Редкая птица Катериничев Петр

Глава 11

То, что я дебил, — в доказательствах теперь не нуждается. И можно жаловаться на трудное детство, недостаток витаминов, мокрые штаны и скользкие подоконники… Ума это, увы, уже не прибавит. Особенно в моем возрасте.

Аналитик недоделанный… Я почему-то решил, что события начались с появлением амбала на пляже. Понятно, эмоциональная встряска. Но потом-то голову мою мог посетить такой простецкий вопрос, что примитивно сформулировал Ларсен:

«Тебе у дома или на набережной моря показалось мало?»

Володя-Ларсен ждет ответа. Правдивого. А я врать и не собираюсь, — судя по всему, от того, как отвечу, зависит моя жизнь. Для кого-то, может, и пустячок, а для меня «агхиважно»!

Задумавшись, краем глаза наблюдаю, как дедок манипулирует моими ампулками.

Похоже, он решил, что там морфий. Взбивает содержимое и… ловко обламывает кончик. Я успел зажмуриться и задержать дыхание полусекундой раньше.

В ампулке — сжиженный газ, стенки — из особого стекла и только потому не лопаются. За секунду газ испаряется полностью и заполняет собой помещение.

Комнатка небольшая, так что концентрация достаточная. Отсчитываю десять секунд.

Еще пять — контрольных. После этого газ распадается или аннигилируется — это уже не моя епархия. Главное, становится безвреден.

Выдыхаю, открываю глаза… И понимаю, чего я ждал пятнадцать долгих секунд, — стука упавшего тела. Трое боссов за столом уронили головы на руки, а Хасан — стоит в трех шагах от меня, закрыв глаза. Он успел уловить мою реакцию («редкого таланта мужчина, особенно в своем роде») и повторить ее. Сейчас он стоит, весь обратившись в слух, как пишут в романах.

Легонько вытягиваю нож из-под штанины, стараясь нешуметь. Движение пустяшное, но Хасан услышал. Открыл глаза. Бросил мгновенный взгляд на стол. То, что боссы не мертвы, а лишь усыплены, — вряд ли меня оправдает. Хасан улыбается, взгляд его стекленеет…

Бросаю нож — чтобы выиграть время, выхватываю второй из-за спины, передвигаюсь к стене. Хасан уходит от броска артистично-легким наклоном, слегка перемещается ближе ко мне, мягко, как кот на задних лапах. Двумя пальцами правой руки перебирает снятый с пояса нож: вверх — вниз, вверх — вниз…

Шансов у меня против него — один из ста. Но упускать этот один я не собираюсь. Внимательно контролируя его ноги, замахиваюсь, словно для броска, и с силой втыкаю нож в электропроводку…

Вспышка — и темнота. Полная.

Успеваю сделать шаг в сторону — страшный удар в плечо, падаю и чувствую летящее на меня упругое тело. Перекатываюсь, роняю правую руку резко вниз и крепко сжимаю холодную сталь стилета. Прыжок, противник летит на меня, и я вслепую бросаю кулак вперед. Тело сшибает меня навзничь, отточенное лезвие ножа скользит от плеча к груди, разрезая кожу, по телу пробегает судорога… Кончено.

Хасан мертв.

Вытягиваю стилет, на ощупь вытираю и разжимаю кулак, — жало послушно скользит в рукав.

Чиркаю зажигалкой и осматриваюсь в слабом свете. Тело Хасана лежит рядом, голова — в луже крови, повернута набок… Покойник словно смотрит на меня мутным зрачком…

Живот сводит судорога, и меня выворачивает. Кое-как встаю и на ощупь двигаюсь к столу. На секунду чиркаю кремнем, беру со стола бутылку водки и в темноте начинаю тщательно отмывать палец за пальцем… Одна рука, вторая…

Прямо из горлышка плескаю на порезанное плечо — обжигает огнем. Рэмбо подобную рану, помнится, портняжьей иголочкой зашивал и суровой ниточкой.

Снова запаливаю огонек, беру со стола коньяк и жадно прикладываюсь. Пью, пока бутылка заметно не полегчала. Но становится лучше. Закуриваю.

Коньяк подкатил тут же. Жадно курю, рука чуть подрагивает, и преследует искушение снова взять бутылочку, но за горлышко, и настучать как следует ребятам по затылкам. Ладно, проехали. Больше одной истерики за ночь много даже для прыщавой институтки. А я свою одну уже отработал — на квартире у Леночки.

Леночка… Вот с кем следует немедля поговорить. Если еще не поздно.

Да и мне здесь рассиживаться — ни к чему. Чайку попили, коньяку пригубили, спасибо этому дому. Так сказать, за приют и ласку. Впрочем, зла я на этих ребят не держу — работа у них такая. Меня сейчас больше интересуют другие. Которых я не знаю, но которые так хорошо знают меня.

Как там говаривал товарищ Штирлиц? «Важно знать, как войти в разговор, но еще важнее, как из него выйти. Запоминается последняя фраза».

Хорошо, что в эту комнатушку без приглашения не входят. Но и покинуть ее без разрешения, надо полагать, тоже не просто. А именно это мне и предстоит сделать. И сочинить последнюю фразу. Чтоб запомнилась.

Снаряжение снова на мне. Даже бестолковые «пээмы» рассовал по карманам куртки. Ампулки бережно собираю при свете пламени и кладу их в карман с суеверным уважением. Надо бы заныкать поудобнее, на похожий случай. Свой «дакский меч» тоже возвращаю в «сбрую». Как сувенир. Поскольку пользы пока от него, как от девственника в первую брачную ночь.

«Ю-а ин зе ами нау…» Ты снова в армии. Прибайкальский военный округ к войне готов! Последний штрих: подхватываю полегчавшую бутылочку и допиваю коньяк. Ни капли спиртного противнику! Ни пучка овса! Был бы мост — обязательно взорвал!

Забираю со стола конфискованный еще при входе «Калашников» — полновесный, без дураков. Передергиваю затвор. Опускаю вниз предохранитель.

Дверь двойная. Первую открываю на себя — тяжелая, с прокладкой стального листа. Вторая попроще. Выбиваю ногой и шагаю в освещенный проем.

— На-пол!

Трое охранников и девчушка-секретутка укладываются на палас. Направленный на них ствол придает резвости, а тишина и темень в комнате боссов — уверенности в том, что я не задумаюсь пустить автомат в дело. Осторожно обхожу лежащих по периметру комнаты.

— Мусора у входа оборзели в натуре… — Коротко стриженный «кожаный мальчик» открывает дверь в коридор, не договорив, резко вскидывает укороченный «акаэм»… Моя очередь перерубает его пополам, «кожаный» тяжело падает навзничь.

— Лежать! — кричу я и не узнаю собственного голоса. Провожу очередью над головами приникших к полу охранников, стреляю вдоль коридора и — вперед!

Комнатуха-кабинет тоже без окон, но дежурящие в машине служивые характерный стрекот «Калашникова», думаю, расслышали. У меня — минута от силы.

Очередь вдоль лестницы, и — вниз. Знакомый коридорчик: никого. Последний поворот. Еще очередь, не высовываясь. Выскакиваю. Пусто. Развороченная дверь закрыта на засов и для верности приперта палкой. Распахиваю, во дворике — никого. Бросаю автомат и мчусь в конец дворика, к мусорным бакам. Падаю ничком.

Вытягиваю из-за пояса «узи». Замираю.

Вовремя. Двое служивых появляются с автоматами наизготовку и попеременно движутся к двери, прикрывая друг друга. Дверь — на прицел, но не входят. Ждут подкрепления. Так: в машине было четверо, двое у главного входа, двое здесь.

Все. И главное, им сейчас не до меня.

Тенью выскальзываю из дворика, на секунду замираю. Тихо. Пока. Пересекаю улицу — и бегом к оставленному милицейскому «уазику». К-удивлению, он на месте.

Открываю дверцу. Леночка мирно почивает в той же позе, в какой я ее покинул.

Надеваю форменную фуражку, прокатываю по улице и сворачиваю к морю. Щелкаю тумблером рации:

— Я «четвертый», вызываю все свободные машины. В «Трех картах» началась разборка. Контролируем оба входа. Нуждаемся в подкреплении…

Так, ребята доложились, и, видно, не в первый раз, сейчас здесь будет от ментов густо. А я похож на дезертира, трусливо драпающего с места схватки. К морю. С девушкой.

Машину оставляю на тихой зеленой улочке у самого моря. Надеюсь, ее не обнаружат до утра. А сам с девушкой на руках спускаюсь к пляжу.

Невдалеке пансионат. Леночку бережно укладываю на песочек и отправляюсь к стоящим на берегу сборным щитовым домикам, окруженным сетчатым заборчиком.

Символические ворота украшает надпись: «Лазурный берег». То, что я ищу, находится рядом с первым же домиком. Средство передвижения. В данном случае — допотопный мотоцикл «восход», прикованный цепью к стояку турника. Судя по всему, кто-то из местных ловеласов приехал «забомбить» скучающую приезжую шлюшку.

Надеюсь, ему не отказали и помех не будет.

Вот блин! Стая полубродячих собачонок выскочила откуда-то из-под соседнего домика и залилась разноголосым лаем.

— Мя-я-а-а, — проорал я самозабвенно, надеясь обмануть не собак, а обитателей домиков:

— Мя-я-а-а!..

Цепь я попросту перерубил своим жуткого вида ножом. Собаки тявкали вовсю.

Одна особенно наглая шавка скалила пасть и заливалась лаем, перешедшим уже в собачью истерику. Соблазн достать ее ножом велик, но такая уж их собачья работа — гавкать. Отец буржуй — дите невинно! Потому двинул шавке башмаком по зубам и выкатил мотоцикл за ворота.

Под уклон катить легко. Как и следовало ожидать, стая за мной не увязалась: потявкав для порядка и пробежав метров десять, вернулась досыпать. Владелец же мотоцикла, скорее всего, спал уже, утомленный вином и сексом. В любом случае ему легче, чем мне.

Леночка спит. Думаю, она хорошо отдохнула. Можно, конечно, перебросить ее через сиденье и везти так. Ежели что, спасет отговорка: «В соседнем районе жених украл члена партии!» Но на джигита я не похож и в город не собираюсь, так что будущие отговорки мне ни к чему. Да и шестое чувство подсказывает, что особенно поболтать мне уже не даст ни одна из «воюющих сторон»: а открывать рот только с тем, чтобы поймать пулю, — это упражнение для йогов, и то по предварительной договоренности. Но куда ни кинь, с Леночкой пообщаться надо. Пусть говорит она, буду молчать. Пора будить.

Достаю из аптечки одноразовый шприц-"стручок" и ловко укалываю ее в бедро.

Секунд через тридцать она открывает глаза.

— Я что, уснула?

— Ага. Коньяк-то марочный.

— Где мы?

— Ты удивишься, радость моя, но на море. Судя по выражению лица, она проснулась полностью и ничего не забыла.

— А где машина?

— Смотря которая, — хмыкаю я.

— «Волга».

— Поменял. Махнул не глядя. На железного коня, — ласково хлопаю «восход» по сиденью. И добавляю:

— Поехали.

— Куда?

Вот, блин, глупая привычка — дорогу закудыкивать!

— Как всегда, в Париж.

Я уже оседлал мотоцикл. Девушка поднялась с песка, застыла в нерешительности:

— Ты… пьяный…

Терпение меня покинуло. Тоже, Лигачев в юбке!

— Сс-садись! — гаркнул я табельным голосом морского офицера и рванул ногой стартер. Мотоцикл тоже команду воспринял — завелся сразу. Леночка прилепилась к спине, забросив сумку на плечо. — Эх, прокачу! — И дал газ.

Мы мчались по самой кромке песка, омываемого ночным прибоем. В местечко, которое я на данный момент посчитал самым тихим.Со времени появления новеллы Эдгара По, в которой важное письмо спрятано на самом видном месте, этот сюжет обыгрывался и Конан Дойлом, и бессчетным количеством иных литераторов. Но люди ищущие читают те же книжки, что и люди прячущие. А потому спрятать что-либо или спрятаться самому стало проблемой. К тому же впитанный с детства пионерский девиз «Кто ищет, тот всегда найдет!» прибавляет бодрости лишь одной стороне.

У меня же положение двоякое. С одной стороны — пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Вернее, кого. И при этом не попадись сам.

Но руль-то я направляю на самое «видное» место. Понятно, не к горсовету и ни к райотделу милиции. К моей скромной хибарке. И движет мною вовсе не литературное воспоминание. Просто к этому часу у хижины, полагаю, побывали уже все интересующиеся стороны, обнаружили пустой тайничок и следы пребывания всех, кто побывал до того, и порешили, что делать мне здесь просто нечего. И я сюда не вернусь.

Решение правильное на все сто. И я бы никогда сюда не вернулся, если бы не желание уединиться. С девушкой.

Когда до хижины остается с километр, глушу мотор. И кладу мотоцикл в море.

Найти его можно легко, если посмотреть утречком с обрыва. Понятно, при спокойном море. Надеюсь, погодка разыграется с ветерком.

Мы поднялись на берег и бредем садиками и огородами. На ходу заглотал новую пару бодрящих таблеток. Естественно, для бодрости, а не с наркотическими целями.

До дома Степана Тимофеевича метров сорок. Девчушку укладываю в ложбинку и для верности притискиваю ее голову к земле рукой. Вытаскиваю «лжеузи». И — начинаю насвистывать с присущей мне беззаботностью: «Ю-а ин зе ами нау…» Раз.

Еще.

Темная тень выныривает из ночи бесшумно и тыкается в лицо горячим языком, Джабдет, старый друг! Это недвижимость у нас с Тимофеичем разная, а пес — общий.

Вот теперь можно идти спокойненько.

К дому экс-шахтера мы выбираемся со стороны сада. Хозяева спят. Забираемся по узкой лесенке на чердак, служащий одновременно и сеновалом.

— Джабдет, охраняй, — шепчу я псу на ухо и поднимаюсь вслед за девушкой.

Джабдет смотрит на меня понимающе, склонив набок лобастую голову. Но — не осуждающе. Что ни говори, кобель кобеля всегда поймет, особливо в щекотливом положении!

Я поднимаюсь, смотрю вниз, — пес уже растворился в ночи.

На чердаке, кроме сена, лежит еще здоровенный тюфяк, рядом — небольшой транзисторный приемник. Чердак — Сережкины владения. Здесь он спит с ранней весны до осени. Надеюсь, что не один. Ну а сегодня, по настоянию Тимошенко-отца — оставлен дома. В связи с облавой в хибарке и беспределом в городке. От греха подальше.

— Мы где? — спрашивает Леночка.

— Тес… Говори шепотом. Мы — в гостях.

— Без ведома хозяев?..

— Ты думаешь, было бы правильнее их разбудить?

— Нет. Интересно, который теперь час? Часы мои стоят. У Леночки их вообще нет. Так что мы счастливые люди.

— Скоро рассвет.

— И что мы будем делать?

— Ты будешь спать здесь. Желательно весь день.

— А ты?

— Вот что, Ленка. Как ты помнишь, с момента нашего знакомства определенные события имели место быть, — выражаюсь я сухо и витиевато, как и подобает будущему ученому светиле. — Я хотел бы, чтобы ты мне разъяснила ряд моментов.

— Ну? Спрашивай.

— Врать не будешь?

— А посмотрим. Откуда я знаю, кто ты такой?

— Ты меня боишься?

Ленка оглядывает меня оценивающе:

— Скорее, нет. Хотя и ничего о тебе не знаю.

— Интуиция? — Девушка пожимает плечами. — Вопрос первый: как ты оказалась в моей машине? Вопрос второй: кто те боевики, что были у тебя в квартире, и чего они от тебя хотели? Вопрос третий: что ты делала в квартире после того, как я взобрался на крышу? Пока все.

Леночка задумалась.

— Даже не знаю, с чего начать.

— С начала.

Глава 12

— Если бы я знала, когда это началось. — вздохнула. — У тебя есть сигарета?

Девушка — Обойдешься. Сено кругом. Не хватает еще дом спалить — без ведома хозяев.

— Курить хочется…

— Стебелек пожуй. Ладно, давай к делу.

— Ну что, приехала я в Приморск в конце июня…

— Когда точно?

— Двадцать пятого или двадцать шестого. Помню точно, что в субботу.

— В отпуск?

— Ну да.

— Откуда?

— Из Москвы… — Лена удивленно подняла брови: дескать, что, и так не видно?

— Что ты делаешь в Москве?

— Как что? Живу, работаю.

— Где живешь, с кем, где работаешь?

— Чего-то ты любопытный не в меру…

— Считай, что подыскиваю себе спутницу жизни. Может, ты выгодная партия.

— Выгодная партия сейчас — республиканская, и та в Америке.

— Спасибо, я учту.

— Ну хорошо. Работаю я в СП. — — В каком?

— В «Траверсе».

— Ого! Кем?

— В отделе рекламы.

— Начальником?

— Пока нет.

— Давно работаешь?

— Второй год. Как универ закончила.

— Ага. Значит, ты девушка в годах…

— Хам. Трамвайный. Мне двадцать три.

— А выглядишь на восемнадцать!

— О тебе этого не скажешь.

— Тяжелое детство, крепленые вина, скользкие тротуары… Какой факультет?

— Иняз. Английский и немецкий.

— Языком, значит, владеешь?

— Ага.

— И это он тебе помог устроиться в «Траверс»?

— Что ты имеешь в виду? — Девушка покраснела. — Дрон, прекрати хамить!

— Извини. Дворовое воспитание, хулиганствующие друзья…

— …и прыщавые подружки. И — тяжелое детство, я уже слышала.

— Один-один. Проехали. Так как ты туда устроилась?

— Мне помогли.

— Кто?

— Друг.

— Кто таков?

— Слушай, какое твое дело?

— Как, а на правах возможного кандидата в будущие члены семьи?

— Балабол…

— Ладно. Где этот друг теперь?

— Что?

— Почему ты приехала на юг одна?

— Мы поссорились.

— Давно?

— Недавно. Слушай, Олег, мои московские дела не имеют к происшедшему здесь никакого отношения.

— Ты думаешь?

— Да.

— Тогда отложим пока. Как доехала?

— Что значит — как? Нормально.

— Я не про то. В поезде ни с кем не познакомилась, не подружилась?

— Да нет. До Приморска в купе только один мужик ехал, остальные менялись.

— А мужик что?

— Да мужик как мужик. Толстый. Всю дорогу наворачивал — то курочку, то колбаску, то сало — словно год не ел.

— Скучно было?

— Да нет. Книжку читала. Черешней отъедалась.

— Тебя встречали?

— Нет. А кому?

— Ну, мало ли.

— Я девушка самостоятельная.

— Родители тоже так считают?

— Тоже.

— Ты живешь с ними?

— Нет. Я прописана у бабушки. А бабушка живет теперь в деревне.

— Выжила старушку?

— Вот еще. Да она никакая не старушка. Семь лет назад купила избу в деревне под Калугой — тогда они стоили ерунду. Сначала была вроде как дача, бабушка там с весны жила. А теперь живет постоянно.

— Чтобы твоего друга не смущать?

— Замуж она вышла! Съел?

— А квартирку ты сама подыскала или через посредника?

— Какую квартирку? Бабушкину?