Искушение Вульф Трейси

Глава 104. Раз к смерти мы не шли

– Нет, не придется, – отвечает Флинт, отчаянно пытаясь встать.

На это больно смотреть, Джексон кладет руку ему на плечо, наклоняется и что-то тихо говорит. Не знаю, что именно, но Флинт оставляет попытки встать.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, подойдя к Мэйси, которая стоит на коленях на песке.

– Дай каждому по кристаллу и скажи им повернуться к северу, югу, западу и востоку, – говорит она, несколько раз перечитывает страницу своей магической книги, захлопывает ее и сует обратно в рюкзак. – Затем положи пятый кристалл на грудь Зевьера.

Я делаю так, как сказала она, и, ощущая в горле ком, кладу кристалл на футболку Зевьера с надписью «Guns ‘N’ Roses». Я быстро молюсь за его душу, затем опять подхожу к Мэйси, чтобы спросить ее, не могу ли я помочь чем-то еще.

Должно быть, об этом же думает и Джексон, потому что он, шатаясь, подходит к нам и спрашивает:

– Чем еще мы можем тебе помочь?

Я беру его за руку и посылаю ему поток энергии по узам нашего сопряжения.

– Перестань, – говорит он, отстранившись. – Сейчас ты не можешь себе это позволить.

– Я не могу себе позволить, чтобы мой суженый заболел. Так что не мешай мне. А об остальном подумаем, когда вернемся в школу.

Он не соглашается, но больше не спорит, и я передаю ему еще немного силы. Не так много, чтобы заметно ослабеть самой, но достаточно для того, чтобы он перестал выглядеть таким землисто-бледным.

– Просто встань туда, куда тебя поставила Грейс, – отвечает Мэйси, снова надевая рюкзак на спину.

– Что теперь? – спрашиваю я ее, когда она поворачивается лицом к океану.

– А теперь я испробую один магический ритуал, о котором мне рассказала Гвен, когда мы готовились отправиться сюда. Я никогда не проделывала его прежде, так что могу сказать только одно: либо он сработает, и мы вернемся в школу, либо он расщепит нас на тысячу световых лучей. – Она смотрит на меня. – Так что будем надеяться на лучшее.

– Хм-м-м, да. – У меня обрывается сердце. – Будем надеяться на лучшее.

Она протягивает мне один из кристаллов и говорит:

– Подержи его, хорошо? И проверь, стоят ли все так, как должны стоять.

– Само собой. – Я делаю, как она говорит, и сжимаю кристалл, пока она вместо волшебной палочки не достает из кармана атаме и не поворачивает его острием вверх. – Готовы? – спрашивает она, схватив меня за руку.

– Превратиться в тысячу световых лучей? – осведомляется Флинт. – Конечно. Почему нет?

– Я надеялась, что именно это ты и скажешь, – отвечает она и запрокидывает лицо к небу. – Ну все, понеслась.

Я задерживаю дыхание, а Мэйси простирает руки к небу жестом, достойным балерины. Держа атаме в правой руке, она направляет его острие к северному сиянию, пляшущему над нашими головами, а левой рукой делает круговые движения.

Сперва ничего не происходит, но мало-помалу – так медленно, что я не сразу понимаю, что к чему, – кристалл начинает пульсировать в моей руке. Кристаллы, которые держат все остальные, ведут себя так же – они светятся все ярче и начинают вибрировать в их руках.

Я перевожу взгляд на Мэйси, но она так сосредоточена на небе, что даже не смотрит на меня. А значит, она не может видеть, что происходит – поэтому я поднимаю руку, чтобы показать ей, что делает кристалл, но она только чуть заметно качает головой.

Кристаллы продолжают вибрировать, светиться, нагреваться все больше, а круговые движения руки Мэйси становятся все шире, шире, пока мне не начинает казаться, что она охватывает своими чарами всех нас, продолжая принимать энергию, сходящую с небес.

Внезапно Мэйси резко втягивает в себя воздух, и одновременно кристалл начинает нестерпимо жечь мою ладонь. Я пытаюсь удержать его, но жар становится все сильнее, пока мне не приходится разжать пальцы. Одну секунду, две кристалл остается на моей ладони, затем начинает подниматься все выше, выше, выше наших голов, пока не останавливается прямо над атаме.

Остальные кристаллы делают то же самое, пока не выстраиваются в одну линию между атаме и небом в порядке цветов радуги. Едва на место становится последний кристалл, с неба ударяет молния, пройдя сквозь кристаллы и атаме Мэйси.

Я вскрикиваю от внезапно усилившегося жара, но Мэйси и ухом не ведет. Она просто держит атаме, и молния описывает огромный круг, который охватывает нас всех.

Вокруг нас поднимаются песок и вода, внезапный ветер закручивает их в торнадо, все четыре стихии, сошедшиеся на Мэйси, окружают нас.

Мэйси дрожит, ее тело начинает сиять от слившейся в нем силы стихий. Ее одежда прилипает к телу, волосы встают дыбом, она светится изнутри. Она хватает меня за руку, и я чувствую силу стихий, перетекающую из нее в меня.

Эта сила так огромна, так тяжела, что я едва не отрываюсь от Мэйси – пока не понимаю, что я ей нужна. Что эта сила слишком велика, чтобы она могла сдерживать ее одна, и она направляет ее через меня, через мою горгулью, потому что я могу вобрать в себя эту магическую мощь, проходящую через меня и не причиняющую мне ни малейшего вреда.

А посему я крепко держусь за руку Мэйси, позволяя ей направлять все это через меня, и, когда ударяет еще одна молния, мне это нипочем, даже когда вторая молния сливается с первой.

Проходят секунды, полные немыслимой, невероятной силы, затем происходит еще одна гигантская вспышка. Эта вспышка уже озаряет все небо, разливается над озером, над поляной, над нашими головами, пока не исчезает кратер, его стены, пока не исчезаем мы сами и не остаются только свет, энергия и воздух, которыми стали мы.

Глава 105. Грехопадение

Мы падаем на землю, крича, когда частицы света, в виде которых мы проделали этот путь, вновь превращаются в наши тела. Это больно и странно и немного страшно, но это занимает всего несколько секунд, и вот я уже пытаюсь восстановить дыхание.

– Который час? – спрашиваю я, встав на ноги и оглядев моих друзей, которые все еще стонут, лежа на снегу. Я достаю телефон, но он разрядился. Я швыряю его и кричу: – Который час, черт возьми?

На восточном краю неба уже начинают появляться розовые полоски, и меня накрывает паника. Не для того же я проделала весь этот путь, чтобы потерпеть крах из-за опоздания. Мы не можем опоздать.

Пожалуйста, мы не можем опоздать.

– Сейчас шесть пятьдесят, – стонет Флинт, держа в руке телефон.

– Шесть пятьдесят, – шепчу я.

До того, как пуститься в путь, я посмотрела, когда сегодня будет восход, и у нас еще есть время.

– Восход будет в восемь двадцать. Так что у нас есть еще полтора часа.

Я смотрю на Джексона и остальных – они, несмотря на мое объявление, продолжают лежать на снегу. Никто из них не понимает срочности дела.

– У нас есть девяносто минут! – ору я, оглядываясь по сторонам и пытаясь определить, на какой части территории Кэтмира мы оказались.

Мэйси поднимается на ноги, и выглядит она так же скверно, как чувствую себя я. Возможно, даже хуже.

– Хорошо, хорошо, хорошо. – Она тоже озирается и проводит рукой по лицу. – Стадион находится вон там. Нам просто надо выйти из-за этих деревьев.

– Пошли, – говорю я и тяну за руку Джексона, который выглядит не очень хорошо. Впрочем, я уверена, что примерно то же самое можно сказать и обо мне.

Флинт пытается встать на ноги, но теперь, когда вокруг не так темно, как было в пещере горгульи, я вижу, в каком скверном состоянии находится его нога.

– Ты не сможешь идти, – говорю я ему. – Тебе надо остаться здесь, и мы пришлем за тобой помощь.

– Я останусь с ним, – предлагает Иден. – С ним и Зевьером.

Но едва она произносит эти слова, я оглядываюсь, ища глазами тело Зевьера, и обнаруживаю, что его тут нет.

– Мы оставили его, – в ужасе шепчу я. – Мы оставили его там, на песке.

– Нет, – возражает Мэйси. – Это не так.

– Тут его нет, – говорит Иден и бежит к ближайшим деревьям. – Где он? Боже, где он?

– Он превратился в свет, – объясняет Мэйси, глядя на светлеющее небо, и в голосе ее слышатся слезы. – Мы живы и поэтому смогли преобразоваться и вновь обрести наши тела. А он был мертв, и потому на него моя магия жизненной силы не подействовала. Его больше нет. – Она плачет. – Его нет.

Я хочу заплакать вместе с ней, мне ничего так не хочется, как позволить моему усталому, ноющему телу опуститься на этот снег и зарыдать, словно провинившийся ребенок. Но я не могу этого сделать. Мы не можем этого сделать. Ведь через полтора часа мы должны быть на арене.

– Мне очень жаль, но нам надо идти, – говорю я Мэйси. – Я не могу сделать это в одиночку. Мне нужно, чтобы вы пошли со мной.

– Знаю. Прости. – Она вытирает слезы со щек. – Пошли, пошли.

– Прости, Мэйси. – Голос Джексона тих, хрипл, и в нем звучит боль.

Моя кузина молча кивает. Да и что тут можно сказать?

Иден и Флинт желают нам удачи, когда мы уходим, спотыкаясь от усталости и полученных травм. Выйдя из леса, в котором мы приземлились, мы видим в некотором отдалении громаду стадиона.

Я смотрю на телефон Джексона. У нас есть час двадцать пять минут, чтобы попасть внутрь. Времени на то, чтобы отдохнуть рядом с полем, остается совсем мало, но этого хватит. А только это и имеет значение.

– Идите туда, – говорит Мэйси, показывая на ближайший вход. – Я постараюсь привести людей, чтобы они помогли Флинту, и задействовать Мэриз или кого-то из медсестер. А еще захвачу кровь для Джексона и, как только смогу, приду на стадион.

У меня нет сил ей отвечать, так что я просто киваю и продолжаю брести по снегу. Рука Джексона лежит на моих плечах, так что я могу поддерживать его. Я устала, так устала, и у меня все болит.

Я хочу сесть. Хочу домой. Хочу быть где угодно, только не здесь.

Эй, – говорит Хадсон, и его голос звучит почти так же хрипло, как голос Джексона и мой собственный. Что ж, там, в пещере, он много кричал. – Ты справишься. Надо просто немного пройти, а потом ты сможешь посидеть несколько минут. У вас с Джексоном откроется второе дыхание.

– Наверное, ты хотел сказать четвертое дыхание, – замечаю я, но тут же делаю глубокий вдох и говорю себе, что он прав. Что мы можем это сделать. Но это длится недолго. Я могу сделать все, что угодно, только недолго. Даже притвориться перед самой собой, будто меня не мучает чувство вины из-за гибели Зевьера.

Но когда мы начинаем спускаться с последнего пригорка между лесом и стадионом, Джексон говорит:

– Нам нужно придумать план получше насчет того, что мы будем делать на арене.

Я смотрю на него.

– Не знаю, возможно ли это. Да, мы планировали часто использовать порталы, но ты находишься в плохой форме для таких вещей. Тот портал, в который во время игры попала я, здорово меня измотал.

Он кивает.

– Я пока толком не говорил с тобой о том, что планирую сделать во время Испытания, но я намерен попытаться завершить все за один заход. Нури держала комету почти пять минут. Я подумал, что смогу повторить ее рекорд, и тогда тебе не придется…

– Напрягаться? – подхватываю я, чувствуя, как во мне закипает возмущение.

– Что? – растерянно переспрашивает он.

– Ты не хочешь, чтобы я напрягалась ради своего реального участия в Испытании, хотя его проведения потребовала я сама?

Ого, – чуть слышно произносит Хадсон в моей голове, но сейчас мне не до него.

– Я этого не говорил. – Джексон настороженно смотрит на меня.

– Может, ты этого и не говорил, но хотел сказать, не так ли? Что же, по-твоему, должно произойти на этой арене? Неужели ты думал, что я буду просто сидеть сложа руки, наблюдая за тем, как все будешь делать ты, и подбадривая тебя, как это делают девушки из группы поддержки? Может, мне, по-твоему, следовало захватить помпоны?

Эге! Это должен был сказать я! – жалуется Хадсон, и в голосе его звучит злорадство.

– Это вовсе не то, что я имел в виду. – Джексон явно раздражен.

– А что же тогда ты имел в виду? – Я перестаю ковылять и просто жду.

– Что я имел в виду? – переспрашивает он, и в его тоне звучит еще большая настороженность.

– Вот именно, – отвечаю я. – Если я тебя неправильно поняла, то прошу прощения. Но мне бы хотелось узнать, что ты имел в виду на самом деле.

Он вздыхает и дрожащей рукой ерошит свои волосы.

– Я имел в виду только одно: я пытаюсь заботиться о тебе, Грейс. Я сильнее тебя и могу сделать больше, вот и дай мне возможность сделать больше. Нет ничего дурного в том, что я хочу заботиться о моей девушке.

– Ты хочешь сказать – о твоей человеческой девушке? – уточняю я, вздернув бровь.

– Может, и так. Что в этом дурного? – Он машет рукой. – Что дурного в том, что я хочу заботиться о тебе?

– Ничего, если не считать того, что у тебя это болезнь. И думаю, это симптом еще более серьезной проблемы в наших отношениях.

– Проблемы? – Теперь он раздражен еще больше. – Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что ты считаешь меня слабее себя, и мнишь, будто должен…

– Но ты и впрямь слабее меня! – рычит он, перебив меня. – Это факт.

– Да ну? – Я сбрасываю с плеч его руку, делаю шаг в сторону, и он едва не падает назад. – По-моему, сейчас ты нуждаешься во мне куда больше, чем я в тебе.

Его глаза темнеют.

– Ты насмехаешься над тем, что я измотан после всего, что сделал в той пещере?

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя не заорать на него, хотя мне этого хочется. Потому что Джексон не понимает, что к чему. И я впервые начинаю бояться, что он не может этого понять. И, быть может, никогда не поймет. И что же нам тогда делать?

– Нет, я смеюсь над тобой, потому что ты, похоже, никак не уяснишь, что мы оба должны заботиться друг о друге. – Я отхожу от него на несколько шагов, поскольку сейчас просто не могу находиться рядом. – Что иногда мне бывает нужна помощь…

– Я это знаю…

– О, я знаю, что ты знаешь. Ты здорово умеешь напоминать мне обо всех тех вещах, которые я не могу делать, о том, что я во многих отношениях слабее тебя. – Я делаю паузу, и мой голос срывается. – О том, что для тебя мое мнение ничего не значит.

– Я никогда этого не говорил. – Джексон, слегка пошатываясь, пытается подойти ко мне. – Я же все время спрашиваю тебя о твоем мнении.

– Ты этого не делаешь. Ты сообщаешь мне, что по тому или иному вопросу думаешь ты. Я пытаюсь донести до тебя, что об этом думаю я. А затем ты делаешь то, что хочешь, невзирая на мое мнение. Может, так происходит и не все время, но в восьмидесяти процентах случаев точно. Есть вещи, о которых ты мне не говоришь, потому что боишься, что они встревожат или ранят меня. Ты не слушаешь меня, потому что считаешь, что я чего-то не пойму. Тебе всегда хочется решить проблему за меня, потому что, по твоему мнению, я, как слабый человек, не переживу, если мне придется делать это самой.

– Что дурного в том, что я хочу заботиться о моей девушке? – ворчит он. – Я потерял тебя на четыре месяца. Что дурного в том, что я стараюсь сделать так, чтобы с тобой больше ничего не случилось…

– Ничего ты меня не терял. Если ты забыл, тогда я спасла тебя.

– Едва не погибнув сама, – бросает он, и лицо его искажает мука, руки сжимаются в кулаки. – Ты знаешь, каково мне было тогда? Как я чувствовал себя, стоя в том коридоре, видя, что ты превратилась в камень и стала недосягаемой для меня, и зная, что это произошло потому, что я не смог уберечь тебя? Каково мне было сознавать, что ты чуть не погибла в том подземелье, потому что я по глупости выпил этот чертов чай Лии? Что ты почти на четыре месяца оставалась наедине с моим братом, потому что я не мог добраться до тебя, не мог…

– Спасти меня? – заканчиваю я его мысль. – В этом-то и суть. Ты не обязан спасать меня. Быть может, мы оба обязаны спасать друг друга. Но ты отказываешься дать мне такую возможность. Потому что в твоих глазах я все еще остаюсь слабой человеческой девицей, которая явилась в Кэтмир в ноябре.

– Ты и есть человек. Ты…

– Нет! – Я подхожу к нему вплотную. – Я не человек. Во всяком случае, не только человек. Я горгулья и могу делать кучу всяких классных вещей. Может, я и не могу сотрясать землю, как ты, зато я могла бы обратить тебя в камень, если бы захотела. Я могу летать так же высоко, как и ты. И меня можно сколько угодно бить, а мне будет все нипочем.

– Я знаю, – говорит Джексон.

– Ой ли? Да, ты говоришь, что любишь меня, и я тебе верю. Но мне кажется, что ты меня не уважаешь так, как должен. Не считаешь меня равной себе. Иначе ты бы не отмахнулся от меня, когда я сказала, что, на мой взгляд, нам не стоит ввязываться в схватку с Неубиваемым Зверем.

– Это несправедливо, Грейс. Я по-прежнему придерживаюсь мнения, что, выпусти мы Хадсона на волю, не лишив его магической силы, это стало бы катастрофой…

– Зевьер погиб. Он погиб, и это наша вина! Как нам с этим жить? Как я смогу простить себя за то, что я уступила тебе? Не настояла на том, чтобы ты послушал меня? Не достучалась до тебя?

– Ты учишься понимать то, что уже понимаем мы. Что смерть Зевьера – это трагедия… – Его голос срывается, и он сглатывает. – Но накануне он сам это сказал. Что есть такие вещи, ради которых стоит умереть. Потому что, если Хадсон вырвется на волю, обладая той же силой, что и прежде, куда больше людей пострадает, куда больше людей погибнет. На Зевьере все не закончится. Вот чего ты не понимаешь.

Его слова действуют на меня. Впечатляют меня. Потому что меня не было здесь полтора года назад. Сама я не видела, что творил Хадсон. Не видела того, что заставило Джексона решить, что он должен убить своего брата.

И тут меня осеняет.

Быть может, в этом-то и суть. Быть может, он не может поверить мне потому, что в таком случае ему придется признать, что ему не было нужды убивать брата. Придется признать, что он, возможно, совершил самую ужасную ошибку в своей жизни.

Но мы не можем продолжать это делать. Не можем продолжать изыскивать способы защитить мир от Хадсона, если из-за этого люди погибают или получают увечья.

– Тебе надо поверить мне, – говорю я. – Потому что, если ты мне не поверишь, я не понимаю, как мы сможем все это преодолеть. Мы с тобой сопряжены, и я люблю тебя. Но я не могу всю жизнь бороться за то, чтобы ты верил мне. Чтобы ты верил в меня.

Хадсон затаился в моей голове и ведет себя очень, очень тихо. И я понимаю почему. Часть меня не может поверить, что я говорю это, не может поверить, что я думаю так. Но я не могу жить по-прежнему. И не стану, пока мой партнер не станет моим партнером по-настоящему. Я достойна большего… и Джексон тоже.

– Что все это значит? – спрашивает он, и впервые на его лице отражается паника, отражается отчаяние от собственного бессилия. – О чем ты говоришь?

Часть меня хочет признать правду. Сказать, что я не знаю. Не знаю, о чем говорю. Не знаю, что думаю. Но это стало бы недостойной уверткой, хуже того – проявлением слабости. А я ни за что больше не буду слабой. Ни ради Джексона, ни ради кого-то еще.

– Я говорю, что ты должен идти мне навстречу. Должен обращаться со мной как с равной. Должен прислушиваться ко мне, верить мне, даже когда тебе очень тяжело это делать, потому что именно на это готова я сама, когда речь идет о тебе. Но если ты не можешь на это пойти, не можешь даже сделать такую попытку, то я не знаю, к чему мы придем.

Несколько секунд он молчит, не заверяет меня в вечной любви, не обещает, что сделает все, чего я захочу. И, по правде сказать, я благодарна ему за это. Потому что это означает, что сейчас он и правда пытается прислушаться к тому, что я говорю.

Наконец, когда я уже сама не своя от напряжения, когда проходит больше времени, чем мы можем себе позволить, Джексон прерывает молчание:

– Я постараюсь, Грейс. Конечно же, постараюсь. Но я очень долго был таким, какой я есть, так что тебе придется сделать мне скидку. Я и дальше буду пытаться защитить тебя даже тогда, когда ты не будешь в этом нуждаться, и время от времени тебе придется позволять мне это делать, потому что в этом весь я. И всегда буду таким.

– Знаю, – отвечаю я, чувствуя, что мои усталые глаза наполнились слезами, и наконец прижимаюсь к нему. – Мы оба будем стараться, хорошо? И посмотрим, куда нас это приведет.

Он прижимается лбом к моему лбу.

– Сейчас это приведет нас на стадион, где нам вполне могут задать хорошую трепку.

– Да, возможно, так и будет. Но мы будем вместе. А это уже кое-что.

– Не кое-что. – Он смотрит на меня глазами, которые горят, словно черное солнце. – А вообще все.

Глава 106. Разбивать можно и каменные сердца

Проходит пара минут, прежде чем мы, ковыляя, добираемся до черного входа на стадион, но, когда мы подходим к дверям, украшенным резьбой, из-за ближайшего дерева выскакивает Коул и принимается хлопать в ладоши, преграждая нам путь.

– Чего тебе надо? – рычит Джексон, но в его голосе не звучит прежней силы, и, судя по глазам Коула, он тоже это понял.

– Я просто хотел посмотреть, явишься ли ты сюда вообще, Вега. И вот ты здесь. Не знаю, о чем это говорит: о том, что ты храбр, или о том, что ты самый самонадеянный ублюдок на планете. Только посмотри на себя. – Он смеется. – Мне почти тебя жаль.

Я знаю, что мне не следует задавать ему этот вопрос – он выглядит слишком уж довольным собой, и мне не хочется доставлять ему такое удовольствие. Но я устала и оттого легко заглатываю наживку, слова вырываются у меня сами собой:

– Из-за чего?

Он смотрит мне в глаза, достает из кармана листок бумаги, который явно был разорван в клочья, а потом склеен скотчем, и говорит:

– Из-за этого.

У Джексона округляются глаза, он кричит:

– Нет! – и бросается на Коула. Но откуда ни возьмись появляются приспешники вожака человековолков. Два волка хватают меня, два хватают Джексона, а три остальных встают между ним и Коулом.

– Как же ты самонадеян, Джексон. Ты просто взял и разорвал такую мощную штуку, которая могла быть использована против тебя, и на глазах у всех выбросил обрывки в мусор. – Его улыбка полна злорадства и чего-то еще… да, это зависть. – Ты был так уверен, что все боятся тебя, что никто никогда не посмеет причинить вред ни тебе, ни твоей паре. Помни – ты виноват в этом сам.

И Коул читает какие-то слова, непонятные моему затуманенному рассудку, – слова, которые звучат то ли как заклинание, то ли как стихотворение. Я не знаю, что это, и я так устала, что мне трудно понять… Но когда он заканчивает читать, внутри меня что-то рвется, и это причиняет мне чудовищную, невыносимую боль.

Я кричу от потрясения, у меня подгибаются ноги, я падаю и ударяюсь о землю, чувствуя, что все во мне кричит от непереносимой муки.

Господи, пусть это прекратится! Что бы это ни было, что бы он ни сделал, пусть это прекратится!

Но это не прекращается. Это длится и длится, и вот я уже почти не могу дышать. Почти не могу думать. Почти не могу существовать. Я пытаюсь встать на четвереньки, но я слишком слаба. И мне слишком больно.

Я слышу, как кричит Джексон, и из последних сил поворачиваюсь к нему. Он корчится на земле, подтянув колени к груди, выгнув спину от боли.

– Джекс… – Я протягиваю к нему руку, пытаюсь позвать его, но не могу. Во мне не осталось ничего, ничего. Внутри меня растекается тьма, и я падаю на живот и делаю то единственное, что могу, чтобы дотянуться до него.

Я пытаюсь взяться за узы нашего сопряжения… и истошно кричу опять, поняв, что их нет.

Глава 107. Я никогда об этом не просила

Идет время. Не знаю, сколько его прошло.

Достаточно, чтобы Коул и его садисты-человековолки исчезли.

Достаточно, чтобы по небу начал разливаться рассвет.

Более чем достаточно для того, чтобы я осознала, что моих уз сопряжения больше нет.

Боль наконец-то прошла, и в другом мире, в другое время это, наверное, было бы хорошо. Но здесь, сейчас, мне не хватает этого чувства так сильно, что я не в силах выразить свою тоску.

Мне не хватает этого обжигающего жара.

Не хватает этого жгучего холода.

Не хватает мощи этого ощущения, которое заполняло меня всю.

Потому что без него, без этой боли, без этой муки во мне осталась только пустота.

Зияющая бесконечная пустота.

Я никогда не чувствовала такого прежде, никогда не представляла, что могу чувствовать себя так, как сейчас. Когда погибли мои родители, я оцепенела. Я была в гневе. Я была потеряна. Я горевала.

Но я никогда не чувствовала себя пустой. Никогда не чувствовала себя уничтоженной.

А теперь я пуста, я уничтожена, и я даже не могу заставить себя перестать ощущать безразличие.

Время уходит, секунды превращаются в минуты, которых у меня нет.

Мне надо выйти на арену вместе с Джексоном.

Надо выйти прямо сейчас.

Мы должны сразиться с этой скверной, с Сайрусом и тем злом, которое, словно раковая опухоль, разъедает Круг и все то хорошее, что когда-то могло быть в нем.

Но я не могу даже подняться с земли.

Я смотрю на Джексона и вижу, что он тоже все еще лежит на земле. Но в отличие от меня он не растянулся, а сжался в клубок, обхватив голову руками, как будто пытаясь защититься от очередного удара.

Но больше не будет никаких ударов – все удары уже нанесены. Коул в своей бесконечной злобе смертельно ранил нас, а я даже не подозревала, что все к этому шло.

Что ж, по крайней мере, теперь самое худшее позади. В какую бы темницу меня ни бросили, какие бы ужасные вещи Сайрус ни замышлял, ничто не может быть хуже того, что уже случилось.

По крайней мере, такого я больше не испытаю.

Я делаю глубокий вдох и принимаюсь кашлять, когда снег заполняет мои нос и горло. Я переворачиваюсь на спину, движимая примитивным чувством самосохранения, и остаюсь лежать, потому что у меня нет причин делать что-либо еще.

Приближается восход, окрашивая небо в мириады цветов – это длится минуту или две. А затем его раскалывает молния, гремит гром, и прямо на нас надвигаются самые темные тучи, которые мне когда-либо доводилось видеть.

– Грейс, – зовет меня Джексон, и голос его хрипл от боли и утраты.

– Да.

– Ты не можешь пойти туда, – сипит он.

– Куда?

– На арену. Ты не можешь явиться туда без меня.

– Я знаю.

Он поворачивается на бок, протягивает ко мне руку, и я думаю о том, чтобы взять ее. Хочу взять ее. Но до него слишком далеко, к тому же это все равно не будет иметь значения. Соприкосновение пальцев не вернет нам того, что мы потеряли.

– Я серьезно, Грейс. Если ты пойдешь туда, они убьют тебя. Или, хуже того, увезут тебя в Лондон и будут медленно уничтожать.

Глупый мальчик, как он не понимает, что я уже уничтожена? Разбита на такое множество осколков, что их невозможно склеить.

Мои родители мертвы.

Моя память утрачена.

Моих уз сопряжения больше нет.

Так ради чего мне бороться?