольку она акушерка, но насколько мне известно, схватки – штука неприятная. И все же не настолько ужасная, чтобы женщины отказывались проходить это испытание в следующий раз.

Это звучало логично, хоть спрашивала я не совсем об этом.

– Как думаешь, стоит мне взять ребенка на руки, когда он родится?

Ответ она обдумывала несколько секунд.

– И на этот раз я не смогу тебе ответить.

– А как бы поступила ты?

– Честное слово, не знаю.

Я взяла еще ломтик яблока, пожевала, размышляя, но меня прервал свет фар, мелькнувший в окнах и проскользнувший по потолку. Пикап Брайса, подумала я в неожиданной вспышке нервозности. Ну и глупо. Я ведь уже провела с ним полдня.

– Ты не знаешь, куда Брайс везет меня после ужина?

– Сегодня перед отъездом он сказал мне.

– И?..

– Обязательно надень куртку.

Я ждала, но больше тетя ничего не добавила.

– Ты сердишься на меня за то, что я уезжаю с ним?

– Нет.

– И все-таки ты считаешь затею неудачной.

– Вопрос в другом: считаешь ли ее удачной ты.

– Мы просто друзья, – возразила я.

Она промолчала, но ответа от нее и не требовалось. Потому что я вдруг поняла, что она нервничает, как и я.

* * *

Пора признаться: это приглашение на ужин стало для меня первым в жизни. Нет, я однажды встречалась с парнем и несколькими друзьями в пиццерии, и тот же парень водил меня в кафе-мороженое, но в остальном опыт был для меня настолько новым, что я понятия не имела, как себя вести и о чем говорить.

К счастью, мне не понадобилось и двух секунд, чтобы понять, что и Брайс никогда никого не приглашал на ужин: нервничал он еще сильнее, чем я, по крайней мере, пока мы не прибыли в ресторан. Сегодня Брайс набрызгался одеколоном с землистым запахом, выбрал рубашку на пуговицах, закатав длинные рукава, и, видимо, зная, что мне выбирать не из чего, оделся в джинсы, как и я. Разница заключалась в том, что он все равно выглядел, будто сошел со страницы журнала мод, а я была похожа на прежнюю себя, только попухлее.

Что же касается паба «У Говарда», он оказался почти таким, как я и ожидала, – с дощатым полом и стенами, увешанными вымпелами и номерными знаками, а переднюю часть зала занимал многолюдный и шумный бар. Мы сели за столик, открыли меню, и меньше чем через минуту подошла официантка принять наш заказ на напитки. Мы оба заказали сладкий чай, вероятно, оказавшись единственными в зале, кто пришел сюда не ради выпивки.

– Мама говорит, здесь вкусные котлеты из крабов, – заметил Брайс.

– Ты их возьмешь?

– Наверное, все-таки ребрышки, – решил он. – Я их всегда заказываю.

– Вы с родителями часто бываете здесь?

– Раза два в год. Родители ездят чаще, особенно когда хотят отдохнуть от нас, мелюзги. Видимо, иногда мы становимся невыносимыми.

Я улыбнулась.

– Я все думаю о том кладбище, – сказала я. – Хорошо, что мы не стали там фотографировать.

– Этого я не делаю никогда, в основном из-за деда. Он был в числе тех моряков торгового флота, которых пытался защитить «Бедфордшир».

– Он ничего не рассказывал о войне?

– Немного, только что это было самое страшное время в его жизни. И не только из-за подлодок, но и потому, что в северной части Атлантики бушевали шторма. Он пережил несколько ураганов, при которых волны наводили ужас. И конечно, до войны он вообще не бывал на материке, так что для него многое было в новинку.

Я попыталась представить себе такую жизнь и не смогла. В затянувшейся паузе я ощутила, как шевельнулся ребенок, надавил изнутри мягко, как вода, и машинально приложила руку к животу.

– Ребенок? – спросил Брайс.

– Она становится все активнее, – ответила я.

Он отложил меню.

– Понимаю, не мне решать и вообще это не мое дело, но я рад, что ты решила родить и отдать ребенка на усыновление, а не сделать аборт.

– Родители не позволили бы мне. Наверное, я могла бы и сама обратиться в ассоциацию планирования семьи, но мне такое даже в голову не приходило. Из-за католичества.

– Я вот о чем: если бы ты решилась, то так и не приехала бы в Окракоук, и у меня не было бы ни единого шанса познакомиться с тобой.

– И ты мало что потерял бы.

– Я считаю, что потерял бы все.

Внезапно меня бросило в жар, но на мою удачу, официантка как раз принесла нам напитки. Мы сделали заказ – крабовые котлеты для меня, ребрышки для Брайса, – и пока пили чай, разговор перешел на темы попроще, не заставляющие меня краснеть. Брайс рассказывал о тех местах в США и Европе, где ему довелось пожить; я передала суть телефонного разговора с Морган – он в основном сводился к стрессу, в состоянии которого находится сейчас она, – потом заговорила о Мэдисон и Джоди, о наших девчачьих приключениях, в основном во время пижамных вечеринок и неудачных экспериментов с макияжем. Как ни странно, о своих подругах я не вспоминала с тех пор, как гуляла с мамой по берегу. Если бы до приезда сюда мне сказали, что наступит время, когда я не буду думать о них хотя бы день или два подряд, я бы не поверила. Во что же я такое превратилась, гадала я.

Нам принесли салаты, затем основное блюдо, тем временем Брайс посвящал меня в подробности напряженного процесса поступления в Вест-Пойнт. Для этого он получил рекомендации от обоих сенаторов от Северной Каролины, что меня поразило до глубины души, а он объяснил, что даже если бы его не приняли, то после окончания другого университета все равно ушел бы в армию офицером.

– А потом в эти твои «зеленые береты»?

– Или в «Дельту», то есть на ступеньку выше. Конечно, если бы прошел отбор.

– Неужели ты не боишься, что тебя убьют? – удивилась я.

– Нет.

– Как это тебе удается?

– Я об этом не думаю.

А я знала, что думала бы об этом постоянно.

– А что потом, после армии? Ты когда-нибудь задумывался, чем будешь заниматься дальше? Станешь консультантом, как твой отец?

– Ни за что. Если получится, пойду по маминым стопам и попробую себя в туристической фотографии. Здорово было бы ездить по далеким краям и рассказывать снимками целые истории.

– Как же тогда устроиться на работу?

– Понятия не имею.

– Ты мог бы заняться дрессировкой собак. Дейзи в последнее время стала гораздо послушнее и уже не бродит где попало.

– Слишком тяжело было бы раз за разом расставаться с собаками. Я чересчур привязчивый.

Я поняла, что и мне было бы тяжело.

– Хорошо, что ты берешь ее с собой, когда приезжаешь к нам. Так ты успеешь провести с ней побольше времени, перед тем как ее придется отдать.

Он повертел на столе свой стакан с чаем.

– Ты не против, если я заеду за ней сегодня?

– Что?.. Перед сюрпризом?

– Думаю, ей понравится.

– А что это будет? Можешь хотя бы намекнуть?

Он задумался.

– Десерт не заказывай.

– Яснее не стало.

Я заметила лукавый блеск в его глазах.

– Вот и хорошо.

* * *

После ужина мы заехали домой к Брайсу, где застали его родителей и близнецов за просмотром документального фильма о «Манхэттенском проекте», что меня ничуть не удивило. Погрузив взбудораженную Дейзи в кузов пикапа, мы снова выехали на шоссе, и вскоре я уже поняла, куда мы едем. Эта дорога вела только в одно место.

– На берег?

Брайс кивнул, я вгляделась в него.

– Мы ведь не пойдем в воду, да? Как в начале «Челюстей», когда женщина идет купаться и ее съедает акула? Потому что если ты это задумал, то можешь прямо сейчас поворачивать обратно.