Список гостей Фоли Люси

Джонно. Шафер

Мы бросаем Уилла на пол в пещере. Вряд ли его приведет в восторг перспектива замарать дорогущий костюм, как и бьющий в нос запах: гниющие водоросли и сера. Уже начало темнеть, поэтому приходится щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Еще и море разбушевалось: слышно, как оно бьется о скалы. Всю дорогу, пока мы несли его сюда, Уилл смеялся и шутил.

— Лучше бы вам, ребят, оставить меня не в грязном месте. Если я испорчу костюм, Джулс меня убьет…

А потом:

— А можно мне подкупить кого-нибудь из вас ящиком шампанского, чтобы он отнес меня обратно?

Ребята смеются. Для них это всего лишь развлечение, привет из прошлого. Они уже несколько часов сидели в шатре и напивались, все больше теряя контроль; особенно такие, как Питер Рамзи, у которых на носу белеет порошок. До своей речи я тоже немного принял в туалете с каким-то старым знакомым, и, пожалуй, это была плохая идея. От этого я стал только более нервным. А еще от наркотиков все стало до странности четким.

Остальные просто рады прогуляться. Совсем как на мальчишнике. Мы все вместе, как в старые добрые времена. Ветер уже превратился в шторм, и это только добавляет драматизма. Нам приходится низко склонять головы. От этого Уилла нести было намного сложнее.

«Пещера шепота» — хорошее место. Довольно далеко от главной дороги. Если бы рядом с «Тревельян» была такая пещера, ее бы точно использовали для «Выживания».

Уилл лежит на гальке: не слишком близко к воде. Не знаю, какие здесь приливы и отливы. Мы связали ему запястья и лодыжки галстуками, согласно старой школьной традиции.

— Ну что, пацаны, — говорю я, — оставим его здесь. Посмотрим, сможет ли он вернуться.

— Мы же на самом деле его не бросим, да? — шепчет мне Дункан, когда мы выбираемся из пещеры. — Пока он не сможет развязаться?

— Да не, — отвечаю ему я. — Ну, если не объявится через полчаса, мы за ним придем.

— Да уж пожалуйста! — кричит Уилл, все еще притворяясь, что все это просто шутка. — Мне еще надо вернуться на свадьбу!

Мы с ребятами шагаем обратно к шатру.

— Знаете, — говорю я остальным, когда мы проходим мимо «Каприза», — идите без меня. Мне надо отлить.

Я смотрю, как они возвращаются в шатер, смеясь и толкая друг друга. Хотел бы и я быть таким. Чтобы и для меня это были просто безобидные веселые школьные воспоминания. Чтобы это оказалось просто игрой.

Когда они исчезают из виду, я разворачиваюсь и иду к пещере.

— Кто это? — кричит Уилл, когда я подхожу к нему. Его слова эхом отскакивают от стен пещеры, поэтому звучит так, будто там сидит человек пять.

— Это я, — отвечаю ему, — дружище.

— Джонно? — шипит Уилл. Ему удалось сесть, и сейчас он опирается о стену. Теперь, когда парни ушли, он перестал притворяться. Даже с наполовину закрытым лицом я вижу, что он очень взбешен, челюсть напряжена. — Развяжи меня и сними эту повязку! Я должен быть на свадьбе; Джулс с ума сойдет! Все, ты пошутил. Но сейчас уже не смешно.

— Да, — отвечаю я. — Да, знаю, что не смешно. Я и не смеюсь. Когда ты по другую сторону шутки, как-то невесело, да? Но откуда тебе было знать до этого момента. Ты никогда не играл в «Выживание» в школе. Тебе удалось и от этого отвертеться.

Я вижу, как он хмурится под повязкой.

— Знаешь, Джонно, — говорит он легким тоном, дружелюбным, — твоя речь… а теперь еще и это… мне кажется, ты слишком много принял. Серьезно, приятель…

— Я тебе не приятель, — отвечаю ему. — И мне кажется, ты догадываешься, почему.

Во время речи я прикинулся более пьяным, чем было на самом деле. Вообще-то, я не так уж и напился. К тому же, кокаин все прояснил. Мое сознание стало четким, словно в мозгу включили яркий прожектор. Многие вещи внезапно стали ясными, обретя смысл.

Я в последний раз позволяю кому-то выставить меня идиотом.

— Где-то до двух часов дня мы были друзьями, — говорю ему я. — Но сейчас уже нет.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Уилл. В его голосе появляется некая неуверенность.

«Да, — думаю я. — Тебе стоит бояться».

Я прямо видел, как он смотрел на меня во время речи, не понимая, какого хрена я творю. Гадая, что я скажу дальше, что могу рассказать о нем гостям. Надеюсь, он обосрался. Жаль, что в своей речи я не выложил все до конца. Но я струсил. Как струсил и много лет назад — тогда мне следовало пойти к учителям, поддержать того парня, который на нас настучал. Рассказать им все, что мы сделали. Двоих проигнорировать бы не смогли, правда?

Но я не смог тогда и не смог сейчас, в речи. Потому что я чертов трус.

И это мой лучший ход.

— У меня был занятный разговор с Пирсом, — говорю я. — Очень поучительный.

Я вижу, как Уилл сглатывает.

— Слушай, — осторожно начинает он очень рассудительным тоном, как мужчина с мужчиной. От этого я злюсь еще сильнее. — Не знаю, что сказал тебе Пирс, но…

— Ты меня подставил, — перебиваю я. — Пирсу много говорить и не пришлось. Я сам обо всем догадался. Да, я. Тупой Джонно, которому все приходится разжевывать. Ты не мог меня туда пустить. Это большая обуза. Напоминание о том, кем ты был. Что ты сделал.

Уилл морщиться.

— Джонно, дружище, я…

— Мы с тобой, — продолжаю я. — Видишь ли, мы должны были быть вместе, поддерживать друг друга. Мы против всего мира, вот что ты сказал. Особенно после того, что мы наделали, что мы знали друг о друге. Я прикрывал тебя, а ты — меня. Я думал, вот как все обстоит.

— Так и есть, Джонно. Ты мой лучший друг…

— Можно я тебе кое-что скажу? — спрашиваю я. — Про эту продажу виски?

— А, да, — быстро подхватывает Уилл, с надеждой. — «Восставший из ада»! — на этот раз он вспомнил. — Ну вот, видишь! Ты и сам так хорошо справляешься. И ни к чему все эти обиды…

— Нет, — снова перебиваю его я. — Понимаешь, его не существует.

— О чем ты говоришь? Те бутылки, что ты нам дал…

— Подделка. — Я пожимаю плечами, хоть он меня и не видит. — Это односолодовый виски из магазина, перелитый в простые бутылки. А мой друг Алан придумал этикетку.

— Джонно, о чем…

— В смысле, в начале я правда думал, что смогу. В этом вся трагедия. Поэтому я и попросил Алана придумать дизайн, чтобы посмотреть, как он будет смотреться. Но ты знаешь, как трудно сейчас запустить свой бренд виски? Если только ты не Дэвид Бекхэм. Или у тебя есть богатенькие родители, которые дадут денег и сведут с нужными людьми. А у меня ничего этого нет. И никогда не было. И все в школе это знали. Некоторые за спиной называли меня «бомжарой». Но наша дружба была прочной.

Уилл ерзает на песке, пытаясь выпрямиться. Я не стану ему помогать.

— Джонно, приятель, господи…

— И да, я не просто ушел с работы, чтобы запустить продажу виски. Как же это жалко! Ты только послушай… меня уволили за то, что я был на работе под кайфом. Как подростка. Один жирный мужик взял курсы по командному спорту, я не уследил, и он слишком быстро спустился по канату и сломал лодыжку. А знаешь, почему я был под кайфом?

— Почему? — опасливо спрашивает он.

— Потому что мне приходится курить, чтобы выжить. Потому что только это помогает мне забыть. Понимаешь, все те годы назад моя жизнь будто остановилась. Как будто… как будто… с того момента ничего хорошего не происходило. Единственным хорошим событием после школы были те пробы на телешоу, и ты отнял это у меня, — я делаю паузу, глубокий вдох, готовясь сказать то, что наконец-то осознал спустя почти двадцать лет. — Но у тебя все иначе, правда? Над тобой прошлое не имеет власти. Оно не имеет никакого значения. Ты продолжаешь брать все, что захочешь. И тебе всегда это сходит с рук.

Ханна. Плюс один

Четверо друзей с шумом вваливаются в шатер. Питер Рамзи еле волочит ноги, чуть не врезавшись в стол с шикарным свадебным тортом. Я вижу, как Дункан прыгает Ангусу на спину, так крепко обхватывая его шею, что лицо Ангуса багровеет. Он пошатывается, то ли смеясь, то ли задыхаясь. Затем Феми прыгает на них обоих, и все падают на пол спутанным клубком из тел. Они под кайфом и, наверное, взволнованы своей выходкой — тем, что вот так просто вынесли Уилла из шатра.

— К бару, парни! — вопит Дункан, вскакивая. — Пора всколыхнуть ад!

Остальные гости следуют их примеру, болтая и смеясь. Я остаюсь сидеть на месте. Большинство из них взволнованы и возбуждены речью и зрелищем, которое последовало за ней. Но я не чувствую того же — хоть Уилл и улыбался, но во всем этом ощущалось что-то тревожное: повязка на глаза и связанные руки и ноги. Я смотрю на главный стол и понимаю, что там никого нет, кроме Джулс, которая просто сидит неподвижно, видимо, погруженная в свои мысли.

Внезапно от бара доносится какой-то шум. Повышенные тона.

— Тихо… стой на ногах!

— В чем твоя проблема, черт возьми?

— Боже, да успокойся ты…

А потом я отчетливо различаю голос моего мужа. О боже. Я вскакиваю и бегу к бару. Там столпился народ; все глазеют, словно дети на детской площадке. Я проталкиваюсь вперед так быстро, как только могу.

Чарли скорчился на полу. Затем я замечаю, что он занес кулак и почти что оседлал кого-то еще: Дункана.

— А ну-ка повтори, — говорит Чарли.

Какое-то мгновение я могу только смотреть на него: мой муж, учитель географии, отец двоих детей, всегда такой добрый. Я давно не видела его с этой стороны. Я понимаю, что должна действовать.

— Чарли! — зову его я, бросаясь вперед. Он поворачивается и с секунду просто моргает, будто не узнает меня. Он раскраснелся, его трясет от избытка адреналина. Я чувствую, как от него пахнет алкоголем. — Чарли, какого черта ты вытворяешь?

Тут он, кажется, немного приходит в себя. А потом, слава богу, встает. Дункан расправляет рубашку, что-то бормоча себе под нос. Чарли идет за мной, и толпа расступается перед нами, я понимаю, что за нами молча наблюдают все гости. Теперь, когда ужас отступил, я чувствую унижение.

— Ну и что это было? — спрашиваю я его, когда мы возвращаемся в главный шатер и садимся за ближайший стол. — Чарли… что на тебя нашло?

— С меня хватит, — обрубает он. У Чарли явно заплетается язык, и теперь я вижу по болезненно сжатым губам, насколько сильно он напился. — Он начал что-то бормотать о мальчишнике, но с меня тоже хватит.

— Чарли, — говорю я, — что случилось на мальчишнике?

Он протяжно стонет и закрывает лицо руками.

— Скажи мне, — уговариваю я его. — Ну что такого ужасно могло произойти? Серьезно?

Чарли поник. Кажется, он внезапно смирился с тем, что должен все рассказать. Чарли делает глубокий вдох. Повисает долгая пауза. И потом он наконец начинает говорить.

— Мы поплыли от парома в Стокгольме к одному из островов архипелага и разбили там лагерь. Это было так… ну, знаешь, по-мальчишески — ставить палатки, разводить костер. Кто-то купил стейки, и мы готовили их на углях. Я никого не знал, кроме Уилла, но тогда они казались нормальными.

Внезапно он вываливает все — наверное, алкоголь развязал ему язык. Чарли рассказывает, что все они учились в «Тревельян», так что ему пришлось выслушивать кучу скучных воспоминаний; Чарли просто сидел, улыбался и пытался выглядеть заинтересованным. Очевидно, он не хотел напиваться, и они над этим подшучивали. Потом один из них — кажется, Пит, как решил Чарли — достал грибы.

— Ты съел грибы, Чарли? Волшебные грибы? — я почти смеюсь. Это совсем не похоже на моего разумного, пекущегося о безопасности мужа. Это я в подростковые годы перепробовала много разного и частенько не контролировала себя в клубах Манчестера.

Чарли морщится.

— Да, мы все так сделали. Когда ты в компании таких парней… то не можешь отказаться, понимаешь? И я не учился с ними в дорогущей школе, поэтому уже был вне их круга.

«Но тебе тридцать четыре, — хочется сказать мне. — А что бы ты сказал Бену, если бы его друзья заставляли сделать что-то нехорошее?» А потом я вспоминаю прошлый вечер, когда я выпила целый бокал, пока они все смотрели. Хоть я не хотела и не должна была.

— Ладно. Ты съел волшебных грибов. — Мой муж, заместитель директора, который не терпит никаких наркотиков в школе. — Боже мой, — говорю я и правда начинаю смеяться, не в силах больше сдерживаться. — Представь, что сказали бы в родительском комитете!

Чарли рассказывает, как они сели в каноэ и поплыли на другой остров. И прыгали в воду голышом. А потом парни взяли Чарли на слабо, чтобы он доплыл до третьего крошечного островка — они часто так спорили, — а когда он вернулся, все ушли. Оставили его там, без каноэ.

— У меня не было одежды. И да, была весна, но это же гребаный Полярный круг, Ханна. И ночью там очень холодно. Я просидел несколько часов, прежде чем они наконец пришли за мной. Меня начало отпускать после грибов. Было так холодно. Я думал, что получу переохлаждение… думал, что умру. И когда они меня нашли, я…

— Что?

— Я плакал. Я лежал на земле и рыдал, как ребенок.

Он и сейчас выглядит настолько подавленным, что готов расплакаться, и я сочувствую ему всем сердцем. Мне хочется его обнять, как Бена, но я не знаю, что за этим последует. Да, на мальчишниках все творят бог знает что, но это кажется спланированным, как будто все специально нацелились на Чарли. Это неправильно.

— Это… ужасно, — говорю я. — Похоже на какую-то травлю. В смысле, да и это есть травля.

На лице Чарли застыло отстраненное выражение. Я не могу его прочесть. Какой высокомерной я была, раз всегда считала, что знаю своего мужа вдоль и поперек. Мы вместе уже много лет. Но потребовалось меньше суток в этом странном месте, чтобы доказать, что это предположение — зыбкая иллюзия. Я чувствовала это с тех пор, как мы приплыли сюда. Чарли все больше и больше казался мне кем-то чужим. И мальчишник — очередное тому подтверждение: он скрывал от меня столь ужасный опыт, который, как я теперь подозреваю, мог изменить его каким-то сложным, непредсказуемым образом. Если честно, мне кажется, что Чарли сейчас сам не свой, или не такой, каким я его знаю. Этот остров что-то сделал с ним, с нами.

— Это была его идея, — говорит Чарли. — Я в этом уверен.

— Чья? Дункана?

— Нет. Он идиот. Подпевала. Идея Уилла. Он всегда был их лидером. Это сразу понятно. И Джонно тоже. А остальные просто следовали инструкциям.

Я не могу себе представить, чтобы Уилл заставил других сделать что-то подобное. Во всяком случае на мальчишнике обычно всем заправляют друзья, а не жених. Я без труда могу поверить, что за этим стоит Джонно — без проблем, особенно учитывая его последнюю выходку. У него такой дикий вид. Не злобный, но он будто дает понять, что Джонно может зайти слишком далеко, сам того не желая. Дункан тоже подходит под это описание. Но не Уилл. Думаю, Чарли хочет свалить вину на Уилла просто потому, что тот ему не нравится.

— Ты мне не веришь, да? — спрашивает Чарли, его лицо мрачнеет. — Ты не думаешь, что это Уилл.

— Ну, — мнусь я, — если честно, нет. Потому что…

— Потому что ты хочешь его трахнуть? — рявкает Чарли. — Да, а ты думала, я не замечу? Я видел, как ты вчера на него смотрела, Ханна. Ты даже имя его так произносишь. — Он мерзко пищит, передразнивая меня. — Ах, Уилл, расскажи мне про тот случай, когда у тебя было обморожение, боже, ты такой мужественный…

Его голос звучит настолько оскорбительно, что я отшатываюсь в изумлении. Прошло так много времени с тех пор, как Чарли напивался последний раз, что я и забыла, насколько он меняется. Но еще меня кольнула доля истины в его словах. Во мне вспыхивает чувство вины при воспоминании о том, как я реагировала на Уилла. Но оно быстро превращается в гнев.

— Чарли, — шиплю я, — как… как ты смеешь так со мной говорить? Ты хоть понимаешь, как обижаешь меня? Я была вежлива с ним, потому что он хоть как-то старался вовлечь меня в беседу, чего уж никак не скажешь о тебе.

На меня накатывают воспоминания о прошлой ночи, весь его флирт с Джулс. И то, как он прокрался в спальню посреди ночи, хотя точно не выпивал с парнями.

— Вообще-то, — говорю я, повышая голос: — Уж не тебе меня судить. Учитывая весь тот спектакль с Джулс вчера вечером. Она всегда ведет себя так, словно ты у нее на коротком поводке, а ты и рад подыгрывать. Ты хоть знаешь, как я себя при этом чувствую? — Мой голос срывается. — Знаешь?

Меня разрывает от ярости и отчаяния, на меня давит весь стресс и одиночество этого дня.

Чарли выглядит слегка пристыженным. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я качаю головой.

— Ты с ней спал, да? — я никогда не хотела этого знать. Но сейчас у меня достаточно смелости, чтобы спросить.

Повисает длинная пауза. Чарли опускает голову на руки.

— Один раз, — говорит он, его голос звучит приглушенно. — Но… честно, это было сто лет назад…

— Когда? Когда это было? Еще в подростковом возрасте?

Он поднимает голову. Открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Выражение его лица! Боже мой. Не в подростковом возрасте. Меня словно ударили в живот. Теперь я обязана знать.

— Позже? — спрашиваю я.

Он вздыхает, а потом кивает.

Мое горло сжалось, поэтому мне тяжело выдавить из себя слова.

— Мы тогда… мы тогда уже встречались?

Чарли сворачивается калачиком и снова закрывает лицо руками. Он издает долгий низкий стон.

— Хан… мне так жаль. Это ничего не значило, честное слово. Я был таким глупым. А ты… мы… ну, тогда у нас целую вечность не было секса. Это было…

— После того, как я родила Бена. — Меня воротит от него. Внезапно я уверена в своей правоте. Он ничего не отвечает, и большего подтверждения мне и нужно.

Наконец он говорит:

— Знаешь… у нас тогда был трудный период. Ты все время была такой подавленной, и я не знал, что делать, как помочь…

— В смысле, когда у меня была тяжелая послеродовая депрессия? Когда я ждала, пока заживут швы? Господи боже, Чарли…

— Мне так жаль. — Пылу у него теперь поубавилось. Я почти поверила, что он протрезвел. — Мне ужасно жаль, Хан. Джулс тогда только рассталась с последним парнем, и мы пошли выпить после работы… я был слишком пьян. Мы оба согласились, что это был ужасный поступок, что этого никогда не повторится. Это ничего не значило. В смысле, я почти ничего и не помню. Хан… посмотри на меня.

Я не могу на него смотреть. И я не стану.

Это настолько мерзко, что я даже не могу об этом думать. Кажется, я впала в оцепенение и еще не чувствую всей боли. Теперь их отношения предстают в новом, ужасном свете. Я вспоминаю обо всех тех случаях, когда мне казалось, что Джулс намеренно меня игнорировала — забирала себе все внимание Чарли.

Вот стерва.

— Так все это время, — говорю я, — все это время, когда ты мне говорил, что вы всегда были только друзьями, что мимолетный флирт ничего не значит, что она тебе как сестра… ты врал мне в лицо? Я понятия не имею, что вы вчера делали. И я не хочу знать. Но как ты посмел?

— Хан… — он протягивает руку и робко касается моего запястья.

— Нет, не трогай меня! — я вырываю руку и встаю. — И ты пьян. Просто позорище. Что бы они с тобой ни сделали на мальчишнике, твоему поведению нет оправданий. Да, они поступили ужасно. Но это же не причинило тебе непоправимого вреда! Бога ради, ты взрослый человек, отец… — я почти что говорю «муж», но не могу выдавить этого из себя, — на тебе лежит ответственность. И знаешь что? Мне осточертело за тобой присматривать. Плевать. Сам разбирайся со своими гребаными проблемами.

Я поворачиваюсь и ухожу.

Джонно. Шафер

— Джонно, — с усмешкой произносит Уилл. И ему вторит эхо. — Я правда не понимаю, о чем ты. Все эти разговоры о прошлом. Они плохо на тебя влияют. Надо двигаться дальше.

«Да, — думаю я, — но я не могу». Как будто какая-то часть меня застряла там. И как бы я ни пытался забыть, это засело в моей душе, отравляя мое существование. Словно с тех пор в моей жизни ничего не произошло, по крайней мере, ничего важного. И мне интересно, как Уиллу так просто удается жить дальше, даже не оглядываясь назад.

— Все говорят, что это трагический несчастный случай, — говорю я, — но это не так. Это мы, Уилл. Это все наша вина.

— Я убрал в комнате, — сказал Одиночка, когда мы вернулись с тренировки по регби. Это я ему сказал, потому что больше мне не о чем было его просить. — Но я нашел вот это.

И он держал их в руках так, словно мог обжечься: стопку экзаменационных заданий.

Он посмотрел на Уилла. На лице Одиночки застыло такое выражение, будто кто-то умер. Пожалуй, для него правда кое-кто умер: его герой.

— Убери их обратно, — очень тихо попросил Уилл.

— Нельзя было их брать, — сказал Одиночка, что, как мне показалось, было очень храбрым поступком, учитывая, что мы оба были в два раза больше его. Если так подумать, он был очень смелым и порядочным парнем. Но я стараюсь не думать.

Он потряс головой.

— Вы… вы списываете.

Уилл повернулся ко мне, когда Одиночка вышел из комнаты.

— Ты чертов идиот, — сказал он. — Зачем ты попросил его убрать, если знал, что это лежит у нас?

Он их украл, а не я. Хотя тогда мне стало понятно — если это выйдет наружу, он все повесит на меня.

Я помню, как Уилл тогда улыбнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

— Знаешь что? — сказал он. — Думаю, сегодня самое время поиграть в «Выживание».

— Ты не мог этого вынести, — говорю я Уиллу, — потому что знал, что тебя исключат, если об этом кто-то узнает. А ты так пекся о своей гребаной репутации. И так было всегда. Ты брал то, что хотел. И подставлял всех остальных, если они стояли у тебя на пути. Даже меня.

— Джонно, — говорит Уилл спокойным, уравновешенным тоном. — Ты слишком много выпил. И не понимаешь, что говоришь. Если бы мы были виноваты, то это не сошло бы нам с рук. Понимаешь?

Мы двое со всем справились. Той ночью в комнате Одиночки было четверо парней — парочка заболела и лежала в больничном крыле. Это сыграло нам на руку. Кажется, один из них дернулся, когда мы зашли, но мы действовали очень быстро. Я чувствовал себя наемным убийцей — и это было чертовски здорово. Так весело. Я почти не думал. Значение имел лишь адреналин, бурлящий в крови. Я сунул ему в рот спортивный носок, а Уилл завязал глаза, так что все звуки, которые он издавал, были приглушенны. Нести его было нетрудно: он оказался легким, как пушинка.

Одиночка немного сопротивлялся. Правда, он не обмочился, как некоторые парни. Как я уже говорил, он был довольно смелым.

Я думал, мы пойдем в лес. Но Уилл указал на скалы. Я непонимающе таращился на него. На одно ужасное мгновение мне показалось, что он предлагает сбросить его вниз.

— Тропа через утес, — одними губами произнес он.

— Да, хорошо.

Я вздохнул с облегчением. Нам потребовалась целая вечность, чтобы спуститься вниз, мел рассыпался от каждого нашего шага, ноги скользили, и мы даже не могли держаться за вбитые в скалу перила, потому что руки были заняты. Парень уже перестал сопротивляться. Он просто стих. Помню, я тогда испугался, что он не может дышать, и хотел вытащить кляп, но Уилл покачал головой:

— Он дышит через нос.

Может, примерно тогда я и начал чувствовать тревогу. Я сказал себе, что это глупо: ведь мы все через это проходили, так? Мы продолжили идти.

Наконец мы добрались до мокрого песка пляжа. Я не мог понять, почему мы выбрали такой легкий путь. Когда он снимет повязку, то даже без очков поймет, где находится. До школы было рукой подать, а по этой тропинке любой дурак поднимется — особенно маленький ребенок. Парни все время спускались на пляж. Но потом я подумал: может, Уилл хотел дать ему поблажку из-за всего того, что Одиночка для нас делал, — чистил ботинки, убирал в комнатах и все такое. Это казалось справедливым.

— Ты это знаешь, Уилл, — говорю я. Откуда-то из глубины моей души раздается шум, звук боли. Возможно, я начал плакать. — Мы должны были заплатить за то, что натворили.

Я помню, как Уилл указал на начало тропинки. Тогда-то он и достал шнурки. Ничего особенного, простые шнурки от спортивных кроссовок.

— Мы его свяжем, — сказал он.

Это было так легко. Уилл заставил меня привязать его к перилам у подножия скалы — я хорошо разбирался в узлах и тому подобных вещах. Тогда я понял. Разумеется, это усложнит задачу. Если ему и удастся выбраться, то на это уйдет немало времени.

А потом мы его бросили.

— Да бога ради, Джонно, — говорит Уилл. — Ты слышал, что все тогда говорили. Это был ужасный несчастный случай.

— Ты знаешь, что это неправда…

— Нет. Это правда. И больше тут нечего сказать.

Я помню, как проснулся на следующий день, выглянул из окна нашей комнаты и посмотрел на море. И тогда-то я понял. Я не мог поверить, какими мы были идиотами. Ведь был прилив.

— Уилл, — пробормотал я. — Уилл… вряд ли он успел развязаться. Прилив… я не подумал. Господи, наверное, он мог… — Мне показалось, что меня сейчас стошнит.

— Заткнись, Джонно, — сказал Уилл. — Ничего не случилось, ясно? Для начала, нам надо разобраться между собой, Джонно. Иначе у нас будут огромные проблемы.

Я не верил в происходящее. Хотел заснуть, проснуться и понять, что это был всего лишь сон. Ведь такое казалось невозможным. И все ради стопки украденных заданий.

— Так, — сказал Уилл, — ты согласен? Мы спали. Мы ничего не знаем.

Он так быстро все продумал. Я тогда и не представлял, что нам придется о чем-то говорить. Но потом я подумал, что нужно сказать. Так будет правильно, разве нет? Такие вещи нельзя хранить в тайне.

Но я не стал с ним спорить. Его лицо меня пугало. Его глаза изменились — словно в них угас весь свет. Я медленно кивнул. Тогда я и не думал о том, что потом это будет для меня значить, как это меня сломает.

— Скажи это вслух, — попросил меня Уилл.

— Да, — ответил я, и мой голос звучал как карканье.

Он умер. Не смог себя отвязать. Это был несчастный случай. Именно это нам и сказали через неделю на общем собрании после того, как его смытое волной тело нашел смотритель школы. Видимо, в конце концов узлы сами развязались, но недостаточно быстро, чтобы Одиночка успел спастись. Можно было бы подумать, что на теле останутся следы. Но шеф местной полиции был другом отца Уилла. Они оба часто выпивали в кабинете директора. Пожалуй, это как-то помогло ситуации.

— Я помню его родителей, — говорю я Уиллу. — Как они потом приехали в школу. Его мама выглядела так, словно тоже хотела умереть. Я видел из окна своей комнаты, как она выходила из машины. Она подняла взгляд, и мне пришлось отойти подальше на трясущихся ногах.

Я встаю на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Уиллом. Я сильно сжимаю его плечи, как будто хотел заставить взглянуть мне в глаза.

— Мы убили его, Уилл. Мы убили того парня.

Он отбивается от меня, слепо раскидывая руки. Его ногти цепляются за мою шею, царапая под воротником. Шею начинает щипать. Я прижимаю Уилла к скале одной рукой.

— Джонно, — говорит Уилл, тяжело дыша. — Тебе нужно взять себя в руки. Тебе, мать твою, нужно заткнуться.

И тогда я понимаю, что завладел его вниманием. Он почти никогда не ругается. Наверное, это не вписывается в его образ золотого мальчика.

— Ты знал? — спрашиваю его я. — Ты знал, не так ли?

— Знал что? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ради бога, Джонно, развяжи меня. Это зашло уже слишком далеко.

— Ты знал, что будет прилив?

— Я не понимаю, о чем ты. Джонно, в твоих словах нет смысла. Я понял это вчера, а еще по твоей речи. Ты слишком много пьешь. У тебя проблемы? Слушай. Я твой друг. И тебе можно помочь. Я помогу тебе. Только перестань придумывать на ходу.

Я откидываю волосы с глаз. Хоть здесь и холодно, я чувствую, как вспотели ладони.

— Я был чертовым идиотом. До меня всегда туго доходило, знаю. Но это не оправдание. Это я его привязал, когда ты меня попросил, да. Но я не думал о приливе. Я вспомнил о нем только на следующее утро, когда было слишком поздно.

— Джонно, — шипит Уилл, как будто боится, что кто-то может услышать.

От этого мне хочется закричать громче.

— Все это время, — говорю я, — все это время я думал об этом. И я дал тебе презумпцию невиновности. Подумал: «Да, иногда Уилл вел себя в школе как мразь, но мы все такими были». Нам приходилось, чтобы выжить.

И это превратило нас в животных.

Я думаю о том парне, как он наглядно показал, что с тобой случается— если ты слишком хороший, слишком честный, если ты не понимаешь правил.

— Но, — продолжаю, — потом я подумал: Но Уилл же не злой. Он не станет убивать ребенка. Не из-за каких-то заданий. Даже если бы его за это исключили.

— Я его не убивал, — отрицает Уилл. — Никто не убивал. Все сделала вода. Возможно, игра. Но не мы. Это не наша вина, что он не выбрался.

— Да, — отвечаю я. — Да, это я себе и твердил все эти годы. Повторял отговорку, которую ты придумал. Во всем виновата игра. Но мы сами были игрой, Уилл. Он считал нас друзьями. Он доверял нам.

— Джонно. — Теперь он разозлился. Уилл наклоняется вперед. — Возьми себя в хреновы руки. Я не позволю тебе все испортить. Потому что ты сожалеешь о прошлом, потому что ты ничего не добился в жизни и тебе нечего терять. Такой маленький пацан никогда бы не выжил в реальном мире. Он был слабаком. Если не мы, так что-нибудь еще его убило бы.

Из-за смерти семестр закончился раньше. Все думали лишь о предстоящих летних каникулах, казалось, что того малыша никогда и не существовало. Пожалуй, для всей школы так и было: он был первогодкой, невидимкой.

Вот только все было не так просто. Один ученик на нас настучал. Я всегда был уверен, что у Одиночки был жирный дружок. И он сказал, что видел, как мы вошли в их комнату и связали Одиночку. Но далеко это не зашло. Конечно же, ведь отец Уилла был директором школы. Большую часть времени он был козлом — причем Уиллу доставалось больше всех. Но из такой ситуации он вытащил Уилла, как и меня.

А мы вытаскивали друг друга.

Все эти годы мы были вместе — связанные воспоминаниями; тем, что мы сделали, этой ужасной историей, через которую мы прошли. Я думал, он чувствует то же самое, что мы нуждаемся друг в друге. Но вся эта история с телешоу ясно показывает, что он всегда тяготился нашей дружбой. Я слишком большая обуза. Он хотел отдалиться от меня. Неудивительно, что ему было так чертовски неловко, когда я сказал, что буду его шафером.

— Джонно, — начинает Уилл, — подумай о моем отце. Ты же знаешь, какой он. Вот почему я так отчаянно хотел получить хорошие оценки. Я должен был это сделать. И если бы он узнал правду о том, что я украл те задания… он бы меня убил. Поэтому я хотел напугать того парня…

— Не смей, — говорю я. — Не надо давить на жалость. Ты хоть знаешь, как много тебе давалось просто так? Из-за того, как ты выглядишь, тебе удавалось убеждать людей, что ты белый и пушистый, — его попытка разжалобить меня еще больше меня разозлила. — Я расскажу. Я больше не могу этого выносить. Я всем расскажу…

— Ты не посмеешь, — шипит Уилл, его голос изменился — стал тише и жестче. — Так ты разрушишь наши жизни. Свою в том числе.

— Ха! — смеюсь я. — Это уже сломало мою жизнь. И разрушало с того самого утра, когда ты велел мне заткнуться. Если бы не ты, я бы никогда не стал молчать. С тех пор как умер тот мальчик, не прошло и дня, чтобы я не думал об этом, не чувствовал, что должен кому-то рассказать. Но ты? О, нет, на тебя это вообще не повлияло, правда? Ты просто продолжаешь жить, как и всегда. И никаких последствий. Знаешь что? Кажется, самое время эти последствия обрести. Для меня это станет только облегчением. Я лишь сделаю то, что мы должны были сделать много лет назад.