Желание Спаркс Николас
Я помедлила, не зная, хочется ли мне говорить об этом и насколько откровенной мне позволительно быть, но это замешательство длилось всего несколько секунд и вскоре сменилось вопросом: почему бы и нет? И слова полились из меня потоком. Рассказывать про Дж. я не стала – да и что было о нем говорить, кроме того, что я сглупила? – но начала с того, как мама застала меня над унитазом, и продолжала обо всем, что было дальше, вплоть до того момента, как Брайс согласился побыть моим репетитором. Я думала, будет труднее, но он почти не прерывал меня и не мешал самой строить рассказ.
К тому времени, как я закончила, парому осталось плыть всего полчаса, и я уже мысленно порадовалась, что так тепло закуталась. Мы поспешили греться в фургон, где Брайс достал термос и налил нам по кружке горячего шоколада. Его родители негромко беседовали, сидя впереди, мы ненадолго отвлекли их сообщением о том, что вернулись, и они снова заговорили о своем.
Мы потягивали мелкими глоточками горячий шоколад, и мое замерзшее лицо постепенно приобретало привычный оттенок. Говорили мы без умолку – на обычные подростковые темы: о любимых фильмах и телепередачах, о музыке, о том, какая пицца нам больше нравится (на тонком тесте с двойным сыром – мне, с сосисками и пеперони – ему), и обо всем, что только приходило в голову. Роберт и Ричард забрались в машину, только когда отец Брайса завел двигатель и паром уже причалил к пристани.
Ехали мы темными и безлюдными дорогами, мимо фермерских домов и трейлеров, увешанных лампочками к Рождеству. Один городок сменялся другим. Я чувствовала, как нога Брайса прижимается к моей, а когда он смеялся над очередной шуткой близнецов, думала, как легко он относится к своим близким. Его мама, вероятно, опасаясь, как бы я не почувствовала себя лишней в их кругу, время от времени задавала те же вопросы, что всегда задают любые родители, и хотя ее вполне устраивали мои общие ответы, я все время думала о том, что успел рассказать им обо мне Брайс.
Когда мы приехали в Нью-Берн, меня поразил своеобразный вид города. Старинные дома были обращены фасадами к реке, весь центр занимали маленькие магазины, фонарные столбы на каждом перекрестке были украшены венками из гирлянд. По тротуарам шли целые толпы, направляясь в парк Юнион-Пойнт, и мы, припарковавшись, двинулись вслед за остальными.
К тому времени стало еще холоднее, мое дыхание вылетало изо рта облачком белого клубящегося пара. В парке предлагали опять-таки горячий шоколад и печенье с арахисовой пастой. Только откусив его, я поняла, как сильно проголодалась. Словно прочитав мои мысли, мама Брайса сразу же за первой печенькой протянула мне вторую, а когда близнецы запросили добавки, велела им ждать ужина. И подмигнула мне так заговорщически, что я сразу поняла: нет, в этом кругу я не лишняя, а своя.
Флотилия показалась вдалеке, пока я доедала печенье. Из шатра на берегу шла передача в прямом эфире, местная радиостанция объявляла имя владельца и тип каждого судна, медленно проплывающего мимо нас. Почему-то я ждала, что увижу яхты, но если не считать горстки парусных судов, флотилию составляли рыбацкие лодки, по размеру сравнимые с теми, что я видела у пристани в Окракоуке. Одни были увешаны фестонами разноцветных лампочек, другие щеголяли огромными фигурами таких персонажей, как Винни Пух или Гринч, третьи просто выставили на палубе украшенные елки. Все происходящее напоминало атмосферу вымышленного Мейберри[13], и хотя я опасалась, что оно вызовет во мне приступ тоски по дому, ничего такого не случилось. Вместо этого я то и дело замечала, как близко ко мне стоит Брайс, наблюдая, как его отец смотрит на флотилию и смеется вместе с близнецами. Его мама с довольным выражением лица просто потягивала горячий шоколад. Немного погодя, когда отец Брайса наклонился и нежно поцеловал в лоб жену, я вдруг задумалась, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы мой отец так же целовал мою маму.
Потом мы ужинали в «Челси» – ресторане неподалеку от парка. Не мы одни поспешили туда сразу же после парада судов, в зале было многолюдно. Но обслуживали там быстро, и еда оказалась вкусной. За столом я в основном слушала, как Ричард и Роберт обсуждают с родителями мудреные научные вопросы. Брайс сидел молча, как и я.
Поужинав, мы вернулись в фургон, некоторое время ехали, как мне показалось, куда-то в глушь, и наконец остановились на обочине шоссе, мигая аварийками. Выбравшись из машины, я уставилась на зрелище, которое мне открылось, и застыла в изумлении.
В Сиэтле дома, украшенные гирляндами к Рождеству, – обычное явление, торговые центры украшают профессиональные дизайнеры, здесь же я увидела праздничное убранство совсем иного масштаба – оно простиралось не меньше чем на три акра. Слева от меня домик на краю участка был обведен гирляндами вокруг окон и по контурам крыши; у дымовой трубы пристроился Санта с санями. Но меня поразили не они, а все остальное. Даже с обочины шоссе были отчетливо видны десятки иллюминированных елок, гигантский американский флаг, сияющий высоко над верхушками деревьев, похожие на вигвамы сооружения, собранные из одних светящихся гирлянд, замерзший пруд с поверхностью из прозрачного пластика, подсвеченного снизу крохотными сияющими лампочками, разукрашенный поезд, фигура северного оленя из огней, мигающих так, что казалось, будто олень скачет по небу. А посреди всего этого великолепия медленно вращалось миниатюрное чертово колесо, в кабинках которого сидели плюшевые зверюшки. Там и сям попадались герои комиксов и мультфильмов, вырезанные из фанеры и тщательно раскрашенные.
Близнецы убежали в одну сторону, родители Брайса медленно двинулись в другую, а мы с Брайсом остались блуждать вдвоем. У меня разбегались глаза, мыски ботинок намокли от росы, и я засунула руки поглубже в карманы. Повсюду вокруг гуляли семьи, дети перебегали от одной композиции к другой.
– Кто все это делает?
– Одна семья, которая живет в том доме у шоссе, – ответил Брайс. – Они устраивают эту выставку каждый год.
– Должно быть, очень любят Рождество.
– Наверняка, – согласился он. – Я всякий раз задаюсь вопросом, сколько же времени им требуется, чтобы все установить и подключить. И как они все это убирают и где хранят, чтобы использовать на следующий год.
– Неужели их не волнует, что посторонние, в сущности, гуляют по их двору?
– Видимо, нет.
Я склонила голову набок.
– Не уверена, что мне понравилось бы, если бы чужие люди целый месяц болтались у меня во дворе. Наверное, я постоянно опасалась бы, что кто-нибудь станет заглядывать мне в окна.
– Думаю, большинство понимает, что это непозволительно.
За следующие полчаса мы обошли весь участок, не переставая весело болтать. Из скрытых динамиков лилась рождественская музыка, слышался радостный детский смех. Многие делали снимки, и я впервые ощутила, как проникаюсь праздничной атмосферой, чего до встречи с Брайсом даже представить себе не могла. Он, кажется, догадался, о чем я думаю, и когда поймал мой взгляд, я вспомнила наши недавние разговоры и то, сколько всего ему наговорила. До меня вдруг дошло: вероятно, никто из людей в моей жизни не знает меня лучше, чем Брайс.
* * *
Ту ночь мы провели в старом районе Нью-Берна, неподалеку от парка, где смотрели флотилию. Подхватив сумку, я вместе со всеми вошла в дом, отец Брайса показал, где моя комната. Не успев переодеться в пижаму, я уснула.
Утром отец Брайса напек блинчиков к завтраку. За столом я сидела рядом с Брайсом, слушая, как остальные планируют свой день и походы за покупками. Но время шло, никому не хотелось заставлять мою тетю дожидаться меня на церковной парковке. Наскоро приняв душ, я собрала вещи, а волосы феном сушила уже по дороге в Морхед-Сити.
Тетя Линда и Гвен ждали меня, и мы, попрощавшись с Трикеттами – мама Брайса сердечно обняла меня, – отправились в церковь. Потом последовали обед и закупки, и хотя я помнила, что мне нужна одежда размером побольше, тетя невзначай заметила, что я забыла еще кое-что.
– Пока мы здесь, ты могла бы выбрать подарки для своих родителей и Морган.
А, ну да. Раз уж речь зашла о подарках, рассудила я, надо бы выбрать что-нибудь и для тети. Ведь я, как-никак, живу у нее.
Приехав к ближайшему универмагу, мы разделились. Я купила шарф для мамы, толстовку для папы, браслет для Морган и перчатки для тети. На обратном пути тетя пообещала упаковать и отослать мои подарки на следующей неделе.
Затем мы заглянули в магазин, где продавали одежду для беременных. Откуда тетя о нем узнала, я понятия не имела – ведь ей же он был ни к чему, – но сумела найти две пары джинсов с поясом на резинке, одну чтобы носить сейчас и одну – когда живот у меня вырастет как арбуз. Честно говоря, я даже не знала, что джинсы бывают и такими.
Идти на кассу мне было страшно, я знала, какими глазами посмотрит на меня кассир, но, к счастью, тетя, кажется, почувствовала мое беспокойство.
– Если хочешь, иди в машину и подожди там, – беспечным тоном предложила она. – А я расплачусь, дождусь Гвен, и мы встретимся на парковке.
Мне сразу полегчало.
– Спасибо… – пробормотала я, а когда уже выходила за дверь, вдруг осознала, что монахиня, пусть даже бывшая, оказалась лучшим человеком из всех, кого я знала.
* * *
С Брайсом и его родными мы встретились на пароме и увидели, что к крыше их фургона привязана большая елка. Почти всю поездку мы с Брайсом провели вместе, пока не подошла тетя и не предупредила Брайса, что во вторник мы с ней берем «отгул», так что ему можно не приезжать ко мне заниматься. Я понятия не имела, о чем она говорит, но сочла своим долгом промолчать; Брайс отнесся к известию спокойно, а я лишь после возвращения домой смогла спросить у тети, что все это значит.
Тетя объяснила, что у меня назначена встреча с гинекологом, и Гвен к нам присоединится.
Но как ни странно, я вдруг сообразила, что, несмотря на покупку джинсов для беременных, последние пару дней о беременности я почти не вспоминала.
* * *
В отличие от доктора Бобби, мой новый гинеколог, доктор Чиновит, оказался немолодым мужчиной с белыми волосами и такими огромными кистями рук, что мог бы обхватить баскетбольный мяч размером вдвое больше обычного. Беременность продолжалась уже восемнадцать недель, и судя по поведению врача, я почти не сомневалась, что я – не единственный подросток с незапланированной беременностью, прошедший через его кабинет. Было также ясно, что с Гвен ему случалось работать в прошлом, и они довольно близко знакомы.
Он провел обследование, выписал новый рецепт на те же витамины для беременных, которые назначила мне доктор Бобби, а потом мы некоторое время говорили о том, что произойдет со мной в следующие несколько месяцев. Врач объяснил, что обычно осматривает беременных пациенток раз в месяц, но поскольку Гвен опытная акушерка, а приезжать на прием неудобно и приходится тратить целый день, он намерен встречаться со мной реже – конечно, если все будет в порядке, но если у меня возникнут какие-либо вопросы или опасения, я непременно должна поговорить о них с Гвен. Он также напомнил мне, что Гвен будет пристальнее следить за моим здоровьем во время третьего триместра, так что и на этот счет незачем беспокоиться. Когда Гвен и тетя вышли из кабинета, врач упомянул об усыновлении и спросил, хочу ли я после родов подержать ребенка на руках. Сразу ответить я не смогла, и он попросил меня подумать, заверив, что я еще успею определиться. Пока он говорил, я не могла отвести взгляд от его рук, которые почему-то пугали меня.
Меня проводили в соседний кабинет на УЗИ, медсестра спросила, хочу ли я узнать пол ребенка. Я покачала головой. Но позднее, надевая куртку, я услышала, как она шепотом говорит моей тете: «Получить четкое изображение было трудно, но я почти не сомневаюсь, что это девочка», – то есть подтвердила подозрения моей мамы.
В последующие дни и недели моя жизнь вошла в более-менее привычную колею. Декабрь принес новое похолодание; я выполняла домашние задания, читала учебники, писала рефераты, готовилась к проверочным работам. К тому времени, как я справилась с последними контрольными перед началом зимних каникул, мне казалось, что моя голова вот-вот лопнет.
Но, с другой стороны, мои отметки заметно улучшились, и я, разговаривая с родителями, не удержалась и похвасталась этим. До уровня Морган я все равно не дотягивала – и никогда бы не дотянула, – но таких отметок до отъезда из Сиэтла не получала. И я почти слышала, как родители мысленно задаются вопросом, почему учеба вдруг стала настолько важна для меня, но меня они об этом так и не спросили.
Еще удивительнее было то, что я медленно, но верно свыкалась с жизнью в Окракоуке. Да, городок был маленький и скучный, да, я тосковала по родным и часто гадала, как там мои подруги, но все было терпимо, если придерживаться заведенного порядка. Иногда после окончания занятий мы с Брайсом бродили по окрестностям; дважды он брал с собой фотоаппарат и экспонометр. И снимал всякую всячину – дома, деревья, лодки – в интересных ракурсах, объясняя, чего пытается добиться каждым кадром и не скрывая воодушевления.
Трижды мы после прогулок отправлялись домой к Брайсу. В кухне у них стол был низким для удобства мамы, их елка выглядела почти так же, как та, что нарядили мы вдвоем, в доме всегда пахло печеньем. Мама Брайса пекла его понемногу почти каждый день, и как только мы входили, ставила на стол два стакана молока, печенье и подсаживалась к нам. Болтая во время этих перекусов, мы постепенно все лучше узнавали друг друга. Мама Брайса рассказывала, как росла здесь, в Окракоуке – в те времена он был еще более тихим, чем сейчас, во что мне верилось с трудом, – и когда я спросила, как она сумела поступить в МТИ так рано, она просто пожала плечами, ответив, что у нее всегда имелись способности к естественным наукам и математике, будто это все объясняло.
Я понимала, что это долгая история, иначе и быть не может, но расспросы явно докучали маме Брайса, и мы обычно переводили разговор на другое: какими были Брайс и близнецы в раннем детстве, каково это – переезжать каждые несколько лет, вести жизнь жены военного, заниматься домашним обучением детей и даже оправляться после аварии. В свою очередь, она задавала мне множество вопросов, но, в отличие от моих родителей, никогда не интересовалась, чем я намерена заниматься в жизни. Кажется, она догадалась, что я совершенно не представляю, как ответить на этот вопрос. Не спрашивала она и о том, почему я приехала в Окракоук, но я подозревала, что это ей уже известно. И не потому, что Брайс проболтался, скорее, благодаря собственному опыту подростковой беременности; так или иначе, она всегда уговаривала меня присесть, пока мы болтали, и никогда не спрашивала, почему я не вылезаю из единственных джинсов на резинке и мешковатых толстовок.
Говорили мы и о фотографии. Мне показали фотолабораторию, которая немного напомнила мне кабинет естествознания в моей прежней школе. В лаборатории стоял прибор, который назывался фотоувеличителем, были приготовлены пластиковые кюветы для проявителя и закрепителя и натянута бельевая веревка, на которой сушились снимки. Была там и раковина, и длинные столы, половина из которых низкие, как раз чтобы было удобно маме Брайса, сидящей в кресле, и суперская красная лампа, создающая какую-то марсианскую атмосферу. Повсюду в доме на стенах висели фотографии, и миссис Трикетт иногда рассказывала истории, связанные с ними. Моим любимым был снимок, снятый Брайсом, неправдоподобно огромная полная луна, озаряющая окракоукский маяк; хоть и черно-белый, он выглядел почти как картина.
– Как ты его снял?
– Установил треногу на берегу, воспользовался специальным спусковым тросиком, потому что выдержка понадобилась очень длинная, – объяснил он. – И конечно, мама руководила мной на каждом шагу, пока я проявлял и печатал снимок.
Узнав, что мне любопытно, Роберт показал мне свой сверхлегкий самолет, который собирал вместе с отцом. Глядя на него, я понимала, что не решилась бы полететь на таком, если бы он вообще взлетел, даже за миллион долларов. А Ричард продемонстрировал мне видеоигру, которую писал: в ней действие происходило в мире, полном драконов и рыцарей во всевозможных доспехах и с оружием, какое только способна породить фантазия. Графика еще хромала, даже Ричард это признавал, но сама игра показалась мне интересной, а это значило немало, ведь я никогда не понимала, в чем прелесть многочасовых бдений перед компьютером.
Но, с другой стороны, что я вообще понимала? Особенно по сравнению с таким ребенком и такой семьей?
* * *
– Ты уже придумала, что подаришь Брайсу? – спросила тетя Линда. Был вечер пятницы, до Рождества оставалось три дня. Я мыла тарелки над раковиной, а тетя вытирала их, хотя я могла справиться и сама.
– Еще нет. Я думала подыскать ему что-нибудь для фотоаппарата, но даже не представляю, с чего начать поиски. Как думаешь, мы сможем забежать в магазин после церкви в воскресенье? Да, это будет сочельник, но другого случая мне не представится. Может, что-нибудь придет в голову.
– Конечно, сможем, – кивнула она. – Времени нам хватит с избытком. День будет длинным.
– Воскресенье всегда долго тянется.
Она улыбнулась.
– Значит, сверхдлинным, ведь в понедельник Рождество. Утром, как всегда, у нас будет воскресная служба, а потом – рождественская всенощная. И еще кое-что в промежутке. Так что мы переночуем в Морхед-Сити, а утром вернемся на пароме.
– А-а.
Если она и услышала разочарование в моем голосе, то не подала виду. Я вымыла и ополоснула тарелку и передала ей, зная, что попытки отговаривать тетю от этой поездки бессмысленны.
– А ты что подаришь Гвен?
– Пару свитеров и старинную музыкальную шкатулку. Она такие коллекционирует.
– Мне тоже надо купить что-нибудь для Гвен?
– Нет. Я припишу твое имя на шкатулке и подарю ее от нас обеих.
– Спасибо. Как думаешь, что мне подарить Брайсу?
– Ты знаешь его лучше, чем я. Ты не спрашивала у его мамы, чего бы ему хотелось?
– Забыла, – призналась я. – Пожалуй, я могла бы зайти к ней завтра и спросить. Надеюсь, получится не очень дорого. Понадобится какой-нибудь подарок и для всей его семьи, и я думала подарить им симпатичную рамку для фотографий.
Тетя поставила тарелку в шкаф.
– Только помни, что тебе необязательно покупать что-нибудь Брайсу. Порой лучшие дары оказываются бесплатными.
– Это какие же, например?
– Впечатления. А может, ты смогла бы сделать что-нибудь или чему-нибудь его научить.
– Вряд ли есть хоть что-нибудь такое, чему он мог бы научиться у меня. Разве что его интересует, как краситься или делать маникюр.
Она закатила глаза, но я заметила в них веселый блеск.
– Я верю в тебя, ты что-нибудь придумаешь.
И я принялась старательно думать, пока мы наводили порядок в кухне, но лишь когда мы перешли в гостиную, меня вдруг посетило вдохновение. Вот только чтобы осуществить идею, мне требовалась тетина помощь – и не в одном отношении, а в нескольких. Выслушав мои объяснения, она просияла.
– Конечно, я помогу, – пообещала она. – Можешь не сомневаться, ему понравится.
* * *
Час спустя зазвонил телефон. Я думала, это мои родители, и удивилась, когда тетя Линда позвала меня со словами, что мне звонит Брайс. Насколько я помнила, он впервые позвонил нам домой.
– Привет, Брайс, – сказала я в трубку. – Что случилось?
– Да я хотел узнать, можно ли мне заехать к вам в сочельник, отдать тебе подарок.
– Меня не будет дома, – ответила я и объяснила про сразу две церковные службы в воскресенье. – Мы вернемся только на Рождество.
– А-а. Ладно. А еще мама просила узнать, не хочешь ли ты прийти к нам на рождественский обед. Примерно в два.
Его мама пригласила меня? Или он захотел, чтобы я пришла?
Прикрыв трубку ладонью, я спросила разрешения у тети, она согласилась, но с условием, чтобы Брайс попозже пришел к нам на рождественский ужин.
– С удовольствием, – согласился он. – Я кое-что приготовил для тети Линды и Гвен, тогда и обменяемся подарками.
Только после того, как я повесила трубку, до меня дошел весь смысл ситуации. Смотреть флотилию вместе с его семьей или заглянуть к нему в гости после прогулки по берегу – одно дело, а провести Рождество в обоих домах, – уже что-то большее, почти шаг в том направлении, куда мне, как я была почти уверена, идти не хотелось. И все же…
Я не могла отрицать, что рада приглашению.
* * *
В воскресенье сочельник прошел не так, как у нас дома в Сиэтле, и не только из-за поездки на пароме и двух церковных служб. Наверное, мне стоило заранее догадаться, что двум бывшим монахиням важно найти способ отдать должное истинному смыслу этого праздника, что мы и сделали.
После церкви мы, как обычно, побывали в «Уолмарте», где я нашла симпатичную рамку для родителей Брайса и открытку для самого Брайса. А вместо гаражных распродаж мы побывали в приюте «Миссия надежды», где несколько часов готовили еду для неимущих и бездомных. Мне поручили чистить картошку, и хотя поначалу получалось не очень быстро, к концу работы я приноровилась. Когда мы уезжали из приюта, к тете Линде и Гвен кинулись с благодарностями и объятиями человек десять – кажется, они являлись сюда в качестве добровольных помощников уже не первый раз, – и я увидела, как тетя незаметно сунула начальнице приюта конверт, явно с денежным пожертвованием.
На закате мы побывали на представлении живого вертепа одной из протестантских церквей (мама перекрестилась бы, узнав об этом). Мы увидели, как Иосиф и Мария уходят от постоялого двора и находят приют в хлеву, как на свет появляется Иисус, как к нему приходят поклониться три волхва. Действие происходило снаружи церкви, морозный воздух придавал ему реалистичность. Когда представление закончилось, запел хор, и мы с тетей, взявшись за руки, подхватили пение.
Потом был ужин, а после него, поскольку до ночной службы оставалось еще несколько часов, мы отправились в тот же мотель, где останавливались, когда я прилетела из Сиэтла. Мы с тетей заняли одну комнату, поставили будильник и легли вздремнуть. В одиннадцать мы проснулись. Как выяснилось, напрасно я опасалась, что на всенощной буду клевать носом: священник не пожалел ладана, поэтому все продолжали бодрствовать, у меня непрестанно слезились глаза. В происходящем ощущалось нечто мистическое, но в духовном смысле. По всей церкви горели свечи, звучала торжественная и глубокая органная музыка. Взглянув на тетю, я увидела, что она молится, беззвучно шевеля губами.
Потом мы вернулись в мотель и отплыли домой первым же утренним паромом. Утро вовсе не казалось рождественским, но тетя постаралась восполнить этот пробел: устроившись в каюте, они с Гвен наперебой рассказывали о самом лучшем Рождестве, какое случалось на их памяти. Гвен, которая выросла на ферме в Вермонте, поведала нам, как однажды получила в подарок щенка австралийской овчарки. В то время Гвен было девять лет, собаку она хотела с тех пор, как помнила себя. Утром, развернув все подарки, она так приуныла, что даже не заметила, как ее отец выскользнул из дома через заднюю дверь. Он вернулся через минуту, держа на руках щенка с красным бантиком на шее, и даже сейчас, почти полвека спустя, Гвен помнила, как радовалась, когда щенок запрыгал, играя с ней. И тетя Линда вспомнила, хоть и не так воодушевленно, как пекла вместе с матерью печенье в сочельник и как впервые мама разрешила ей не просто помогать, а отмерять, смешивать и выполнять почти всю работу самостоятельно. Она так гордилась, когда вся семья нахваливала ее печенье, а утром получила в подарок фартук с ее вышитым именем и собственные принадлежности для выпечки. Последовали и другие подобные истории, и я, слушая их, с удивлением понимала, что они звучат совершенно обычно. Мне и в голову не приходило, что у монахинь может быть такое же детство, как у многих других; почему-то мне казалось, что они росли, постоянно читая молитвы и находя под елкой на Рождество Библии и четки.
После возвращения домой я поболтала с родителями и Морган по телефону, подписала открытку для Брайса и начала собираться – приняла душ, причесалась, накрасилась. Потом влезла в красный свитер и джинсы с поясом-резинкой, уже в который раз порадовавшись их существованию. За окном небо заволакивали темные тучи, поэтому я на всякий случай обулась в резиновые сапоги. Разглядывая себя в зеркало, я подумала, что если не считать продолжающий увеличиваться бюст, я совсем не выгляжу беременной.
То, что надо.
С подарком под мышкой я направилась к дому Трикеттов. Волны в заливе Памлико украсились белыми гребнями, ветер усиливался, трепал мне волосы, и я гадала, зачем вообще удосужилась причесываться.
Брайс открыл дверь, пока я еще поднималась по ступенькам. С неба слышался далекий рокот. Вскоре должна была начаться буря.
– А, привет. С Рождеством! Выглядишь потрясающе.
– Спасибо. Ты тоже, – ответила я, окинув взглядом его темные шерстяные брюки, рубашку на пуговицах и начищенные до блеска мокасины.
Внутри дом выглядел идеально, как на рождественской открытке. Скомканную бумагу, в которую были завернуты подарки, собрали в картонную коробку и поставили за елку. В воздухе витали ароматы окорока, яблочного пирога и кукурузы в масле. Стол был накрыт, несколько блюд с гарниром уже заняли свои места на нем. Ричард и Роберт в пижамах и пушистых шлепанцах сидели на диване, читая комиксы, и я вспомнила, что, несмотря на весь их ум, они еще дети. Дейзи, до этого сидевшая рядом с ними, поднялась и подбежала ко мне, виляя хвостом. Брайс представил меня своим бабушке и дедушке. Меня приняли ласково, но я не понимала ни слова из того, что они говорили. Оставалось только кивать и улыбаться, а Брайс, наконец отведя меня в сторонку, зашептал на ухо:
– Это «хой тойдер», местный диалект. Во всем мире насчитывается всего несколько сотен человек, которые на нем говорят. На протяжении веков жители острова почти не поддерживали связи с материком, вот у них и развился собственный язык. Не расстраивайся, я тоже редко когда понимаю их.
Родители Брайса хлопотали в кухне, и после приветствий и объятий мама вручила Брайсу посудину с картофельным пюре и велела отнести на стол.
– Ричард, Роберт! – крикнула она. – Обед почти готов, так что умывайтесь и садитесь за стол.
За обедом я спросила у близнецов, что им подарили на Рождество, а они задали тот же вопрос мне. Я объяснила, что мы с тетей решили открыть наши подарки позднее, а Ричард или Роберт – я так и не научилась различать их, – повернулся к родителям.
– А мне нравится открывать подарки рождественским утром.
– Мне тоже, – подхватил второй близнец.
– А почему вы говорите об этом мне? – спросила их мама.
– Потому что не хотим, чтобы вам в голову запали нелепые мысли на будущее.
Это прозвучало так серьезно, что их мама расхохоталась.
Когда обед закончился, мама Брайса открыла мой подарок, и они вместе с мужем сердечно поблагодарили меня, а потом все вместе мы принялись наводить порядок на кухне. Остатки еды сложили в контейнеры и поставили в холодильник, и на освободившийся стол мама Брайса выложила большой пазл. Когда из коробки было высыпано содержимое, родители Брайса, его братья и даже пожилое поколение принялись переворачивать детали лицевой стороной вверх.
– Мы всегда собираем пазлы на Рождество, – шепнул мне Брайс. – Не спрашивай почему.
Сидя рядом с ним и вместе с остальными подбирая подходящие один к другому кусочки пазла, я размышляла, чем сейчас занимаются мои родные. Было легко представить, как Морган убирает подаренную ей новую одежду, мама готовит ужин в кухне, а папа смотрит матч по телевизору. Меня вдруг осенило, что после утренней суеты с открыванием подарков все в моей семье занимаются каждый своим делом, разве что собираются вместе за ужином. Я понимала, что у каждой семьи свои праздничные традиции, но наши, похоже, разобщали нас, а традиции семьи Брайса объединяли.
Снаружи начался дождь, который вскоре перешел в ливень. Сверкали молнии, грохотал гром, а мы усердно собирали пазл. Он состоял из тысячи деталей, но в семье Брайса все оказались виртуозными собирателями, особенно отец, и мы управились меньше чем за час. Если бы я складывала его одна, то наверняка провозилась бы до следующего Рождества. В качестве фона мы включили «Скруджа» – мюзикл по мотивам классического романа Диккенса, а когда он закончился, нам с Брайсом было пора уходить. Выудив из-под елки пару неоткрытых свертков, Брайс прихватил зонты и ключи от машины, и я обняла всех его близких на прощание.
Было темнее, чем обычно в это же время, пока мы ехали по безлюдным дорогам. Плотные тучи заслоняли звезды, дворники смахивали дождь со стекла. К тому времени, как мы затормозили у тетиного дома, ливень сменился изморосью. Тетю мы застали в кухне, в компании Гвен. Я вновь уловила аппетитные запахи, хотя еще даже не успела проголодаться.
– С Рождеством, Брайс! – воскликнула Гвен.
– Ужин будет готов через двадцать минут, – сообщила тетя Линда.
Брайс положил свои подарки под елку вместе с остальными и обнял обеих женщин. За несколько часов моего отсутствия дом преобразился. Елка сияла, свечи мерцали на столе, на каминной полке, на приставном столике у дивана. По радио негромко играла праздничная музыка, напоминая мне о детстве, когда я первым делом утром в Рождество прокрадывалась вниз, в гостиную. Я обходила вокруг елки и рассматривала подарки, замечала, какие предназначены мне, а какие – Морган, а потом садилась на ступеньку лестницы. Сэнди обычно присоединялась ко мне, я гладила ее по голове и следила, как в душе нарастает предвкушение – вплоть до того момента, когда наконец просыпались остальные.
Перебирая мысли об этих праздничных утренних часах, я почувствовала на себе любопытный взгляд Брайса.
– Вспомнила о хорошем, – просто объяснила я.
– Тяжело, наверное, быть сегодня вдали от семьи.
Я встретилась с ним взглядом, и у меня потеплело на душе, чего я никак не ожидала.
– Вообще-то, – ответила я, – у меня все хорошо.
Мы устроились на диване и болтали при свете огоньков на елке, пока не пришло время ужина. Тетя приготовила индейку, и хотя я съела совсем немного, мне казалось, что я вот-вот лопну.
Пока мы убирали в кухне и переходили в гостиную, буря утихла: молнии еще вспыхивали на горизонте, но дождь прекратился, над землей поплыл легкий туман. Тетя Линда налила себе и Гвен по бокалу вина – я впервые за все время увидела, как они пьют спиртное, – и мы принялись открывать подарки. Тете очень понравились перчатки, Гвен восторгалась музыкальной шкатулкой, я открыла посылки от родителей и Морган. Мне подарили красивые туфли, несколько симпатичных блузок и свитеров на размер больше, чем я обычно носила, и я рассудила, что в моем положении это разумно. А когда пришла очередь Брайса получать подарок, я протянула ему конверт.
Я выбрала самую универсальную открытку, чтобы места на ней хватило для моего сообщения. В комнате было полутемно, поэтому Брайсу пришлось включить торшер, чтобы прочесть, что я написала.
С Рождеством, Брайс!
Спасибо за всю твою помощь! Для того, чтобы усилить ощущение праздника, мне захотелось подарить тебе то, что, как я знаю, тебе понравится, – подарок, который, возможно, ты так и будешь получать всю свою жизнь.
Эта открытка дает тебе право на:
1. Суперсекретный рецепт булочек моей тети.
2. Урок выпечки для нас двоих, чтобы ты научился печь их самостоятельно.
Как видишь, это подарок от нас обеих – от моей тети и от меня, но идея моя.
Мэгги
P.S. Тетя хотела бы, чтобы ты сохранил этот рецепт в тайне!
Пока он читал, я бросила взгляд на тетю Линду и увидела, что у нее блестят глаза. Брайс закончил, повернулся сначала ко мне, потом к ней и наконец расплылся в улыбке.
– Это же здорово! – воскликнул он. – Спасибо! Даже не верится, что ты запомнила.
– Других подарков для тебя я не придумала.
– Этот в самый раз, – заверил он, повернулся к тете и сказал: – Не хочется доставлять вам беспокойство, и если так будет проще, мы могли бы пораньше подъехать к вам в магазин и посмотреть, как вы готовите булочки, как обычно делаете.
– Среди ночи? – я вытаращила глаза. – Ну уж нет!
Тетя Линда и Гвен рассмеялись.
– Мы что-нибудь придумаем, – пообещала она.
Пришло время открыть подарки от Брайса. Пока тетя осторожно разворачивала сверток, который Брайс приготовил им вдвоем с Гвен, я заметила рамку и сразу поняла, что увижу снимок. Тетя и Гвен с любопытством и молча уставились на него, так что я невольно вскочила со своего места и заглянула поверх их голов. И сразу поняла, почему они смотрят на снимок не отрываясь.
Это была цветная фотография их магазина, сделанная ранним утром, под таким углом, что Брайсу наверняка пришлось лечь прямо на дорогу. Покупатель – судя по тому, как он был одет, рыбак, – как раз выходил с пакетом в руке, еще одна покупательница входила. Оба были тепло одеты, дыхание облачком пара вылетало изо рта. В окне я заметила отражение облаков, а за стеклом – профиль тети и Гвен, которая как раз ставила чашку кофе на прилавок. Небо над крышей было шиферно-серым, подчеркивая оттенок выцветшей краски на обшивке магазина и побитых непогодой карнизов. Магазин я видела множество раз, но только теперь заметила, как он приковывает взгляд… и что он, пожалуй, даже красив.
– Это же… невероятно, – выговорила Гвен. – Поверить не могу, что мы даже не заметили, как ты делал этот снимок.
– Я прятался. Вообще-то я приходил три утра подряд, чтобы поймать как раз такой кадр, какой мне был нужен. Две пленки отщелкал.
– Повесишь его в гостиной? – спросила я тетю.
– Шутишь? – отозвалась она. – В магазине, на самом видном месте! Чтобы показать всем!
Поскольку мой подарок был по размерам и форме почти таким же, я заранее знала, что это тоже фотография. И разворачивая, мысленно молилась, чтобы ни в коем случае не моя, сделанная Брайсом украдкой, пока я отвлеклась. Как правило, собственные снимки мне не нравились, и уж конечно, вряд ли понравился бы запечатлевший меня в мешковатых толстовках, уродливых штанах и с растрепанными волосами.
Но на снимке была вовсе не я: Брайс подарил мне ту самую фотографию, которая мне так понравилась, – с маяком и гигантской луной. Тетю Линду и Гвен он тоже заворожил, и обе согласились, что снимок должен висеть у меня в комнате – там, где я буду видеть его, лежа в постели.
Когда все подарки были открыты, мы еще немного поговорили, а потом Гвен объявила, что не прочь прогуляться. Тетя Линда направилась вместе с ней к дверям, мы увидели, как они обе одеваются и кутаются в шарфы.
– Вы точно не хотите с нами? – спросила тетя. – Чтобы ужин поскорее переварился и пока дождь не зарядил снова?
– Я в порядке, – отозвалась я. – Пожалуй, лучше просто посижу немного, и все.
Она завязала на шее шарф.
– Мы ненадолго.
После их ухода я перевела взгляд с фотографии на сверкающую елку, потом на свечи и, наконец, на Брайса. Он сидел рядом на диване, не вплотную, но настолько близко, что я задела бы его плечом, если бы слегка наклонилась. По радио все еще играла музыка, сквозь нее слышался, хоть и едва различимо, плеск волн, набегающих на берег. Брайс молчал, как и я, он казался довольным. Мыслями я вернулась к первым неделям, проведенным в Окракоуке – к страху, печали, мучительному одиночеству, когда я лежала у себя в комнате и думала, что подруги меня забудут, и была убеждена, что ничто не скрасит праздник, если проводишь его вдали от дома.
Но теперь, сидя рядом с Брайсом и держа на коленях фотографию, я уже знала, что это Рождество не забуду никогда. Я думала о тете Линде, Гвен, семье Брайса, о легкости и доброте, которые обрела здесь, но главным образом – о Брайсе. И гадала, о чем думает сейчас он, а когда он вдруг взглянул на меня, мне захотелось объяснить, что он вдохновил меня – так, как сам наверняка даже представить себе не мог.
– Ты о чем-то задумалась, – констатировал Брайс, и я почувствовала, как мои мысли улетучиваются, словно пар, и на их месте остается всего одна.
– Да, – подтвердила я, – точно.
– Поделиться не хочешь?
Взглянув на подаренную им фотографию еще раз, я наконец повернулась и посмотрела ему в глаза.
– Как думаешь, ты смог бы научить меня фотографировать?
Рождественская елка
Манхэттен
Декабрь 2019 года
Официантка подошла с меню десертов и предложила кофе, и Мэгги воспользовалась случаем, чтобы перевести дыхание. Свою историю она рассказывала все время, пока они ели, и даже не заметила, как убрали ее тарелку с почти нетронутым содержимым. Марк заказал кофе без кофеина, Мэгги отказалась – в ее бокале еще оставалось вино. Теперь вокруг них осталось всего полдесятка занятых столиков, шум разговоров в зале понизился до негромкого гула.
– Так это Брайс научил вас фотографировать?! – воскликнул Марк.
Мэгги кивнула.
– И познакомил меня с азами «Фотошопа», который в то время был еще сравнительно новым явлением. А его мама научила меня приемам работы в фотолаборатории – ретуши, экспонированию, кадрированию, объяснила, как важно время в процессе проявления… по сути дела, ныне утраченному искусству создавать фотографии по старинке. Благодаря им двоим, получилось что-то вроде интенсивного курса. Брайс также предсказывал, что цифровая фотография заменит пленку, а Интернет изменит весь мир, и эти уроки я заучила назубок.
Марк поднял бровь.
– Впечатляет.
– Он был умным.
– И вы сразу начали снимать?
– Нет. Брайс не изменил себе – решил, что и я должна учиться так же, как он, поэтому на следующий день после Рождества явился ко мне с книгой по фотографии, тридцатипятимиллиметровой «Лейкой», инструкцией и экспонометром, – улыбнулась Мэгги. – Строго говоря, у меня продолжались каникулы, так что мне требовалось только закончить недоделанные задания. В любом случае я к тому времени заметно продвинулась вперед в уроках, так что мне оставалось больше времени на изучение фотографии. Брайс показал мне, как заряжать пленку, как меняются снимки в зависимости от различных настроек, как пользоваться экспонометром. Вместе со мной он проработал все инструкции, разобрал по принесенной книге вопросы композиции, выбора кадра, моменты, которые надо учитывать при попытке сделать снимок. Да, все это ошеломляло масштабами, но он последовательно, пошагово разбирал один вопрос за другим. А потом, само собой, устроил мне проверочную работу.
Марк улыбнулся.
– Когда же вы самостоятельно сделали первые снимки?
– Прямо перед Новым годом. Все черно-белые, и было гораздо проще проявлять негативы в виде листа «контролек», а потом печатать фотографии в лаборатории у Брайса. Нам не требовалось посылать пленки в Роли на проявку, что меня особенно радовало, ведь денег у меня было негусто. Только те, что мама дала мне в аэропорту.
– Что вы снимали в первый день?
– Несколько видов океана, старые рыбацкие лодки, привязанные у пристани. Брайс заставлял меня менять настройки диафрагмы и выдержки, и когда я получила листы с «контрольками», я… – она задумалась, подбирая точное слово, – была потрясена. Разница просто ошеломила меня, только тогда я впервые начала по-настоящему понимать, что имел в виду Брайс, говоря, что в фотографии главное – поймать свет. И меня зацепило.
– Так быстро?
– Вы бы тоже подсели. Самое забавное, чем глубже я погружалась в фотографию следующие несколько месяцев, тем проще мне давались школьные уроки и тем быстрее я справлялась с ними. И не потому, что внезапно поумнела: просто чем раньше я заканчивала задания, тем больше у меня оставалось времени на фотоаппарат. Я даже начала делать дополнительные задания по ночам, и когда на следующий день появлялся Брайс, первым же делом протягивала ему два-три уже готовых задания. С ума сойти, правда?
– А по-моему, никакого сумасшествия в этом нет. Вы нашли то, что вас увлекло. Порой я гадаю, получится ли это у меня.
– Вы же собираетесь стать священником. Если для этого не требуется увлеченности, тогда даже не знаю, для чего еще она нужна.
– Пожалуй. Безусловно, это призвание, но оно не пробуждает тех же чувств, с какими, как вы говорили, вы впервые рассматривали лист «контролек». У меня ни разу не случалось подобных моментов озарения. Просто одно и то же чувство всегда присутствовало во мне, пронизывало меня до мозга костей с самого детства.
– От этого оно не выглядит менее реальным. А как к нему относится Абигейл?
– Она меня поддерживает. И вместе с тем, конечно, напоминает, что это значит – что основным добытчиком и кормильцем в семье придется быть ей.
– То есть? Вы не мечтаете стать проповедником на телевидении или создать мегацерковь?[14]
– По-моему, у каждого из нас свое призвание. И эти пути меня нисколько не прельщают.
Мэгги осталась довольна его ответом: она была убеждена, что большинство телепроповедников – лицемерные торгаши, которым придерживаться образа жизни знаменитости гораздо важнее, чем помогать другим приблизиться к Богу. И в то же время она признавала, что ее представления об этих людях ограничены тем, что она вычитала из газет. Среди ее знакомых не было ни одного телепроповедника или священника мегацеркви.
Официантка подошла, предлагая подлить Марку еще кофе, но он отказался. Дождавшись, когда она отойдет, он придвинулся к Мэгги.
– Можно мне расплатиться?
– Ни в коем случае, – отрезала Мэгги. – Это я вас пригласила. И потом, я точно знаю, сколько вы зарабатываете, мистер Кусок-Пиццы-Перед-Ужином.
Он засмеялся.
– Спасибо, – произнес он. – Было здорово. Удивительный вечер, да еще в такое время года.
В ее памяти всплыло давнее Рождество в Окракоуке и осознание, что в его незатейливости была своя красота – во времени, проведенном с небезразличными ей людьми, а не в одиночестве.
Последнее в ее жизни Рождество ей тоже не захотелось проводить одной, и она, посмотрев на Марка, вдруг поняла, что не желает, чтобы он оставался один. Следующие слова вылетели почти сами собой:
– По-моему, нам необходимо еще кое-что, чтобы проникнуться атмосферой праздника.
– Что вы имеете в виду?
– Что нужно галерее в этом году, так это рождественская елка, вам не кажется? А если я организую доставку елки и украшений? А завтра после закрытия мы нарядим ее вместе?
– Звучит просто замечательно.
* * *
Поздний ужин и взбодрил Мэгги, и утомил, и на следующий день она проспала почти до полудня. Боль была терпимой, но она все равно приняла обезболивающее и запила его стаканом чая. Потом заставила себя съесть кусочек тоста и озадачилась, потому что даже густо намазанный маслом и джемом, он остался соленым на вкус.
Она приняла ванну, оделась, немного посидела за компьютером. Заказала елку, заплатив втридорога за экспресс-доставку, чтобы ее привезли в галерею к пяти часам. В качестве украшений она выбрала набор под названием «Зимняя Страна чудес» – с белыми гирляндами, лентами из серебристого шелка, белыми с серебром елочными игрушками. И опять срочная доставка обошлась в небольшое состояние, но разве цена сейчас имела значение? Ей хотелось, чтобы Рождество получилось запоминающимся, вот и все. Наконец она отправила сообщение Марку, предупреждая его о доставке и о том, что сама она появится позднее.
После всех этих дел она устроилась на диване, завернувшись в плед. Подумала, не позвонить ли родителям, но решила подождать до завтра. Она знала, что по воскресеньям они оба обычно дома. Следовало бы позвонить и Морган, но и этот звонок она отложила. В последнее время общаться с Морган было нелегко, но когда Мэгги надоедало обманывать себя, она понимала, что кроме считаных редких случаев ее общение с сестрой всегда складывалось с трудом.
Но почему, снова задумалась она, даже если не принимать во внимание явные различия между ними? После возвращения из Окракоука Мэгги заметила, что положение Морган как любимицы родителей стало еще более очевидным. Средним баллом Морган была твердая четверка, она считалась школьной королевой красоты, после школы уехала в университет Гонзага, где вступила в правильно выбранное сестринское общество. Родители страшно гордились старшей дочерью и не уставали напоминать об этом младшей. Закончив университет, Морган начала преподавать музыку в местной школе, за ней ухаживали мужчины, работавшие в банках и страховых компаниях, – из тех, кто каждый день ходит на работу в деловом костюме. В конце концов она познакомилась с Джимом, сотрудником инвестиционного банка «Меррилл Линч», два года они встречались, потом он сделал предложение. Сыграли не очень шумную, но тщательно спланированную свадьбу и сразу же поселились в доме, купленном Джимом и Морган и обставленном вплоть до гриля на заднем дворе. Через несколько лет Морган родила Тиа, еще через три года – Беллу, и фотографии их семьи получались такими идеальными, что годились в качестве рекламных.
А тем временем Мэгги, забыв о близких, строила карьеру и жила как хотела, и это значило, что положение сестер в семье не изменилось. И Мэгги и Морган знали привычные им роли – звезда и старательная неудачница, – и это отражалось на их регулярных, хоть и не слишком частых разговорах по телефону.
Но потом Мэгги повезло добиться своего, и она принялась постепенно укреплять свою репутацию, регулярно путешествовала по всему миру, а потом у нее появилась и галерея. Со временем даже ее личная жизнь приобрела стабильность. Такой поворот, казалось, вызвал у Морган растерянность, бывали случаи, когда Мэгги даже слышала в ее голосе завистливые нотки. Пока Мэгги не исполнилось тридцати, сестра никогда не проявляла зависть открыто, ограничиваясь пассивно-агрессивными замечаниями – «твой новый парень уж наверняка намного лучше прежнего», «ты хоть представляешь, как тебе повезло?» или «а фотографии в «Нэшнл географик» за этот месяц ты видела? Вот они – да, потрясающие».
Чем больше преуспевала Мэгги, тем настойчивее Морган старалась оставаться в центре внимания. Как правило, она перечисляла свои трудности – с детьми, с домом, с работой – и сразу переходила к объяснению, как она устранила проблемы, проявив ум и упорство. В этих разговорах Морган выступала одновременно как жертва и героиня, в то время как Мэгги всегда просто везло.
Долгое время Мэгги старалась просто пропускать мимо ушей эти… заскоки. В глубине души она знала, что Морган любит ее, а растить двоих детей, заботиться о доме и работать полный день – стресс для кого угодно. В поглощенности Морган собственными делами нет ничего неожиданного, и потом Мэгги знала, что несмотря на всю зависть, сестра гордится ею.
Читать бесплатно другие книги:
