Искушение Вульф Трейси

Глава 108. Помпоны и помпадуры

– Грейс! Грейс! Ты меня слышишь? Черт возьми, Грейс, ты меня слышишь? Не делай этого. Не смей. Не смей, черт возьми. Вставай! Черт возьми, Грейс, я же сказал тебе встать!

– Замолчи. – Я не знаю, с кем говорю, а знаю только, что в моей голове звучит какой-то голос и не желает уходить. Не желает оставить меня в покое. Мне хочется одного – спать, а он все говорит, говорит и говорит:

– О Грейс, вот ты где! Грейс, пожалуйста. Вернись, вернись. Пожалуйста, не превращайся в камень. Грейс? Грейс? Ей-богу, Грейс, если ты не проснешься прямо сейчас, я…

– Что? – говорю я, взбешенная донельзя и готовая оторвать голову тому, кто так досаждает мне.

– Вставай! Ты должна встать со снега. Тебе надо выйти на арену. Давай!

Я с трудом открываю один глаз и вижу, что он смотрит на меня своими невероятно голубыми глазами.

– Тьфу, Хадсон. Мне следовало догадаться, что это был ты. Уходи.

– Не уйду. – В его голосе снова звучит отчетливый британский акцент и слышится возмущение. – Я спасаю тебя.

– А что, если я не хочу, чтобы меня кто-то спасал?

– С каких это пор меня вдруг стало интересовать, чего хочешь ты?

– Это ты верно подметил.

– Верно вообще все, что я тебе говорю, – огрызается он. – Просто обычно ты слишком занята ненавистью ко мне, чтобы прислушиваться к моим словам.

– Я и сейчас слишком занята ненавистью, чтобы прислушиваться к твоим словам. – Но я все же заставляю себя сесть.

– Ладно. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но ты должна поднять свой зад с этого снега и выйти на арену, пока еще не поздно.

– У меня больше нет пары, – говорю я ему.

Он делает долгий выдох.

– Я знаю, что узы твоего сопряжения с Джексоном разорвались.

– Если под этим ты подразумеваешь, что их разорвал этот гребаный Коул, то да, так оно и есть.

Несколько долгих секунд он смотрит на меня, затем вздыхает и садится на снег рядом, одетый в черные брюки «Армани» и темно-красную рубашку.

– Почему ты так хорошо выглядишь? – спрашиваю я, крайне раздраженная видом его неуместно смазливого лица.

– В каком смысле? – Он поднимает бровь.

Я всплескиваю руками.

– Идет мокрый снег с дождем. Почему же ты не вымок? Почему ты выглядишь так, будто ты только что сошел с подиума?

– Может быть, потому, что сейчас я не валяюсь на снегу, жалея себя? – спрашивает он.

– Ты идиот. – Я морщусь. – Но ты же и сам это знаешь, не так ли?

– Такой уж у меня дар.

– Скорее, не дар, а проклятие.

– Любой дар – это в том или ином смысле проклятие, ты не находишь? Иначе как бы мы оказались здесь? – отзывается он.

Я поворачиваю голову, чтобы лучше видеть его лицо, одновременно пытаясь понять, что он имеет в виду. Но даже минуту спустя ничего не приходит на ум. В его голубых глазах пляшут зеленые искры.

– Ты смотришь на меня как-то странно, – говорит он, вопросительно склонив голову набок.

– Пытаюсь понять, имел ли ты это в виду в экзистенциальном смысле или…

– Нет, не в экзистенциальном, – рявкает он. – Я имею в виду – почему еще мы с тобой могли оказаться здесь, на этом гребаном снегу, в то время, когда ты должна быть на арене?

– Я тебе уже сказала – у меня нет пары.

– Ну и плевать.

– Как это? – недоумеваю я. – Я не могу участвовать в Испытании, не имея пары.

– Можешь, еще как. Нет закона, который гласил бы, что ты обязана брать с собой на арену свою пару.

– Да, но я не смогу держать мяч дольше, чем тридцать секунд, и что же мне делать, если некому будет бросить его?

– Ты сообразительная девушка, – отвечает он. – Ты придумаешь что-нибудь.

– Как это похоже на тебя.

Он вздыхает, затем поправляет мою куртку, разглаживает воротник, рукава. Я жду, чтобы он что-то сказал, но он ничего не говорит. Он просто сидит на снегу с таким видом, будто ожидает каких-то слов от меня.

Обычно мне удается его обыграть, но я замерзла и промокла и чувствую в себе пустоту и много другого, хотя и не могу сказать, чего именно, – и мне совсем не хочется играть с ним в эту игру. Особенно когда он смотрит на меня с этим своим неуместно смазливым лицом.

– А что мне, по-твоему, делать? – взрываюсь я. – Просто явиться туда и бросать мяч, пока Коул не выпустит мне кишки?

– Ты Грейс Фостер, единственная горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет. Иди и делай все, что хочешь… если при этом ты размажешь Коула по арене.

– Но что именно мне делать? Превратить его в камень? – язвительно вопрошаю я.

– А почему бы и нет? А затем разбей его вдребезги кувалдой. Уверяю тебя, что от этого мир станет только лучше.

– Я не могу этого сделать.

– Вот это я и пытаюсь тебе сказать, Грейс. Ты можешь сделать все, что захочешь. Кто спас Джексона от Лии? Кто выиграл турнир Лударес для своей команды? Кто догадался, что представляет собой Неубиваемый Зверь? Кто перенаправил столько магической силы из северного сияния, что хватило бы на то, чтобы осветить весь Нью-Йорк, и доставил всех своих друзей домой? Это была ты, Грейс. Все это сделала ты.

Тебе не надо быть драконом. Не надо быть вампиром. И уж тем более человековолком. Тебе надо просто встать, явиться на арену и быть той девушкой-горгульей, которую мы все знаем и любим.

– Это тяжело. – Я позволяю себе еще немного поныть.

– Да, – соглашается он, вставая. – Так оно и есть. Но жизнь вообще тяжелая штука. Так что либо выходи на арену и делай то, что должна, либо сойди с аттракциона.

– Я пыталась, если ты помнишь. – Я встаю на ноги. – Но ты не давал мне сойти.

– Твоя правда, не давал. Не хотелось, чтобы ты впустую тратила свою жизнь – ведь ты самая сексуальная девушка-горгулья, которая ходила по земле за последнюю тысячу лет.

– Я единственная девушка-горгулья, которая ходила по земле за последнюю тысячу лет.

Он лукаво смотрит на меня.

– Это точно. И что же ты собираешься с этим делать?

Я вздыхаю.

– Выйти на арену и быть здорово битой, но в конечном итоге победить и засунуть раскаленный мяч в мерзкую глотку Коула.

– Звучит неплохо, – соглашается он.

– Спасибо, – говорю ему я, потому что, если бы не он, я бы и сейчас продолжала лежать на снегу, желая обратиться в камень навсегда.

– Всегда пожалуйста. – Он улыбается хитрой улыбкой. – Девушка-горгулья.

– Если ты назовешь меня так еще раз, я выпущу тебе кишки.

– Сначала тебе придется поймать меня, – отвечает он.

– Ты живешь в моей голове, так что это было бы нетрудно, – парирую я. – К тому же я бы поймала тебя, даже если бы это было не так.

– Да ну? – Теперь поднимаются уже обе его брови. – Каким образом?

– Таким, что я же горгулья. И пусть им не приходилось иметь дело с такими, как я, тысячу лет, но сейчас этому пришел конец.

Глава 109. Куда деваются разорванные узы?[28]

Прежде чем уйти, я наклоняюсь к Джексону. Выглядит он скверно, впрочем, наверняка то же самое можно сейчас сказать и обо мне.

Но поскольку в его голове не обитает любящий командовать парень из Британии, он по-прежнему лежит на снегу, сжавшись в комок, словно для того, чтобы защититься от очередного удара, который судьба решит ему нанести.

Мне знакомо это чувство.

– Джексон? – тихо зову я, но он не отвечает. Более того, он даже не открывает глаз, чтобы просто посмотреть на меня, что так не похоже на него, – и это беспокоит меня даже больше, чем его неподвижность. Разумеется, он очень измотан – ведь измотанной чувствую себя и я, а я не сделала и половины того, что минувшей ночью сделал он. И нельзя забывать, что силы из него высасывал еще и Хадсон.

Полная решимости удостовериться, что он в порядке, прежде чем я куда-то пойду или начну что-то делать, я глажу его плечо и несколько раз зову его по имени. В конце концов, он открывает глаза, и я вижу пустоту внутри его – такую же пустоту, которую чувствую в себе теперь и я.

Однако он улыбается мне, когда я беру его руку в свою.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он ничего не говорит, и я спрашиваю снова, продев руку ему под мышки, чтобы он смог сесть.

– Да. А ты?

Как только он произносит эти слова, я понимаю его нежелание отвечать. Потому что на этот вопрос есть только один правдивый ответ, и этот ответ начинается со слов: «Вряд ли я когда-нибудь буду в порядке».

Но поскольку мы не можем этого сказать, во всяком случае, теперь, когда нам еще столько нужно сделать, прежде чем мы сможем отдохнуть, я делаю то же, что и Джексон, и отвечаю:

– Да.

Его грустная улыбка ясно говорит: он понимает, что я делаю. Он берет меня за руку и сжимает ее.

– Прости меня, – шепчет он. – Мне так жаль. Это моя вина.

– Нет, – говорю я. – Ты не виноват.

– Но, Грейс, я выбросил то заклинание, не подумав о том, что кто-то может его найти…

– Все равно в этом виноват не ты, – перебиваю его я. – Если кто-то и виноват, то это Коул. А может быть, твой отец. Я не знаю кто, но сейчас не время думать об этом, ведь это ничего не решит, раз мне надо…

– Не ходи туда, – говорит он, сжав мое предплечье. – Ты не можешь участвовать в этой игре в одиночку. Ты проиграешь.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но я должна пойти. Другого выбора нет.

– Есть, – возражает он. – Выбор есть всегда. Ты можешь отказаться…

– И что тогда? Жить в качестве узницы в темнице твоих родителей?

– Лучше стать узницей, чем умереть, – отвечает он. – Если ты умрешь, я уже не смогу тебя отыскать.

– Ты и так не сможешь меня отыскать. Я уверена, что твои родители позаботятся, чтобы так оно и было. – Я подаюсь вперед, кладу ладонь на его щеку и глажу пальцами шрам, который он прежде так ненавидел, но с которым наконец примирился.

– Ты не можешь этого знать. – В его голосе звучит отчаяние. – Ты не можешь знать, что принесет будущее.

– Ты тоже. – Я убираю волосы с его лица. – Не беспокойся, – пытаюсь успокоить его я. – Я справлюсь.

– Грейс… – Он пытается встать, но он слишком слаб. После того как на нем так долго паразитировал Хадсон, после того как он разгромил охранников Круга и сразился с Неубиваемым Зверем, у него совсем не осталось сил.

– Все в порядке, – говорю ему я, прислонив его к опоясывающей стадион каменной стене, чтобы, ожидая, он мог смотреть на лес. – Отдохни. Скоро придет Мэйси и принесет тебе крови. Она ушла, чтобы привести помощь Флинту и Иден. Но она вернется так быстро, как только сможет.

– Мне не нужна помощь Мэйси, – возражает он и снова пытается встать. И у него снова ничего не выходит.

Это только злит его.

Он ругается, в бессильной досаде колотит каблуками по земле – с ним случается нечто, близкое к истерике, чего за ним, моим сильным, гордым бойфрендом, прежде не водилось. Но в конечном итоге он приваливается к стене, закрывает глаза и от боли и утомления на его всегда таком гладком лице проступают морщины.

Когда он наконец открывает глаза, я вижу, что он старается сдержать слезы, и в моем горле снова застревает болезненный ком.

– Как же мне хочется иметь достаточно сил, чтобы пойти туда с тобой, – шепчет он.

– Знаю, – отвечаю я, потому что так оно и есть. Пусть мы и не сопряжены, если бы Джексон мог сейчас пойти вместе со мной, он бы это сделал.

Но я знаю также, что время уже на исходе. Хотя Хадсон и старается вести себя уважительно, я чувствую его нетерпение, чувствую, как оно подталкивает, торопит меня. Хадсон хочет, чтобы я забыла про Джексона и целиком сосредоточилась на деле, которое меня ждет.

Но я не могу этого сделать. Не могу просто так оставить Джексона, если это последний раз, когда я его вижу. И я накрываю ладонями его щеки, зарываюсь пальцами в его чересчур длинные волосы, как делала это столько раз. И покрываю поцелуями его глаза, его расчерченную шрамом щеку, его губы, все еще плотно сжатые от боли.

– Я люблю тебя, – говорю я и по привычке тянусь к нему, пытаясь нащупать узы сопряжения. Но их нет. Ничего нет.

Боже, какая же это боль!

– Я тоже тебя люблю, – отвечает он, и по страданию, написанному на его лице, я вижу, что он тоже чувствует отсутствие этих уз. – Даже без уз сопряжения.

Он обнимает меня, притягивает к себе, и, хотя это и тяжело, это меня утешает. Я утыкаюсь лицом в изгиб между его плечом и шеей и вдыхаю его запах. Чем бы ни закончилось это Испытание, я хочу запомнить этот запах – и этот момент – запомнить навсегда.

Со стадиона доносится звук горнов – слишком, слишком скоро. Это предупредительный сигнал, напоминающий о том, что через десять минут должна начаться игра – я помню это со времени турнира.

– Мне надо идти, – говорю я Джексону. Моему Джексону.

– Знаю. – Он медленно, неохотно отпускает меня. – Будь осторожна, Грейс. Пожалуйста, будь осторожна.

– Я постараюсь. – Я улыбаюсь, потому что мое сердце опять разрывает тоска. – Но иногда от осторожности бывает мало толку, – нарочно повторяю я те самые слова, которые совсем недавно, когда мы занимались поиском данных, сказали мне он и Флинт.

Я встаю на ноги, немного пошатываясь. Джексон пытается поддержать меня, но я с улыбкой отхожу в сторону. Сейчас он ничем не может мне помочь. Я должна сделать это сама.

– До скорого, – говорю я.

– До скорого, – отзывается он, и на лице его ясно читается страх.

Я могла бы еще столько всего сказать – когда речь идет о Джексоне, мне всегда есть, что сказать, – но у меня осталось слишком мало времени. А потому я просто улыбаюсь ему в последний раз и поворачиваюсь к стадиону.

Глава 110. Во-от и Хадсон

Идти до стадиона недалеко, но, когда я захожу внутрь, до игрового поля мне надо еще спуститься по длинному проходу. Хадсон все время торопит меня, хотя я и без того спешу изо всех сил. Что нелегко, поскольку все у меня болит, когда я пускаюсь бежать.

И даже когда я просто дышу.

Наверное, именно поэтому я спохватываюсь, только пройдя полпути.

– Подожди, – говорю я Хадсону, остановившись.

– У тебя нет времени, Грейс! – Он бросает на меня нетерпеливый взгляд. – Тебе надо выйти на поле.

– Думаю, я не могу позволить себе выйти на поле, пока не сделаю это, так что им придется немного подождать, хотят они того или нет.

Я расстегиваю молнию на кармашке своего рюкзака и достаю мешочек на затяжном шнурке, который спрятала там. Я знаю, что было рискованно брать эти предметы с собой в пещеру Неубиваемого Зверя, но я боялась получить травму. И мне хотелось, чтобы в таком случае остальные все же сумели выпустить Хадсона из моей головы.

Я не хотела, чтобы он умер вместе со мной.

Однако в той пещере погибла не я, а Зевьер. И я буду помнить его и сожалеть о его гибели всю оставшуюся жизнь – какой бы долгой или короткой она ни была. Но я не стану ввязываться в еще одно опасное дело, дело, которое может закончиться моей смертью, пока не позабочусь обо всех, о ком могу. И другого времени для этого у меня нет. Я должна сделать это сейчас.

Я открываю мешочек и один за другим достаю из него четыре магических предмета.

Глаза Хадсона округляются, когда до него доходит, что я хочу сделать.

– Ты не можешь сделать это сейчас, – говорит он и пятится с такой поспешностью, что, наверное, споткнулся бы, если бы находился в своем собственном теле. – Есть более важные и срочные вещи, которые тебе необходимо…

– Я могу умереть. – Эти три слова заставляют его замолчать, хотя в его глазах застыла мольба. Он просит меня не продолжать. Не говорить того, что, как мы оба знаем, я собираюсь сказать.

Но я не могу выполнить его просьбу – ведь на кону стоит слишком многое.

– Можно шутить о том, чтобы воткнуть мяч в глотку Коула, – продолжаю я, – но мы оба знаем, что сегодня все может пойти не так, совсем, совсем не так. А значит, другого времени для того, чтобы сделать это, у меня может не быть. Никогда. Я знаю, что надо делать – мне объяснила Кровопускательница, – но ты не мог бы мне помочь? Постараться проследить, чтобы я не запорола дело?

– Сейчас тебе надо думать совсем о другом, Грейс. Ты должна сосредоточиться. К тому же, если я останусь в твоей голове, возможно, я сумею тебе помочь. Возможно, я смогу…

– Умереть вместе со мной, – подхватываю я и качаю головой. – Я знаю, что ты любишь делать все по-своему, но этот вопрос я решу сама. Так или иначе, я выдворю тебя из моей головы, так что тебе остается либо помочь мне в этом, либо стать первым привидением, которое будет бродить по коридорам Кэтмира.

Я пожимаю плечами.

– Выбор за тобой.

– Во-первых, я стал бы отнюдь не первым привидением, обитающим в Кэтмире, а во-вторых, привидениями становятся не так.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Я уже бывал мертвым… – Он делает паузу. – Ну, вроде того.

– Вроде того? – Для меня это новость. – Что это значит?

– Я тебе расскажу после того, как ты надерешь задницу Коулу, – отвечает он со своей фирменной самодовольной ухмылкой. – Так что смотри, не оплошай.

– В моих планах этого нет, – говорю я, – но сам знаешь, дерьмо случается.

– Это точно, – соглашается он, и лицо его делается задумчивым, в глазах появляется грусть.

Надо думать, такой вид он напускает на себя, когда хочет о чем-то попросить, но я не поддамся – ставки слишком высоки.

А потому вместо того, чтобы смотреть на него, я сажусь на корточки и раскладываю четыре предмета так, как мне говорила Кровопускательница, – кровяной камень на севере, драконья кость на юге, верхний клык человековолка на западе и атаме ведьмака на востоке, так что они образуют круг, в котором могут поместиться двое.

Поняв, что я не передумаю, Хадсон продолжает наблюдать за мной. Но всякий раз, когда я поднимаю на него глаза, его взгляд остается непроницаем.

Закончив раскладывать предметы, я зажигаю специальную свечу, которую как раз для такого случая дала мне Мэйси, и ставлю снаружи круга.

Я не ведьма, во мне нет ни капли той магической силы, которая есть у Мэйси. Но эти четыре предмета волшебные, они сами по себе обладают достаточной магической силой для того, чтобы у меня все получилось.

Я не до конца верю в успех, но, так или иначе, скоро станет ясно, сработает ли этот способ.

Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох, затем вхожу в круг – и сразу же понимаю, о чем толковала Кровопускательница. Я чувствую – что-то происходит. Воздух заполняется электричеством, по телу бегут мурашки, кожу начинает покалывать. Я чувствую стеснение в груди, мне становится трудно дышать, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

– Выйди из круга, Грейс! – кричит Хадсон, и в голосе его звучит паника.

Но уже поздно. Я никуда не пойду – я не могу идти. Электричество, пронизывающее воздух вокруг меня, становится сильнее, и земля под моими ногами начинает вибрировать.

В толпе слышатся крики, и тут я понимаю, что все это чувствую не я одна. Земля под стадионом дрожит.

Испугавшись, я начинаю пятиться и едва не выхожу из круга, как меня и просил Хадсон, но электричество держит меня, не дает мне сбежать. Оно бьет меня и заталкивает внутрь.

Не стану врать, мне немного страшно. Я никогда не чувствовала ничего подобного – даже тогда, в подземелье, когда Лия вызвала черный удушливый дым, который едва не убил Джексона и меня.

Но сейчас у меня нет времени беспокоиться из-за своих чувств – колени подгибаются, земля уже не просто дрожит, а ходит ходуном, и я раскидываю руки в попытке удержать равновесие.

– Джексон! – зову я, но не получаю ответа. И, тем не менее, я оборачиваюсь, уверенная, что он каким-то образом все-таки сумел добраться сюда – потому что больше я не знаю никого, кто мог бы заставить землю так трястись.

Но проход за моей спиной пуст.

Кроме меня, тут никого нет.

Звучит еще один звонок – до начала игры осталось пять минут, – и я понимаю, что нельзя терять время. Сейчас или никогда. Я опускаю взгляд, смотрю на круг – и потрясенно втягиваю в себя воздух, потому что четыре предмета больше не лежат на полу: они парят на высоте примерно в три фута. И не только парят, но и светятся и к тому же вибрируют так сильно, что вместе с ними вибрирует сам воздух.

Земля сотрясается еще более неистово, и я жду, что сейчас что-то произойдет, жду, что рядом со мной вдруг покажется Хадсон. Но я все еще чувствую его в моей голове, он даже сейчас продолжает твердить, чтобы я прекратила это безумие, пока не поздно.

Но он определенно отстал от жизни – сама я еще две минуты назад поняла, что поезд уже ушел.

Кровопускательница сказала мне, что, когда придет время, я сама пойму, что надо делать, но пока что я этого не поняла. Мне ясно только одно: если на меня в ближайшее время не снизойдет какое-нибудь мистическое озарение, то от этой тряски рассыплется весь стадион – и похоронит под собой и Хадсона, и меня.

Теперь магические предметы кружатся вокруг меня, словно некий сверхъестественный обруч. Я опять ломаю голову, пытаясь сообразить, что надо делать, но ничего не могу придумать.

Во всяком случае, до тех пор, пока кровяной камень наконец не останавливается прямо передо мной, светясь все ярче и ярче. Рубиново-красные лучи режут все вокруг на алые ленты, одновременно прекрасные и внушающие ужас. Камень парит так близко, что я могу коснуться его, могу сжать его в кулаке, сохранить.

Кровопускательница была права: сейчас я точно знаю, что надо делать.

Протянув руку, я хватаю камень и сжимаю его в руке. Но его грани оказываются куда острее, чем мне казалось, и, едва мои пальцы касаются его, он глубоко врезается в кожу в центре ладони.

Я вскрикиваю и с болью и страхом смотрю на кровь, вытекающую из пореза. Должно быть, я ошиблась и все испортила. И мне совершенно невдомек, как это можно исправить.

Решив, что лучше всего вернуть кровяной камень в круг вертящихся вокруг меня предметов, я начинаю разжимать ладонь. Но прежде чем я успеваю выпустить камень, остальные три предмета начинают вращаться быстрее, пока не сливаются воедино.

– Грейс! – кричит Хадсон и тянется ко мне, несмотря на то, что он по-прежнему только в моем сознании. – Держись, Грейс! Не отпускай.

Я стараюсь, правда, стараюсь, но я понятия не имею, за что должна держаться в мире, который словно обезумел. Земля под ногами неистово качается, волосы и одежду треплет ветер, а молния обжигает все нервные окончания.

Я захвачена вихрем, который сотворила сама, и я не представляю, что мне нужно сделать, чтобы остановить его. Все это время я продолжаю держать в руке кровяной камень, и его странно острые грани врезаются в ладонь. Капли моей крови тоже втягиваются в вихрь, и, возможно, это – самая жуткая часть действа.

Я хочу отпустить камень, но голос внутри меня – голос Неубиваемого Зверя или чего-то еще более древнего, точно я не знаю – твердит, что надо подержать его еще какое-то время. И я держу его, хотя мир вокруг меня сошел с ума.

А затем так же внезапно, как все началось, кровяной камень вдруг раскалывается в моей руке пополам, и все прекращается. Ветер, землетрясение, электричество, вращающиеся магические предметы – все это разом исчезает.

И я чувствую внутри толчок – но это не похоже на то, что я ощущала, когда порвались узы сопряжения с Джексоном. На этот раз сердце не рвется в клочья – наоборот, что-то встает на место.

Несколько секунд я стою, застыв, я не могу ни двигаться, ни дышать, ни даже думать. Но затем понимаю, что все закончилось, действительно закончилось, и закрываю глаза. Я роняю кровяной камень на пол и дышу, просто дышу. До меня наконец доходит – то, что я чувствую сейчас, это пустота, потому что Хадсон исчез.

Глава 111. Кое-что новенькое по части опьянения властью

В моей голове больше не звучит его голос, полный сарказма, больше не чувствуется его настороженность – там остались только мои собственные мысли и воспоминания.

Хадсона там больше нет.

Я поворачиваюсь, кричу:

– Хадсон… – И замираю, потому что вот он, он стоит здесь, передо мной.

Все те же брюки «Армани» и темно-красная шелковая рубашка.

Все те же короткие волосы.

Все те же блестящие голубые глаза.

Только улыбка его изменилась – вместо саркастической она стала нерешительной и почти незаметной.

О, и его запах. Мне незнаком его запах. Как этот парень месяцами жил в моей голове, а я и понятия не имела, что от него пахнет вот так?

Пахнет имбирем, сандаловым деревом, теплой амброй… и уверенностью в себе. От него исходит аромат уверенности в себе.

– Привет, Грейс. – Он машет мне рукой.

– Хадсон. Ты… – Я замолкаю, не зная, что мне сказать ему теперь, когда он стоит передо мной, теперь, когда я вижу его вживую.

– Послушай меня, Грейс. Времени уже нет. – Он оборачивается и смотрит на стадион, на котором уже затихли крики. Король пытается успокоить всех и объявляет в громкоговоритель, что Испытание начнется через две минуты… если Грейс Фостер явится на арену.

– Мне надо идти, – отвечаю я Хадсону, потому что нетерпение, которое все это время звучало в его голосе, в полной мере передалось и мне.

– Знаю. Поэтому ты и должна послушать меня. Я оставил всю мою магическую силу внутри тебя, так что…

– Ты оставил свою магическую силу внутри меня? Почему? А как мне избавиться от нее?

– Потом я приму ее обратно, я просто на время одалживаю ее тебе. Ты проводник, помнишь? Ты проводишь магическую силу, направляешь ее, и я отдал тебе свою, чтобы ты направила ее, куда надо.

– Одалживаешь ее мне? – Я смотрю на него так, будто у него выросла вторая голова. – Что это значит?

Он ухмыляется, но в глазах его читается нежность, понять которую я не могу.

– Это значит, что сейчас я смертен.