Тропа барса Катериничев Петр

— Сколько у вас осталось людей?

Простой вопрос озадачил Краса.

— Постройте всех! — скомандовал Маэстро.

— Технический персонал тоже?

— Операторов, придурков, черта, дьявола, всех! — сорвался Маэстро.

— Построиться, — тихо приказал Крас. Как ни странно, боевики через несколько секунд уже стояли, образовав неровную шеренгу. И виной тому был , вовсе не приказ Краса. От этого холеного красавца Маэстро, больше похожего на актера в дешевом бродвейском мюзикле, чем на офицера спецслужбы, веяло холодной, уничтожающей, уверенной силой. Эту силу почувствовали все. Противиться ей? Это казалось странным до неестественности. Словно Маэстро обладал гипнотическим влиянием на людей: отпетые негодяи, наркоманы и убийцы подчинились ему мгновенно и беспрекословно, им и в голову не пришло, что можно не подчиниться: взгляд блестящих расширенных зрачков был пуст и безразличен, а если эти люди еще чего-то и боялись в этом мире, так это пустоты. Пустоты небытия.

— Здесь все? — осведомился Маэстро.

— Да, — откликнулся Крас.

— Вот и славно.

Как в руках Маэстро оказались пистолеты, не заметил никто. Они грохотали, бесновались, зажатые в узких кистях, пока затворные крышки обоих не оказались в крайнем положении.

Маэстро стоял, чуть откинувшись назад, разглядывая убитых, словно художник, любующийся только что сотворенным полотном, шедевром, место которому уже приготовлено в самом роскошном зале Лувра. Отщелкнул обоймы, спокойно повернул голову к Красу, поинтересовался вежливо:

— Ну и как вам это нравится?

А в глазах Маэстро зияла все та же пустота.

Крас несколько раз дернул кадыком, пытаясь сглотнуть разом сделавшуюся вязкой и клейкой слюну, и все никак не мог.

— Молчишь, Красавчик? Налажал и молчишь? — Четким, выверенным движением Маэстро забил в рукояти полные обоймы, и пистолеты исчезли, как по волшебству.

Крас стоял неподвижно. Он вдруг вспомнил, что магазин его пистолета пуст. И теперь он совершенно беззащитен. Все из-за девки.

Маэстро словно угадал еге мысли:

— Да, Красавчик! Барс действительно приказал долго жить? Вместе с семейством?

Крас встретил устало безразличный взгляд Маэстро и понял, что если соврет сейчас, то ляжет рядом с этими бессловесными мешками, бывшими минуту назад людьми.

— Да. Барса больше нет.

— Вот как? А кто же остался?

— Девчонка… Она убежала в лес.

— Девчонка.

— Она не выживет. Она сошла с ума.

— Сошла с ума? — как эхо повторил Маэстро. — А кто сейчас нормален? Вы? Или я? В этом ненормальном мире, чтобы выжить, нужно быть сумасшедшим.

Маэстро вставил в рот сигарету, чиркнул кремнем.

— Вы… Вы убьете меня? — решился спросить Крас.

— Обязательно. Если будешь себя плохо вести. Но ведь впредь ты собираешься себя хорошо вести, а, Красавчик? То-то. Бензин есть?

— Что?

— Бензин.

— Есть.

— Нужно кремировать этих по-быстрому. — Маэстро поморщился. — Конечно, все это оч-ч-чень непрофессионально, но вы так налажали, что… Чего застыл, Красавчик, действуй, живо! Минут через пять здесь будут парни из воинской части!

— Соседи? Мотопехота?

— Десантура. В этом Сосновом Поле отыскался телефон, и какой-то бдительный пенсионер оповестил всех, кого можно и кого нельзя… Двигайся, Красавчик! — Повернулся к вертолету, крикнул:

— Запускай!

Через пять минут все: автомобили, трупы, оружие — исчезло в желтом жарком пламени.

…Под напором воздушной струи язычки пламени прибились к земле. Вертолет медленно поднялся, развернулся и быстро пошел на запад низко над лесом.

— А что, братец, — обратился Маэстро к сидящему за штурвалом «вертушки» напарнику, — как тебе нравится это?

— М-да… «Тихая операция», нечего сказать… — выдал пилот непривычно длинную для себя фразу.

— Когда в противниках Барс… — попытался оправдаться пришедший в себя Крас.

— Да хоть стадо мамонтов! — перебил Маэстро. — Распустил вас Мазин, донельзя распустил… Гора горелых трупов, что может быть мерзопакостнее… Вы что, и в Таджикистане, и в Туркмении позволяли себе так работать?

— Война все спишет, — пожал плечами Крас.

— А вот в этом ты прав. Война все спишет. И — всех.

* * *

21 августа 1991 года, 18 часов 12 минут

Девочка открыла глаза. Кругом стеной стоял лес. Она лежала, свернувшись, клубочком, в дупле старого дерева; пахло прелой древесиной, грибами, сыростью.

Память ее спала. Она жила теперь просто как часть этого леса: было голодно — ела найденные ягоды, щавель, пробовала есть и растущие на опушке маслята, но желудок словно обжигало чем-то… Ни дня, ни ночи она не ощущала, и главное, совершенно ничего не боялась. Ночами настораживалась, словно котенок барса, при малейшем шуме, слушала ночь… Она научилась различать лесные шорохи, чувствовать опасность, словно она и родилась здесь.

Поздними вечерами выбиралась в деревню, но люди пугали ее. В полузаброшенных садах она набирала яблок, тут же ела, уносила с собой. Пару раз ей удалось стащить кусок хлеба и несколько яиц, которые она съела, как яблоки, вместе со скорлупой.

Временами ей становилось страшно, совсем страшно. Но пугали ее не лес и не ночь… В темноте ей виделось безобразное лицо, будто состоящее из двух половинок… Оно было и человечьим и волчьим одновременно, но черт его она различить не могла; безобразный шрам, оскаленные желтые клыки, с которых падала вязкая, вонючая слюна… Девочка знала, что это ее враг. Смертельный. И когда видение приходило к ней, она забивалась в глубь дупла и рычала, оскалив маленькие зубы. Временами ей становилось тоскливо, но причин своей тоски она не знала, не помнила… И тогда просто подвывала жалобно, изливая в этом своем плаче всю тоску, всю обиду на несправедливый, темный, жестокий мир…

Единственным ее другом здесь был маленький плюшевый медвежонок. Девочка ласкалась щекой к его мягкой шерстке, гладила, рассматривала бусинки глаз… Ей казалось, медведик понимает ее без слов. Да и не помнила она никаких слов.

На третий день муки голода стали невыносимы. Они гнали ее к людям. Как она оказалась на маленьком полустанке, она не знала. Подошел тяжелый товарный состав. Ноздри девочки раздулись: она почувствовала вкусный, сытный запах. Не колеблясь забралась в вагон товарняка.

Сопровождающие состав люди, одетые в зеленую форму, ехали в отдельном вагоне. На маленькой плитке они варили суп из тушенки. Вечером девочка сумела прокрасться и увидеть, как один из людей длинным ножом открыл жестяную банку и вывалил из нее на тарелку сочные куски мяса…

Но не подошла. Людей она боялась еще больше, чем голода.

И все-таки ей повезло!

На станции началась суматоха, люди бегали вдоль состава, что-то кричали друг другу… Она проскользнула в дверь теплушки, схватила открытую банку и нож. Нож ей был необходим: в соседнем вагоне она увидела ящики с такими же банками; они стояли и тускло отливали машинным маслом… Мимо прогрохотал тяжелый состав. На каждой платформе она увидела громадные железные чудовища, длинные хоботы их были опушены, рядом с каждым стоял человек с палкой… Аля забилась в самый угол вагона: ей казалось, что рядом грохочет что-то опасное, то, от чего нет спасения…

Состав исчез.

Она выскребла, вылизала банку; напилась воды из нее же, зачерпнув прямо из лужицы, снова забилась в вагон и уснула.

Сквозь сон она услышала людские голоса, усиленные громкоговорителем: «…попытка государственного переворота…», «…демократия победила заговорщиков, и теперь…», «…заколотить в крышку гроба коммунистического режима крепкий осиновый кол…».

Девочка не понимала смысла этих слов и решила, что это просто шум. Для нее не опасный. И снова крепко заснула.

Проспала она и то, как состав тронулся. Когда проснулась, была уже ночь.

Дверь вагона с грохотом приотворилась.

— Колян, да бери весь ящик! Стоять будем часа четыре, не меньше! Петруха успеет в деревню с.мотаться, самогону будет — залейся!

— А если отстанет?

— Ниче с ним не сделается. Молодой, он и есть молодой. Трусцой добежит!

— И то правда…

Солдат подхватил тяжелый ящик. Аля почувствовала запах пота, кирзы, сивухи…

Дверь на засов не закрыли, только задвинули слегка.

Девочка выглянула наружу. Вдоль состава шли трое и распевали нестройными, охрипшими голосами. Потом стало тихо.

Аля стала вынимать из ящика одну за другой промасленные банки и бросать их под насыпь. Она уже попробовала: если стукнуть несколько раз ножом, там получалась дырка, и можно было сделать ее пошире и вытягивать кусочки сочного мяса…

Потом выпрыгнула сама. Поежилась от ночного холодка: она была почти нагишом, в сандаликах на босу ногу. И платьице, и трусики изорвались в клочья, еще когда она бежала через лес; на станции девочка нашла на какой-то веревке полосатый половичок и спала, завернувшись в него. Теперь она завернула в половичок нож и несколько банок; остальные — закопала, вырыв под насыпью в мягкой влажной земле ямку.

Услышав снова голоса, метнулась в кусты, притаилась.

Тело сотрясала дрожь; ей было холодно, и еще она боялась, что ее заметят.

— Где этот козел?

— Так в деревню же подался!

— Вы что, под трибунал захотели?!

— Так сказали же, часа три стоим, а то и четыре…

— Сказали… Ну пусть только появится! Почему вагон не заперт?!

— Так, товарищ лейтенант…

— Я уже два года как лейтенант! Козлы! Где Стеценко?

— Так спит.

— Пьяный?

— Как можно…

— Ладно, я с вами на месте разберусь… И если…

— Так, товарищ лейтенант, пока в Уличевке стояли, там местное население шустрое, они не то что пломбы посрывать, они…

— Разговорчики! А вы на что поставлены?!

— Так, товарищ…

Поезд мягко тронулся, звякнув на стыках…

— По вагонам, живо! В части я с вами по-другому поговорю! А этот молодой у меня на всю катушку получит! Пусть только заявится! По ваго-о-онам…

Поезд тронулся, застучали колеса, и вскоре красные глазки, светящиеся на площадке последнего вагона, уменьшились, растворились во тьме. Рельсы еще подрыгивали мерно, но вскоре наступила полная тишина.

Девочка вылезла из ненадежного укрытия и пошла в темневший в нескольких километрах от дороги лес.

Она бродила туда и обратно всю ночь, перенося в найденное в километре от опушки сухое дупло жестяные банки. К утру так вымоталась, что, как только добрела до своего нового жилища, сразу завернулась в половичок и уснула прямо под громадной елью, на мягком игольчатом настиле, обняв обеими руками плюшевого мишку. В лесу ей было хорошо и спокойно. Конечно, здесь водились звери, она это чувствовала, но она хорошо знала и другое: люди куда опаснее зверей.

* * *

22 августа 1991 года, 15 часов 23 минуты

— Маэстро, какими судьбами! — Замначальника технического сектора Лев Михайлович Силин был в изрядном подпитии. — Примешь коньячку, — он хэкнул, — в честь безвременной победы демократии и плюрализма?

— Не рано празднуешь, Промокашкин? — беззлобно хмыкнул Маэстро.

— Главное, чтобы не поздно. Торжественное шествие, и все как всегда в этой стране: шумиха, неразбериха, поиск виновных, наказание невиновных, награждение непричастных. Ты телик сегодня смотрел?

— Некогда было.

— Прямо как в кино… «Тот самый Мюнхгаузен».

— В смысле?

— Помнишь, когда арестованного барона ведут к Герцогу? И тот спрашивает: «Почему под оркестр?» А главнокомандующий отвечает: «Сначала намечались торжества. Потом — аресты. Потом решили совместить». Сильно, а, Маэстро?

— Сильно, — равнодушно согласился тот.

— Включить «ящик»?

— Не стоит.

— Не жалуешь ты демократию, Маэстро, ой не жалуешь… — Раскрасневшееся лицо Силина пылало смехом и здоровьем; на секунду он попытался посерьезнеть, сузил глаза за толстыми линзами очков. — А где ты был в ночь с девятнадцатого на двадцатое, нехороший человек?! Увидишь, старина, смех смехом, а дебильство в нашем мире неистребимо! И все, как один, будем писать докладные на эту тему!

Спорим на коньяк?

— Бессмысленно. Лева, ты когда-нибудь коньяк проигрывал?

— Чего не припомню, того не было. От папашкиных кровей унаследовал неистребимую тягу получать прибыль. От мамашкиных — немедля ее пропивать. Она из Костромской губернии, деревенька Пьянищево… Потом ее в поселок Красный Завод переименовали. Результат плачевный: если в стародавнем Пьянищеве крестьяне потребляли преимущественно водочку, то, сделавшись пролетариями, стали пить все, что горит. Я же, как последний отпрыск черносошного крестьянства, лакаю коньячок. Да и папины кровя пить борматень не позволяют: бунтуют и кипят почище возмущенного разума… Тут и до греха недалеко… Так тебе плеснуть пятьдесят грамм? За компанию?

— Потом. Мне еще на ковер. — Маэстро показал глазами вверх.

— Ну как знаешь. — Лева ловко опрокинул в рот рюмочку, почмокал губами. — Ты по делу, как я понимаю…

— По нему.

— Чего изволите? Бомбочку? Ядик? Помнишь, в «Интервенции»? «Аптекарь, дай мне яду…»

— Пленочку мне запиши.

— Низкочастотную?

— Ну.

— Насмерть или как?

— Первое.

— Маэстро, это же не твой стиль…

Тот помолчал. Посмотрел пристально на Силина:

— И еще вот о чем попрошу. Лева. В журнал не заноси.

— Никак не можно, — откликнулся Лева. — Да и что тебе за беда. Маэстро? Ты же у нас свободный художник…

— Лева… Ты помнишь семьдесят пятый год?..

— Давно это было…

— Но ты не забыл?

— Такое разве забудешь? Этот козел Свиридов мне чистый «пятнарик» шил. Вышечную статью… Понятно, «вышку» бы не записали, но… Ты знаешь, как я тебе признателен, но…

— Нет Свиридова. Шестнадцать лет, как нет.

— Смерть за смерть?

— Именно. Как раз по твоей специальности..

— Извини, Маэстро. Думать я привык, как привык. Скажи честно старику: сейчас ты свое какое-то дельце провернешь, потом… Потом меня, грешного, в мир иной отправишь?

— Нет, — ответил Маэстро спокойно, глядя прямо в глаза Силину.

— Позволь спросить — почему? Это опять же не твой стиль…

— Ты мне нужен. Полезен. И сейчас, и в будущем. Это тебя убеждает?

— Чистый бизнес? — Лев Михайлович поднял глаза к потолку. — Убеждает. Да и…

Все под Богом ходим.

— Не все, Лева, ой не все. Одни под Богом, другие…

— Тьфу, не к ночи будет помянут, — сплюнул Лева, перекрестился.

— Лева, ты же не крещеный.

— А я и не обрезанный. Из семьи правоверных атеистов.

— Чего ж нечистого боишься? Лев Михайлович глянул на Маэстро совершенно спокойным, трезвым взглядом:

— Забоишься тут с вами.

— С кем поведешься.

— Ну да, ну да… Что записать сверху?

— Моцарта. Сороковую симфонию.

— Хозяин барин.

Вернулся из внутренней лаборатории Силин ровно через час. Протянул Маэстро обычную магнитофонную кассету.

— Держи. — Вместе с кассетой подал два крохотных комочка из материала, похожего на поролон. — В уши вставь загодя. А то вместо одного трупа или сколько ты там наметил…

— Поберегусь.

— Во-во. Шутить с инфразвуком… Слышал про «Летучих голландцев»?

— А кто не слышал…

— Мы писали шум волн. В шторм. Ни разу точную частоту поймать не удалось, но существует мотивированное мнение, что моряки покидали безопасный, исправный корабль именно из-за этого… Инфразвук при колебаниях пять-шесть герц вызывает у человека панику, жуткую тревогу… Они просто выбрасывались за борт и гибли…

Впрочем, пять-шесть герц могут вызвать и тяжелое поражение внутренних органов, семь герц — остановку сердца.

— Я знаю… — усмехнулся Маэстро. — Так ты записал семичастотные колебания?

— Да.

— Счастливое число.

— Кому как.

* * *

22 августа 1991 года, 19 часов 43 минуты

Лир сидел в кресле расслабленно.

Рассеянно внимал происходящему на экране. Маэстро вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Любуетесь действом?

— Да нет. Маэстро. Просто устал. Возраст, знаешь ли…

— Вам грех жаловаться на возраст, Лир. Сухощавый засмеялся скрипуче:

— Грехов на моей совести столько, что еще одним больше… Я прочел твою докладную. Ты решил, что Крас может нам быть полезен?

— Да.

— Почему?

— Псих.

— Интересное наблюдение… Выключи этот цирк. У меня уже голова разламывается.

Когда смотришь на скандирующее стадо… Самое смешное, эти овцы думают, что победили именно они. Забавно.

Маэстро подошел к телеприемнику, щелкнул тумблером.

— Выпьешь коньяку? — спросил Лир.

— С удовольствием.

— Налей сам. Да, и музыку поставь какую-нибудь…

— Баха? Моцарта? — спросил Маэстро. Он знал, что ответит Лир.

— Моцарта.

Маэстро подошел к магнитофону, вставил кассету, нажал воспроизведение.

Налил себе коньяка, подошел к столу, опустился в кресло. Зазвучали первые аккорды Сороковой симфонии. Лир сидел чуть прикрыв глаза, наслаждаясь музыкой.

Маэстро приподнял бокал:

— Ваше здоровье…

Сухощавый задышал вдруг часто, глаза налились кровью. Взгляд беспомощно заметался по столу, встретился со взглядом Маэстро.

Одной рукой Лир потянулся к шее, другой — схватил телефонную трубку. Привстал, хрип вырвался из горла, и он застыл в кресле, глядя прямо перед собой стекленеющими глазами.

Маэстро аккуратно поднял трубку и положил на рычаг. Подошел к Лиру, приложил палец к аорте. Потом выключил магнитофон. Вернулся к столу, взял трубку телефона, набрал семизначный номер. Услышав щелчок и длинный зуммер, набрал еще пять цифр. Снова щелчок.

— Вас слушают, — раздался в трубке измененный механический голос.

— Король умер, — произнес Маэстро тихо и внятно.

— Да здравствует король! — ответили ему.

Маэстро встал, поставил «убойную» кассету на запись. В воспроизведение вложил другую.

Нажал клавишу, опустился в кресло, прикрыв глаза. Он вспомнил, что не спал уже почти пятеро суток. «Только три ночи…». Если бы… Это только первые три ночи… Король умер. Да здравствует король!

Маэстро сидел, а в комнате звучала немудреная мелодия… Тихий, выразительный голос пел стихи:

Пока земля еще вертится, Господи, твоя власть, Дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть, Дай передышку щедрому хоть до исхода дня…

Каину дай раскаянье, и не забудь про меня…

Часть пятая

ВСЕ СЧЕТЫ

Глава 51

К утру снег пошел крупными хлопьями. Он засыпал и двор, и неопрятную землю, укрывая своей белизной грязь, оставленную людьми. Казалось, ему не будет конца.

Снежинки рождались где-то там, в невыразимой вышине темного еще неба, и несли на землю свежесть и очищение…

Аля отошла от окна. На глазах ее были слезы. Полумрак комнаты после светлой чистоты снега показался ей мрачным и неуютным. Ночь закончилась. Может быть, с нею закончилась и сказка? Она видела, как в одиноких высотках напротив зажигаются окна-соты. Люди сейчас будут сидеть за столом, потом разойдутся по своим делам, чтобы вечером вновь возвратиться к теплым очагам, к семьям. Они будут рассказывать домашним о неурядицах на работе, о транспортной сутолоке, сетовать на безденежье, переругиваться и — засыпать, чтобы завтра прожить еще один день… Следом еще один… И еще… Прожить счастливо, даже не подозревая об этом.

А ей… Ей по-прежнему некуда возвращаться. Теперь еще и воспоминания. Они навалились как-то сразу. К ним еще нужно привыкнуть. С ними еще нужно научиться жить.

С тех пор как умерла бабушка Вера, Аля старалась приходить домой как можно позже. Чтобы сразу завалиться в постель и забыться сном. Без сновидений. Жизнь ее больше напоминала гонку с непонятным финалом. Бежать только затем, чтобы не оставаться одной дома? Не так плохо. Теперь у нее не было и дома. Который год."

Который год идет, и снова Все те же роли, те же песни. В привычье шума городского Смешно стремиться в поднебесье. Быть может, жизнь остановилась, Замкнулась в каменном квадрате, Дни посылая, словно милость, Бесчисленной, похожей ратью… Клубок забот привычной лени, Лишь сверху — небо голубое. Дни, безымянные, как тени, — Из небылого в небылое… Который год идет, и снова Мы роли старые играем В привычье шума городского — Как будто жизнь пережидаем… — тихо, словно про себя, пропела Аля.

Олег спал ничком, обняв подушку обеими руками. Она тоже спала часто именно так.

И долго-долго укладывала с собой в постель плюшевого медвежонка. Своего единственного друга. Где-то он теперь?

— Ты поешь? — спросил Гончаров, приподнимая голову.

— Извини, если я тебя разбудила.

— Да я и не спал…

— Ври…

Страницы: «« « ... 2829303132333435 » ... »»