Огонь на поражение Катериничев Петр
Еще через три минуты дверца открылась, и в мою (временно) машину втиснулся субъект самого неприметного вида: в вязаной шапочке до бровей, в смахивающей на китайскую куртке, тертых джинсах, сшитых где-то в Таиланде на скорую руку, и заляпанных кроссовках цвета хаки.
А я начинаю ржать. Невзирая на острую боль в челюсти и разбитых губах — смеюсь в голос, почти истерически. А все потому, что вижу Андрея без усов впервые.
Верхняя губа-бантик, впервые за много лет изнасилованная бритьем, чуть выдается вперед, как у маленького ребенка, и придает Кленову вид розовенького ангелочка с рождественской открытки. Не хватает лишь золотистых кудрей да крылышек за спиной. Впрочем, они вполне могут быть припрятаны под курткой, которая вряд ли греет ее обладателя, ибо является на самом деле закамуфлированным бронежилетом четвертой степени защиты. Не удивлюсь, если в объемистой сумке Кленова, кроме разобранной снайперской винтовки со всеми причиндалами — еще и каска-шлем, малый миномет и легкая безоткатная гаубица.
Впрочем, насчет гаубицы — это я погорячился. Снаряды тяжелые.
Кленов мельком оглядывает себя в зеркальце.
— Ну и р-р-рожа у тебя, Шар-р-р-апов!
— На себя посмотри, — не остается в долгу Кленов. —Кто это тебя так?
— С нами его уже нет…
— Одной сволочью меньше стало?
— Сволочь — мягко. Он Сашку Регента убил.
— Кто такой Регент?
— Мой одноклассник. Друг.
— — Извини. Не знал. Делаю глоток из фляжки с коньяком, закупленной по пути. Губы обжигает огнем. Передаю Андрею:
— Помянем.
Тот пригубливает едва-едва. Понятно: работа такая. Хотелось бы верить, что высокие профессиональные навыки Кленова больше сегодня не пригодятся.
Надеяться можно — рассчитывать нельзя…
— Что делаем?
— Вечером, в семнадцать — фешенебельный прием в элитном клубе «Артан». В мою честь. Знаешь?
— Слышал, но не бывал.
Кладу перед ним две бумаги. На одной — подробный поэтажный план «Артана», на другой — план улицы, близлежащих строений с указанием высоты, этажности, наличия чердаков…
— Сам рисовал?
— Заметно?
— Если в тебе и не родился художник, то — абсурдист.
— Какой есть. По крайней мере, за точность плана ручаюсь.
— Димка будет там?
— Надеюсь. Это мое главное условие.
— А если они его не выполнят?
— Ты радио слушаешь? Газеты читаешь?
— И что?
— Рисковать они не будут. Без того, на что я должен обменять Круза, — им крышка.
— Ты что, в это влез?
— Нет. Просто уж очень плотно все завязано.
— Так на что менять будем?
— Им нужна информация стратегического характера.
— А она у тебя есть?
— Нет. Но будет.
— И ты собираешься ее отдать? Бандитам, которые захватили Димку?
— Нет. Тогда крышка нам.
— Нам с тобой?
— Нет. Всем.
— В смысле?
— В прямом.
— Дай еще глоточек. — Андрей тянется к фляге.
— А рука потом не дрогнет?
— Нет. — Андрей действительно сделал только один глоток. Помолчал, глядя прямо перед собой. — Ладно, боярин… Придумал, как Димку вытаскивать?
— Да.
Кленов шумно выдохнул:
— Излагай.
— Кленов, ты когда в последний раз банк грабил?
— Вообще не грабил. А что, нужно?
— Придется. Меня ведь с такой рожей в приличное финансовое учреждение не впустят. Хотя… — Тыкаю носком ботинка в саквояж крепыша.
— Что у тебя там?
— Пропуск.
Без минуты семнадцать подкатываю к парадному входу «Артана». Ибо точность — вежливость королей. Особенно если время отсчитывает «Ролекс».
За прошедшие четыре часа многое изменилось. Включая мою внешность и автомобиль. Теперь я в обыденном длинном «форде», взятом напрокат у одного левого субъекта под честное слово и солидный залог. Настолько солидный, что вдвое окупает стоимость этой рухляди, отъездившей свое по дорогам Европы лет эдак десять назад и купленной каким-нибудь «челноком» в Познани по цене дырки от бублика. Надеюсь, от погони на ней спасаться не придется.
Ну, а внешность…
Пришлось заехать в самый фешенебельный салон. Дико грязный, но все-таки пятисотдолларовый костюм сыграл свою роль: внутрь меня впустили. Приняв, очевидно, за президента банка, потолковавшего с собственными похитителями. Лицо, волосы, бороду привели в порядок с помощью массажей, примочек и кремов за какие-то сорок минут. Сам себя не узнал. Лицо сохранило общую припухлость в целом, но притом приобрело благородный темно-оливковый отлив, словно последние месяцы я только тем и занимался, что отстреливал слонов где-то на юге Африки.
От иных услуг, входящих в комплексное обслуживание, не без труда отвертелся. А когда рассчитался новенькими банкнотами с добродушным Франклином на «аверсе», мои акции поднялись разом, как бумаги «МММ» после решения Лени Голубкова покупать дом в Париже. Пунктов на двести. Приглашали заходить еще.
Под такое лицо пришлось прикупить костюм — в тон. Для завершенности художественного образа заглотнул лошадиную дозу бодрящих. Бронежилетом снова пренебрег: то ли из-за запавшей в душу картины того, как титановые пули прошивают «антикалашников», то ли по легкомыслию.
Втискиваю «форд» между двумя «телегами» покруче, хлопаю дверцей. В кабине, на приборном щитке, начинает равномерно пульсировать зеленая лампочка. Надеюсь, эта «дура» не рванет раньше времени.
Незнакомый привратник, распахнувший дверь при моем появлении, тенью застыл на крыльце. Зеленый отсвет в машине он заметил. Ну да мне нечего скрывать от народа. Особенно от такого!
Прохожу, поднимаюсь в зал.
— Вас ждут в кабинете наверху, — доверительно сообщает привратник. А я просекаю пока обстановку.
Народу немного, но он есть. А что еще важнее — официанты, а значит, и девочки кордебалета остались. Разумно: работа в таком заведении предполагает контакты с ФСК, РУОПом, МВД, «крестными отцами», вернее, с начальниками их «оперативных отделов». А посему, чтобы мероприятием не заинтересовались те, кому не нужно, люди Организании ограничились подменой охраны. С надеждою завершить обмен скоро: обслуга таким образом и не заметит какого-то там «спецобслуживания»; время еще детское, а ближе к вечеру клуб начнет заполняться.
Ну а насчет «не заметят.» — это я погорячился; обслуга всегда замечает все.
Это «хозяева жизни» могут ее не замечать, и тем допускают ошибку.
— Нет. Я сяду в зале. — Легким движением отстраняю сопровождающего и направляюсь к столику у стены, недалеко от эстрады. Усаживаюсь. С этого места можно видеть весь зал.
Мгновенно появляется метр — Иван Михеевич Савин, монументальная фигура замирает у стола.
— Что будем кушать?
Естественно, Михеич меня признал, но — выучка: то я был работник, а сегодня — гость.
— Михеич, сообрази сам что-нибудь, только чтобы челюсти клиента не перегрузить. Им сегодня досталось.
— Мясное суфле? Рыбное?
— Валяй. И то и другое. И можно без хлеба.
— Есть расстегайчики с налимьей печенкой. Во рту тают.
— Ну раз тают…
— Из напитков?
— Я бы выпил муската. Уж не суди строго!
Метр делает едва заметное движение плечами: дескать, у богатых — свои причуды. Мускат под мясное суфле и рыбные расстегаи — не просто безвкусно, кощунственно!
Ну должен же у меня быть хоть один недостаток! Маленький! Может, так и жизнь сладкой покажется?
Да, под предстоящий разговор — мускат и только мускат! Выдержанный! С едва уловимым привкусом уставшего от солнца винограда…
Михеич удалился.
Незнакомый мне официант материализовался и оставил аперитив…
— Дрончик! Милый!.. — Катька Нестерова выпорхнула неизвестно откуда и легко примостилась на стуле рядом. — Ой, кто это тебя так отделал?
— В каком смысле? — двигаю я бровью. Действительно, что она имеет в виду: работу крепыша или искусство массажистов-декораторов?
— А-а… — Катька уже спешит дальше. — Дрончик, ты! что, разбогател? Ты сегодня гость? — Ага. Не знаю, надолго ли…
— Ой, девчонки будут рады! Мне как Михеич шепнул я и не удержалась…
Ничего, что подошла?
— Очень даже…
— Дрончик, ну что для тебя сделать, чего ты хочешь? Кроме портвейна, конечно, — его ты всегда хочешь…
— Любви.
— Это как понимать? — Катька быстро притянула мою голову и чмокнула в щеку.
— Ты чего морщишься?
— Катюш…
— Ну да. Тебя все-таки отделали… А я тебя все равно еще поцелую… — Девушка снова наклоняется к моей щеке… — Дрончик, тут люди какие-то… — шепчет одними губами. — Сережка Блудов с тремя ребятами на всякий случай на стреме, недалеко… Как тебе помочь, ты скажи…
Целую девчонку в шею. Шепчу:
— Не подставляйтесь! Поняла?
— Да…
— И еще… Исполните для меня песню.
— Дрончик, да мы сегодня будем для тебя весь вечер…
Какую?
Напеваю мелодию.
— Хорошо. Когда?
Смотрю на спускающуюся с лестницы фигуру…
— Сейчас.
Глава 31
По острым иглам яркого огня Бегу, бегу, дорогам нет конца, Огромный мир замкнулся для меня — Арены круг, и маска без лица…
Человек, идущий к столику, высок, атлетически сложен. Правильные черты лица, светлые волосы аккуратно зачесаны назад, подбородок жесткий, выдающийся вперед, губы плотно сжаты. Взгляд умных серых глаз холоден, спокоен и немного насмешлив. Взгляд человека, привыкшего повелевать.
Спортивная фигура вводит в заблуждение относительно его возраста. Что-то мне подсказывает, что он старше меня, и значительно — лет на двадцать, а то и на все двадцать пять. Как и крепыш. Покойный.
Выходят на арену силачи, О, Арлекино, Арлекиио…
Не ведают, что в жизни есть печаль, Они подковы гнут, как калачи, И цепи рвут движением плеча…
Человек останавливается у столика, приветствует меня чопорным кивком — и правильно делает, руки я ему не подам! — усаживается напротив.
Поет Катя, пытаясь подражать Пугачевой. Ну да что говорить, Алла — королева, подражать ей можно, а вот превзойти — нельзя.
Сцена освещена юпитерами — красный, фиолетовый, белый. Девочки шоу-группы танцуют. Прозрачный «газ», усыпанный блестками, окутывает обнаженные тела цветным туманом; блестки вспыхивают искрами огня и золота. Белого золота…
Вообще-то это номер ночного варьете. В стиле «ретро». Ну да гость я сегодня особенный. И — дорогой.
Официант материализуется снова.
— Кофе, пожалуйста. Очень крепкий, без сахара. Большую чашку, — произносит блондин.
— Мне тоже. И — шоколад, весовой, с орехами, — добавляю я.
Звучат заключительные аккорды песни. Из одежды на девочках — только туфли и ленты в волосах… Замирает хохот паяца, замирают танцовщицы — позы их дерзки и соблазнительны…
Снизу сцену окутывает туман, свет густеет до темно-фиолетового, а когда подмостки снова вспыхивают белым — девушек уже нет, только колышется прозрачный серебристый туман, настолько реальный, что кажется влажным на ощупь…
Принесли кофе. Отвожу взгляд от сцены.
— А все-таки вы неисправимый Дон Жуан, Дронов, — улыбается блондин. Вот только глаза его остаются серьезными. Абсолютно. И — холодными.
— Да. Только…
— Что — только?
— Дон Жуан — это не волокита. Это человек, который не может не принять вызов. Будь он брошен бретером, женщиной или… куклой. Маской. Даже высеченной из гранита и величественной… Словно… статуя Командора… — произношу я, а сам смотрю на Михеича. Метр едва различимо опускает веки. Значит, и кофе, и шоколад — без ненужных мне примесей. Тогда — опробуем…
— Ну что ж… Будем знакомиться… — Мужчина отхлебнул кофе. — Можете называть меня…
— Марик, — произношу я. Наудачу. Попал. Теперь пусть шевелит извилинами…
— Впрочем, вы человек не очень молодой и мне малосимпатичный, чтобы я называл вас так запросто… Значит, полное имя — Марк… Любопытно только, Марк Туллий Цицерон или Марк Юний Брут [Марк Туллий Цицерон — римский политик и оратор, автор многих работ по философии и праву. Активный защитник республики. Раскрыл заговор Катилины. Был убит по решению Триумвирата (Антоний, Октавиан, Лепид), по-видимому, по настоянию Антония. Марк Юний Брут-вождь заговора против Цезаря, глава республиканцев в борьбе со вторым Триумвиратом, оратор и политический деятель.
Друг Цицерона. После победы Октавиана покончил с собой.Марий Гаи — выдающийся римский полководец, семь раз избиравшийся консулом; главный противник Суллы в гражданской войне 83-82 гг.]?
— Ни то и ни другое. Меня зовут Марий.
— Не Гай, случаем?
— Дронов, у вас разыгравшееся воображение. Марий Леонидович Глинский.
— Тоже красиво. Из поляков?
— Возможно. Кто вам назвал мое имя?
— А какая разница?
Официант принес заказанный мускат. Отошел. Наливаю в фужер.
— Выпьем?
Блондин поморщился.
— Олег, давайте поговорим о деле. Делаю глоток, еще. Мускат великолепен.
— Давайте. Во-первых, я хочу видеть здесь Крузенштерна. Немедленно, сейчас.
Во-вторых, вы не контролируете ситуацию.
— Вы полагаете…
— Да. Полагаю. Свидетельство тому — инцидент при передаче заложников.
— Вы ошибаетесь. У нас были проблемы. Но теперь ситуация под контролем, — блондин усмехнулся, — поскольку вы сидите здесь.
— Контролируется — это без балды… Но не вами…
Пусть двигает мозгами. Пашет. В смысле — кто из Организации работает «налево», кто — на себя… На кого работает Дронов… С кем он связан и как…
Пусть для него эта встреча станет такой же шаткой, как для меня.
Вот только. Если сомнения и терзают его мятежный ум, то по лицу это никак не заметно. Марий Леонидович или действительно уверен в себе и своих людях на все сто, или — высокий профессионал. Скорее всего — и то, и другое.
— Дронов, вы ведете себя неразумно. Я понимаю, почему вы избрали столь рискованную и агрессивную тактику — на свой страх и риск.
— Как и вы. Только вам больше терять.
— Вы полагаете?
— Уверен.
— Может, и так. Только… Дронов, взгляните на это… — Марий Леонидович кладет на стол пачку фотографий. — Узнаете?
Ну да. Приморск. Особнячок. Трупы. Изуродованные трупы.
— Кроме этого, у нас имеются кассеты с записями истязаний девушек, с их убийствами. Следствие по Примор-ску еще продолжается…
— И вы хотите повесить все на меня?
— А почему нет? Я могу допустить, что вы готовы умереть… За идею, если можно так выразиться… Оставить нас с носом и уничтожить Досье. Возможно, вам даже все равно, как вы умрете: такое редко, но случается… Но я твердо обещаю: именно вас мы представим организатором всех приморских убийств, насильником и маньяком, все средства массовой информации будут смаковать эту тему — и не одну неделю, уж мы позаботимся… Поверьте, все сказанное — в наших возможностях…
— Все это ахинея, батенька, — произношу достаточно надменно и по возможности развязно, — по «ту сторону добра и зла» мне будет совершенно начхать на то, что обо мне настрочат здешние борзописцы… — Прихлебываю мускат.
— Вы не дослушали. В глазах ваших друзей вы окажетесь не просто в дерьме — в крови. И жена Крузенштерна, и его дочери будут помнить, что их отца убили именно вы. Как?..
А я смотрю на вино в бокале…
— Белый мускат, — произношу тихо.
— Что?
— Мускат белый, крымский, марочный. А я хочу красный.
— Дронов, вы понимаете, о чем я говорю?
— Естественно. Шантаж. Мелкий, — щелкаю пальцами, подзывая метра.
Михеич движется к столику почтительно, неторопливо.
Замирает.
— Уважаемый, нет ли красного муската?
— Если вы предпочитаете к мясу, то я бы рекомендовал бордо. У нас отличное бордо. Урожая тысяча девятьсот тридцать второго года. Для знатоков.
— Несите, — нетерпеливо требует Марик.
— Слушаюсь.
Михеич удаляется так же неспешно.
— Что за игры вы тут играете, Олег?
— Я? Это вы, похоже, играете в игры. Я не подсадная утка с куриными мозгами, я — птица Додо. А вы мне пудрите челку.
— Что вы хотите сказать? Что мы не в силах…
— Слушай, Гай Марий, у вас что, человека поумнее не нашлось — поговорить со мной? Ты же не хуже меня понимаешь, что дело ваше — дрянь…
— Вы внимательно слушаете радио? Телевизор? Не такая уж и дрянь…
— То, что вы подставили Президента, — это полдела. Ваша цель — власть. Так что имеет место быть заговор целью захвата… А ты мне толкуешь о посмертной славе террориста или маньяка…
— Дронов, у вас что, моральный взгляд на вещи? — Слово «моральный» он выделил с едва уловимым смешком.
— Бросьте. Тирания — унизительна, народовластие — безнравственно, как говаривал Ги де Мопассан…
— Вот именно. — Марий вынимает из портсигара длинную папиросу и неторопливо закуривает.
— Ваше вино, господа, — торжественно объявляет Михеич, демонстрируя запечатанную бутылку. — Желаете увидеть сертификат?
— Нет, мы вам верим. Открывайте! — улыбается Глинский.
Но сбить Михеича с ритуала — это не боевика укокошить. Неторопливо, каким-то допотопным штопором он вытягивает пробку, официант рядом расставляет два специальных бокала — чуть тонированных, на высоких витых ножках. Плескает на дно одного — и подает .Марию: старику очевидно, кто здесь в каких чинах. Тот пробует, кивает. Глинскому процедура доставляет удовольствие не меньшее, чем Михеичу. Пробую налитое в мой бокал.
— Ничего винцо. Не кисляк!
Страдальческая гримаска на лице метра сменяется ликом смирения. Он наливает в бокалы ровно столько, сколько положено по этикету, и удаляется. Официант ловко сервирует стол мясным — и тоже исчезает.
Недрогнувшей рукой доливаю бокал с бордо мускатом — до краев и опрокидываю единым духом. Наполняю снова. Выдыхаю:
— А теперь, господин Гдинский, о деле. Умирать я не собираюсь, ни за идею, ни просто так. Я устал от стрельбы, грохота, дыма, пьяных рож на улицах и лживых речей на экране. Люблю, как вы успели заметить, море, покой, спорт…
— Красивых женщин и хорошие вина…
— Вот именно. Имею я право на личное счастье?
— Естественно.
— Ну, а поскольку гарантировать мою будущую неприкосновенность вы не сможете…
— Отчего же.
— Бросьте. Я отдаю себе отчет в том, что с передачей вам Досье окажусь и не опасен, и не нужен. Но вы все одно меня шлепнете. Для порядку. Чтоб не думалось.
— Излагаю немного развязно и даже слегка жестикулирую. Вполне естественно для человека, выпившего после бессонной ночи и натощак бутылку муската, да еще замешанного с бордо почти королевских кровей. Прихлебываю. — Это я к тому, что сам собираюсь обеспечивать свою безопасность. А посему — за информацию хочу ровно два миллиона долларов.
— Сколько?
— Два миллиона. Из них — миллион вы переводите на мой именной счет в швейцарском банке, лучше — в Цюрихе, второй — наличными, сегодня. Сейчас.
— Это много.
— Бросьте. Для вас — копейки.
— Вы же видите, как развивается ситуация. Думаю, у нас и так получится задуманное. Досье — просто страховка…
— Глинский, вы торгуетесь, как базарная дешевка. Вы же сами понимаете: мне нужно сначала залечь, потом — изменить документы и, возможно, внешность…
Читать бесплатно другие книги:
