Тропа барса Катериничев Петр

Альберт осклабился пьяно:

— Ты че, крутая сильно? Щас я тебя, суку, выпорю! На этот раз он вскочил легко, оттолкнувшись обеими руками от кровати. Я сделала ложный выпад рукой и ногой ткнула в пах, коронным ударом, дважды. Он согнулся, я хотела добавить, и — словно что-то взорвалось в мозгу: стерва Кураева зашла сбоку и двинула меня по голове цветочным горшком. Я рухнула в глубокую темную яму.

Я очнулась, связанная по рукам и ногам. Альберт Ванныч стоял в своем неизменном адидасовском костюме рядом с кроватью. Тут же была и Инесса.

— Что будем делать с этой сучкой? — Альберт смотрел на меня, как на бревно, которое предстоит распилить и бросить в печь. — Займешься ею или мне самому заняться?

— Кобель ты… — Инесса провела рукой по моей ноге вверх, больно схватила:

— Ну что, хорошо?

— С-сука… — выдавила я сквозь зубы. Странно, но страха совсем не было. Только злость. — Попробуй тронь… Я тебя пристрелю, поняла?

Инесса поняла. Самое удивительное, что и до меня тоже дошло, что я говорю абсолютно серьезно и способна пристрелить эту стерву безо всякой жалости. Вместе с этим накачанным кобельком.

Пощечина была резкой и звонкой. Инесса хлестала меня по щекам, еще, еще… Я зажмурилась, чувствуя, как рот наполняет кровь от рассеченных губ… Голова загудела, словно колокол, а она все лепила и лепила свои оплеухи… Неожиданно затрещины прекратились. Инесса завизжала, как течная кошка, и кинулась на Альберта, завалила его, уселась сверху… И снова заорала — теперь ее голос был похож на визг циркулярной пилы, под которую подставили железный рельс…

Я плакала. Слезы попадали на разбитые губы, их щипало жутко…

Инесса затихла, встала, подошла ко мне. Бесцеремонно сунула руку в трусики.

Скривилась:

— Сухая, как наждак. — Повернулась к Ваннычу, констатировала, пожав плечами:

— Больная, наверное.

— Сама ты — сука бешеная! — выкрикнула я, выплевывая слова вместе с кровью. В ответ получила тяжеленную затрещину, такую, что голова дернулась и поплыла куда-то — это «мужественный» Альбертик расстарался…

— Ну и что будем с ней теперь делать, мамуля?

— Раз больная — будут лечить. В дурдоме. — От чего?

— Там найдут.

— А все же?

— Отправим ее по наркоте. На месячишко. А та позабочусь: из дурки она уже не выйдет. Никогда.

— А эта ее товарка? Соседка по комнате. Вдруг хай подымет?

— Не подымет. Медвинская та еще стерва, я их на нюх чую!

— У нее Гордиенко в заступниках.

— Точно знаешь?

— А то…

— Ничего. Найдем и на нее управу. А Гордиенко тот — сластолюб, каких мало.

Пригласим-ка его к нам на пикничок, а?

— По полной программе?

— Обязательно. Медосмотр, все такое… Да поглядим, кто ему приглянется… С тремя в коечке покувыркаться куда веселее, чем с одной…

— А если он подставу почует?

— А мы ему — эфедринчику в винцо… Ты же знаешь, что он с людьми делает, а? Не мужчинка, а просто один сплошной пенис! — Инесса облизала губки. — И крошкам не забудь вколоть, чтобы развлекли Михаил Семеныча по полной программе… Так что Катьку, как только объявится, под белы руки — и в дурку, следом за ней…

— А если Гордиенко после эфедринчика свою Медвинскую потребует?

— А мы ему — справочку… Дескать, гонорея у девочки, в диспансере лечится… Я позвоню Эльзе Геннадьевне, договорюсь…

— Так мы что ее, в диспансер запирать будем?

— Кого?

— Да Катьку.

— Тупой ты, Альбертик. А может, это и к лучшему. Ну-ну, не дуйся. Зато красавец — спасу нет. Все девки ревмя ревут. Катьку вслед за этой — тоже в дурдом. Или ты думаешь, Гордиенко в диспансер навещать Медвинскую поедет?

— Хм… Старперы, они странные… Может, он запал на эту Медвинскую?

— Плохо ты мужчинок знаешь. Да и откуда тебе? Как скажем тому Гордиенке, что его подружка гонорею подхватила, да со скорбью скажем, вроде и не знаем об их играх ничего, дескать, мы, глупые, недоглядели, как наша девушка-подросток на базаре со всяким отребьем якшается, что он подумает? Во-первых, о своем драгоценном здоровьице подумает… И не подарил ли он чего милейшей супружнице Елизавете Карповне… Хотя вряд ли: на эту бочку на ножках ни у кого уже не встанет. А потом что подумает? Что сука эта Медвинская… И все они суки… И будет прав. А тут мы его на медосмотр и потянем: дескать, здесь промашка вышла, но мы за здоровьем воспитанниц следим как следует… Пусть налюбуется на все девичьи прелести… А ты с эфедринчиком подсуетись вовремя, понял? Чтобы этого козла бодучего дрожь уже колотила, как мы на него наших нимфеточек выпустим… И — пропал мужчинка… От такого секса не отказываются. Альбертик слушал раскрыв рот:

— Ну у тебя и голова, мамуля…

— Учись. Хотя… — Она оглядела Альбертика так, словно это был не человек, а некий агрегат. — Ладно. А с этой…

— На иглу посадить?

— Не стоит на нее добро переводить. Покормишь «колесами», посечешь ей лезвием немножко вены — да смотри не перестарайся! — и можно сдавать. Скажем, попытка самоубийства. И поведение агрессивное, и все такое… На месяц запрем, а там…

— Она наклонилась ко мне:

— Что, детка, весело тебе? А скоро будет еще веселее… Через пару-тройку месяцев в дурке станешь тихая и по-слушненькая, а?

Вот тогда и поговорим с тобой — в моей спальне…

Я собралась с силами и плюнула ей в лицо. Инесса утерлась платочком и снова хлестнула меня по щеке. Закончила:

— Как шелковая будешь… И бельишко я подберу тебе шелковое… И сечь буду розгой, пока рубашонка кровью не обмокнет… — Глаза ее помутнели, стали как бельма, в них заплескалось тяжелое черное безумие… Я оцепенела от страха.

— Пойдем, мамуля… — дернул ее за руку обеспокоенный Альбертик.

— Что? — Она глянула на него странно. Постояла несколько секунд молча, словно возвращаясь откуда-то, произнесла уже вполне нормальным голосом:

— Пошли.

Сделаешь, как я сказала.

— Не беспокойся. Сделаю.

Дальше… Дальше мне стало все равно. Единственное, было жалко, что не успею предупредить Медвинскую. Кажется, Альберт даже удивился, когда я безропотно позволила накормить себя таблетками. Потом он взял лезвие, предупредил:

— Сейчас будет немножко больно…

Заботливый! И легонько полоснул по руке, вскрыв вены едва-едва, через минуту замотал порез и залепил пластырем.

Машина из дурки приехала часа через два. Сначала они, видимо, побеседовали с Инессой, потом курчавобородый коротышка доктор сделал мне укол, а я, и так после лошадиной дозы реланиума тупая, как оловянная кастрюля, стала и вовсе похожа на выставленное стекло: все отражает, ничего не соображает, если щелкнуть ногтем — звенит. Здоровенный санитар сгреб меня в охапку и отнес в машину.

Все приемные процедуры тоже прошли как во сне. Помню. как выдавали в приемном покое белье и халат, как водили в душ… Потом поместили в смотровую палату. Две девки топотали и орали что-то всю ночь. Полупьяная санитарка появлялась пару раз, материла их и удалялась. Если я и спала, то это больше походило на бред.

Часов в пять утра две эти телки доконались и до меня. Одна потрясла за плечо, спросила:

— Эй, новенькая, покурим?

— Я не курю, — пробурчала я, попыталась накрыться с головой, но та не отвязалась.

— Ты дура или кто?

— Сама ты дура.

— Не. Я шировая. А ты шизюшка, — что ли?

— Нет.

— Тогда шировая?

— Нет.

— Чего ты нам вкручиваешь?!

— Меня сюда директриса поместила. Детдомовская.

— А-а-а… Профилактика. Я промолчала.

— Ты вот чего, девка, сильно тут не залупайся. А то заколют. Выйдешь точно полной дурой, а то вообще не выйдешь, пропишешься. Здесь много таких. А раз ты не нужна никому — тут и сгинешь. Поняла?

Мне стало страшно. Я накрылась с головой одеялом, чувствуя, как на глазах закипели слезы.

— Я — Верка. Мазаева. Мы с Машкой тут от тюряги косим. Здесь вообще-то кайфно, если по уму. И сбежать — легче легкого. Только зачем? Скоро осень, потом — зима.

Перезимуем хоть в тепле. А под лето на юга подорвем. Побежишь с нами?

— Я здесь столько не пробуду.

— Это ты так думаешь. Еще как пробудешь. А если заву понравишься…

— Кому?

— Завотделением. Не боись, он мужик для нас безопасный, потому как голубой. Гей.

И с девками любит просто разговоры разговаривать о наших женских долях. Умный — сил нет. Жаль только, что не мужик… Трахаться хочется — как из пушки! А санитары мной брезгуют. Ты молодая, ты себе живо медбратика найдешь… Или он тебя… Ладно, дрыхни. Нам с Маткой и вдвоем нехило.

Я повернулась на бок и зажмурила глаза. Мне стало жутко.

— Ну че? — спросила девку ее товарка.

— Да шизанутая какая-то. Из детдома.

— Не курит?

— Не.

— Ну и хрен с ней. У нас че осталось?

— Чуточку.

— Давай.

Я уже провалилась в тяжелый, разрывающийся разноцветными кругами сон, когда снова услышала их слаженную топотню по комнате и хриплые выкрики Верки:

— Лайф из лайф, ля-ля-ля-ля-ля, кайф из кайф, ля-ля-ля-ля-ля, кайф из кайф!

Утром меня отвели к завотделением. Очень красивый мужчинка лет сорока, чисто выбритый, с длинными, по моде семидесятых, волосами, выкрашенными в ореховый цвет, потрещал длинными, чисто промытыми пальцами с ухоженными ногтями, поглядел на меня долгим взглядом блекло-голубых глаз, улыбнулся:

— Будем знакомы. Меня зовут Виктор Викторович Ланевский. А вас?

— Аля.

— Очень хорошо, деточка, очень хорошо.

«А что тут хорошего?» — подумала я, но вслух не сказала.

— Тебя тяготит жизнь, Аля?

— Нисколько.

— Это правильно. Жизнь — приятная штука. Ты еще очень молода, но даже не представляешь себе, до чего приятная… Море, солнце, любовь… — произнес он, закатив блеклые глаза к потолку. Надел очки с толстыми линзами и словно разом приблизился ко мне. — Ты знаешь, что такое любовь?..

Глаза у него были внимательные и очень грустные. Мне даже жалко его стало. А в голове мелькнул Сашка — сильный, добрый, с презрительной ухмылкой на губах, так его портившей… Это и была любовь?..

— Знаешь? — Глаза доктора не отпускали. Я выдохнула искренне:

— Нет.

Он удовлетворенно откинулся на спинку мягкого стула:

— Я рад, что ты сказала правду. Ни одна женщина не может понять, прочувствовать, что такое любовь к мужчине! Ни одна! Я… Я тебе расскажу, что такое любовь, — добавил он вкрадчиво. Он достал из стола пачку очень дорогих легких сигарет с ментолом. — Куришь?

— Вообще-то нет… Иногда.

— Прошу. — Он галантно щелкнул зажигалкой, откинулся в кресле за столом. — Женщины… Женщины на самом деле созданы не для любви, а для продолжения рода.

Только для этого они и нужны. Любовь к мужчине для женщины — всего лишь средство… Средство устроиться в жизни, средство иметь детей, средство жить безбедно за счет мужа… А к любви женщины не способны: что не дано, то не дано, — заключил он. Вообще-то он говорил так, будто я была вовсе не девочкой, а геем… Я не понимала почему…

Он словно услышал эту мою мысль:

— Ты ведь пыталась покончить жизнь самоубийством?

— Не совсем так… — начала я, но он перебил:

— Понимаю, понимаю… Девяносто процентов самоубийц — мнимые самоубийцы. Они вовсе не хотят умирать, они хотят, чтобы их спасли… Но проявили к ним внимание, которого им так не хватает… Тебе ведь не хватает внимания?

Я снова пожала плечами.

— Не хватает, — продолжил он. — Всем людям не хватает. Каждый втайне считает, что более умен, талантлив, интересен, чем замечают окружающие. Что заслуживает больше внимания, больше уважения, может быть, больше любви… Попытка самоубийства — не что иное, как попытка устроить себе другую, лучшую жизнь… А некоторые… Это более тяжелый случай: они ярко представляют себе, как окружающие будут жалеть о них после смерти, как будут переживать, что были несправедливы к ним, живым… Эти относятся к смерти не как к состоянию небытия, а словно к иной жизни, из которой они станут в спокойствии или беспокойстве наблюдать эту жизнь… Злорадствовать, смеяться, получать удовлетворение от мук совести тех, кто не оценил их… Таких можно легко убедить не повторять своих попыток: только доказать им, что смерть — ничто…

— Разве это можно доказать? — неожиданно для себя спросила я.

Доктор взглянул на меня с новым интересом:

— Естественно. И я попытаюсь это сделать. Но позже. — Он задумался, уперев взгляд в потолок. — Ну а третий тип… Это и есть собственно самоубийцы… Они к нам не попадают. Они попадают туда, куда хотят, — в небытие. Ибо только они выбирают такой способ самоубийства, при котором невозможно спасение: например, прыжок с небоскреба…

— Что-то я небоскребов вокруг не много видела, — хмыкнула я.

— Иронизируешь? Это хорошо. Это оч-ч-чень хорошо, Аля… Ты мне доверяешь?

— С чего вдруг?

— И это хорошо. Но я думаю, между нами скоро установится доверие. Не может не установиться. Я промолчала.

— Итак, я хочу, чтобы ты поняла одно: я на твоей стороне.

— Да?

— Да. Почему ты решила вскрыть вены? Из-за мальчика?

— Нет. Я вообще…

— Не нужно мне врать. Мы же договорились: доверие. Полное доверие. Кажется, это Ремарк написал: когда идешь к врачу или к женщине, сомнения оставляй за дверью.

— Это написал Богомил Райнов. Болгарин, — сказала я.

— Вот как? И где же?

— «Тайфуны с ласковыми именами». У нас в детдоме эту книжку зачитали до дыр.

Интересная. К тому же я к вам не обращалась, меня к вам доставили. Как мебель.

— Но ты же пыталась вскрыть вены? Понимаю, понимаю…

Я хотела сказать, но потом поняла: бесполезно. Этот доктор, как и большинство людей, умел слушать только себя.

— Видишь ли, Аля… Фрейд был не так глуп… Как и всякий гений, он сумел первым заметить очевидное… А очевидное состоит в том, что все люди — белые, черные, желтые — делятся на девочек и мальчиков, девушек и юношей, мужчин и женщин, и только потом на шахтеров и космонавтов, учителей и банковских клерков, евреев, немцев или зулусов, политиков и коммерсантов, проституток и сутенеров, бандитов и сыщиков, тупых и умных, добрых и злых… Сначала — все! — на мальчишек и девчонок. И выбор профессии, и жизненный путь во многом диктуются этими обстоятельствами… Так вот, я работаю в этом отделении, женском, почти двенадцать лет. И сделал массу интересных выводов, которые совершенно очевидны, но тем не менее никто до меня этого не заметил: женщины не способны любить!

Любить мужчину!

Виктор Викторович смотрел на меня с видом скромного Колумба, только что осознавшего, что он приплыл не в Индию, а открыл новый материк.

— Женщины корыстны, завистливы, лживы… И многие психические отклонения диктуются, провоцируются этим вот заблуждением: женщина считает, что создана для любви, будучи при этом к любви неспособной по определению… Рождается конфликт между личностным "я" и "я" функциональным. Вот она, причина! И попыток самоубийств, и многих, очень многих психических отклонений! Понять другого мужчину, в том числе в сексуальном плане, способен полностью только мужчина!

Женщине нужно посмотреть правде в глаза, согласиться с очевидным — своей неспособностью к любви — и жить так, как ей и назначено природой: выполнять функцию деторождения. Деторождение — слишком важная функция, чтобы приро-Да стала догружать ее какими-то довесками вроде чувств… Не так? — Доктор смотрел на меня внимательно, испытующе. — Как только ты согласишься со мной, причем согласишься не кивком головы, а внутренне, с полной естественностью, можешь считать, что выздоровела. И я буду! уверен, что рецидивов суицида не последует.

* * *

А я слушала его, и мне становилось все тоскливее… То, что Виктору Викторовичу, а не мне место на больничной койке, было понятно без переводчика. И ту ахинею, что он нес…

И все же я решилась рассказать. Мне вдруг стало ясно что он никак не связан с Инессой и не выполняет именно ее заказ. Впрочем, это не значит, что кто-то из врачей не посвящен…

— Поймите, доктор, я не вскрывала себе вены!

— Не вскрывала? — Он поверх очков посмотрел на замотанную пластырем руку.

— Нет. Это сделал наш физрук, Альберт Иваныч.

— Вот как? Он вас преследует?

— Да.

— Наверное, ваш директор, Куликова, тоже вас преследует.

— Да. Вы все знаете?

— Естественно. Это моя работа. Скажите, а вы не думаете, что и среди врачей могут найтись люди, связанные с вашей директрисой и физруком?

Я вспомнила их разговор между собой, сказала совершенно искренне:

— Могут.

— Чудесно.

Виктор Викторович наклонился и стал что-то быстренько записывать маленькими, круглыми буковками в карточку. И тут до меня дошло! Ведь он решил, что я… Что у меня — бред преследования, или как они там это называют…

Я почувствовала слезы на глазах:

— Вы мне не верите?

— Как же можно?! Очень даже верю! Целиком и полностью! И предприму все меры, чтобы выявить агентов вашей директрисы и этого… — он сверился с записью, — Альберта Ивановича в больнице. Незамедлительные меры! И пожалуйста, не плачь!

Терпеть не могу женских слез! Они всегда так неискренни! — капризно закончил он и поджал губки. — Мы встретимся через неделю. А пока — выпишу тебе общеукрепляющее…

— Да я здорова…

— Не сомневаюсь, — произнес он твердо, уставившись мутно-голубыми роговицами в стол. — Но это витамины Никому не вредно.

Потом он нажал какую-то кнопочку. Вошла здоровенная санитарка.

— Проводите больную.

Щелкнул замок, дверь за мной закрылась. Я шла и плакала. А что еще было делать?..

Прав был Философ. У людей есть только два мнения: одно — свое, другое — не правильное. Для лекарей в сумасшедшем доме эта истина была абсолютной.

Глава 34

Дальше… Дальше был коридор. Бесконечный коридор с желтыми стенами. Палаты на день закрывались, и больные слонялись вдоль коридора парами или поодиночке…

Одни разговаривали сами с собой, другие двигались молча, и взгляды их были пусты, как блеклое небо…

И мне вдруг стало казаться, что пройдет еще сколько-то времени, и я стану такой же, как эти тетки… Пускающей слюну, опустившейся, жирной скотинкой, живущей непонятно зачем и непонятно почему…

Сколько прошло времени — сутки? неделя? месяц? Я не знала. Мне кололи какие-то уколы, совершенно автоматически я ходила на обед и ужин… Те, у кого были родственники и кому приносили передачи, быстро, как на дрожжах, поправлялись: они даже не ели, они жрали, находя в еде единственную доступную им радость… А я вдруг отчетливо поняла: если не предпринять что-то, то я здесь погибну. Скоро.

А я очень хотела жить. И быть свободной.

Уколы отменили. Первое время санитарки бдительно следили за тем, чтобы я проглатывала прописанные мне пилюли, потом им это стало неинтересно. Я была дисциплинированной.

Доктор Вик, как его здесь все называли, вызывал меня на беседу дважды. Но под воздействием им же самим прописанных «витаминов» я была апатичной и вялой и по-видимому, совершенно его разочаровала. Естественно как пациент, ибо в другом качестве женщины для него не существовали. Судя по всему, поддержать «детородную функцию природы» он был просто не способен.

Но он всегда присутствовал на банном дне, в субботу; если мужики-санитары из других отделений слетались совсем за другим — к зиме в отделении стало прибавляться совсем молодых и вполне аппетитных девок-наркоманок, и санитары выбирали себе «ночных фей» за чифирек или «колеса», то доктор Вик просто присутствовал, разглядывая обнаженных и в большинстве своем некрасивых женщин, брезгливо опустив уголки рта: он еще и еще раз убеждался в женском не только моральном, но и вполне видимом физическом уродстве и еще раз видел полное подтверждение собственной теории… Как же… Ведь гений тот, кто первым заметит очевидное.

Катька Медвинская появилась в пятницу. Доктора Вика в тот день почему-то не было: то ли приболел, то ли что, и она не удостоилась высокой «уединенции» и консультации по поводу тяжкой бабской доли. Я же уже с неделю как положила бревно на прием пилюль: как только санитарка засыпала содержимое в рот, сглатывала заготовленную слюну, шла в умывальню и выплевывала все содержимое.

Впрочем, так делали почти все, как почти все, невзирая на степень шизанутости, твердо были убеждены во вреде приема «химии» и в том, что врачи — это враги и ничего хорошего от них ждать нельзя, но надо подчиняться, иначе не выпустят домой. Вот это и было общим с детдомом; все хотели домой, даже те, у кого этого дома не было никогда.

Катьку поместили в смотровую. Она озиралась по сторонам, с видом пай-девочки выслушала матерные наставления санитарки и поплелась по коридору. Увидела меня, вскрикнула:

— Глебова!

Я подняла на нее мутноватый взгляд, подкандыбала, шаркая изношенными здешними шлепанцами, словно во мне за эти недели накопилось столько химико-успокоительной дури, что передвигаться я могла только как жареный палтус, полуползком…

— Глебова… — Голос ее стал на полтона ниже, глаза — испуганные. — Ты чего?

— Не ори, — произнесла я тихо и внятно. — Иди рядом и слушай.

— Ага.

Я изобразила медленное узнавание, и мы, как две черепашки, зашуршали по коричневому, в разводах, линолеуму.

— Слушай внимательно, — тихо наставляла я Катьку. — Тебе повезло: врачей сегодня уже нет и не будет до понедельника, если, конечно, Вик не припрется завтра на помывку…

— Кто такой Вик?

— Потом… А это значит, что никаких уколов гадских тебе до понедельника не назначат. Так вот, в воскресенье надо отсюда удрать. Иначе… Иначе нам тут придет каюк. Полный. Ты как сюда?

— А… Эти суки…

— Можешь не рассказывать, я слышала, что тебя тоже сюда собираются спровадить…

Только я боялась, ты в другое отделение попала…

— А откуда ты знаешь?..

— Долго рассказывать. А чего они тебя столько времени мурыжили?

— Эта сука Инесса меня избила. Высекла. Прутом. Вся спина была исполосована. Не могли же они меня в таком состоянии сдать и сказать, что это я панцирной сеткой отлежала… Ждали, пока заживет. И все это время «колесами» пичкали. Сонная стала, как бурая медведица в спячку. Ничего… Дай только выбраться… Инессу укатаю — в первую голову. Так как будем подрывать?

— Завтра посмотрим. По обстоятельствам.

Назавтра обстоятельства сложились ни плохо, ни хорошо. Вика не было; по случаю его отсутствия подвалили четверо санитаров из мужского отделения; они пошептались с санитаркой Зинаидой Филипповной — жутко пьющей и жутко сволочной теткой, — и она им решали устроить «индивидуальную программу». Меня, Катьку и еще пятерых девок «в кондиции» записала в последнюю группу и вызвала нас в душ, только когда отправила на покой всех шизушных и даунов.

Четверо санитаров были тут как тут. Зина глянула на нас полухмельным уже глазом, велела:

— Разоблачайтесь. А санитары вам спинки потрут… — Помолчала, ухмыльнулась пьяно. — Или где еще…

Мы разделись в коридоре; мужчины лениво наблюдали, прислонившись кто к косяку, кто к стенке. Наконец пошли в душ.

Мы с Катькой стояли под одной струей.

— Ну что тут за расклады? — спросила она тихо.

— Обычные, — пожала я плечами. — Зина запродала нас за пару пузырей каждую во временное пользование. Сейчас эти мученики медицины хлопнут водчоночки или коньячку и начнут куражиться…

— Тебя уже выдергивали на эти междусобойчики?

— Не-а. Я под уколами была — чистый даун. Кому с такой интересно? А девки-наркоши, те не столько по мужикам, сколько по наркоте истомленные; санитары подгоняют им «колес» или травки для оттяга — и пользуются в свое удовольствие.

— А что, если нас выберут?

— Вообще-то похоже на то. Видела этого, черноволосого? Его раньше не было. И он глядел то на тебя, то на меня…

— С таким бугаем нам не справиться…

— Посмотрим, — пожала я плечами. — Обычно пьянка начинается в дежурке у санитаров, девок потом растаскивают: кого — в процедурную, кого — в рабочую…

Ночь с субботы на воскресенье — самый оттяг для санитаров.

Страницы: «« « ... 1718192021222324 » ... »»