Тропа барса Катериничев Петр
— А дежурный врач?
— Сегодня Василь Митрич. Старикан. Он на пенсии давно, дежурит так, для подработки, раз-два в неделю. Он же и водочкой приторговывает. Сейчас уже мензурку принял и спит. А дрыхнет он так, что не проснется, даже если бомба свалится прямо на башку.
— Говорят, это и есть легкая смерть. Умер во сне.
— Прекращай свои шуточки, Медвинская! Лучше всего, если нас сегодня выдернут.
Иначе — в пролете. Они все палаты на ключи замыкают, смотровую тоже…
— А если тетка какая психованная писать захочет?
— Да пусть писает в матрас, им-то что! Ты главное поняла? Если нас по палатам закроют, нам не выбраться… А так — у всех медбратиков ключи от внутренних дверей, они одинаковые, а у Зинки и у Толика есть от входных. И от каптерки.
— А каптерка нам зачем?
— Ты что, Медвинская? В больничном халате по городу шустрить собираешься?
— До города еще добраться нужно… Сладко поешь, Глебова… А как мы будем этого гиганта «гасить»? И вообще — их четверо. И эта Зинища — тетка совсем не хилая…
— Во-первых, они сами наклюкаются.
— Но не до такой же степени, чтобы…
— А может, и до такой. Зинаида точно — пьет как насос. А там посмотрим по обстоятельствам. Медвинская, что ты возражаешь все время? У нас что, выбор есть?
— Нет.
— Ну а раз нет, то и…
— Натура у меня такая. Противоречивая.
— Это я давно поняла.
— Ну а раз поняла…
— Хватит плескаться! — услышали мы голос Зинаиды. Красное лицо бабы изрядно посоловело: времени даром не теряла. Она кивнула на застиранные вафельные полотенца. — Обтирайтесь живо и в коридор, белье получать.
Мы вышли. И тут я подумала, что в чем-то доктор Вик прав, как только увидела глаза этих четырех пасынков медицины, долбаков в белых халатах. Это точно, люди делятся на мальчиков и девочек, мужчин и женщин… И еще — на сук и кобелей… И глаза у этих сейчас вполне кобельи, и слюна почти течет из изломанных алкоголем и похотью ртов… И было бы сейчас совсем глупо эту кобелью страсть не использовать, чтобы слинять из этого гиблого места. Я вдруг поняла, что если не убегу сегодня, то действительно свихнусь от этих крашенных желтой краской коридоров, этих худосочных традесканций на стенах, от этого коричнево-грязного линолеума, от этих мутных рож…
И еще — мне вдруг, пусть на мгновение, стало страшно… Будто я снова оказалась в обшарпанной комнатенке вытрезвителя, и сейчас невесть откуда вынырнет краснорожий Палыч…
— Ну? — победно глянула на мужиков Зинаида, словно она самолично вылепила нас из глины и вдохнула жизнь или, по крайней мере, извлекла из пены морской… Махнула рукой — широким хозяйским жестом:
— Выбирайте!
Медбратья сидели как раз за столиком, на котором было разложено белье. Мы должны были подойти к столу…
Зинаида выкликала нас по фамилиям… Девушки подходили, получали новенькие трусики и майки из только что распечатанных пакетов… Меня снова удивила Медвинская: она ступала так, словно на ней была дюжина бриллиантовых колье и горностаевый мех в придачу!
Медбратья брали понравившихся им девчушек и уводили. Видно, заранее было поделено, чтобы без поножовщины.
— Я возьму обеих! — хрипло произнес чернявый здоровяк. — Эту гордую и эту белобрысую!
— Справисся, Русланчик? — подколола Зинаида.
Тот оскалился:
— И еще троих про запас держи, когда эти устанут!
— Не свисти уже! Я баба старая, опытная! Пятерых девок тебе не уездить!
— Что?!
— А на спор?
— Зачем говорить? Дело сделаю, сама увидишь!
— Так ты спорить будешь, черт нерусский, или как?
— На что?
— Пятьсот! — выдохнула Зинаида.
— Заметано.
— Долларов! — добавила она азартцо.
— Да хоть гульденов!
— Гульдены себе оставь… Так что, прямо сразу пятерых и заберешь?
— Двоих пока.
— Ладушки. Я этих пока в дальней палате, в двенадцатой, запру. Только учти, нехристь, я ведь им куда надо самолично слазаю, проверю…
— Спор так спор, — пожал плечами Руслан. — Только ты все и так услышишь… Когда кончаю — ору как резаный.
— Куда поведешь-то?
— В кабинет докторский.
— К Вику?
— Ну.
— Ты смотри не напакостничай там…
— Будь спокойна.
— А чего мне беспокоиться?
Мы во время всей это перепалки стояли молча. Странно, но эти дурные, грубые, необразованные люди относились к нам как к бессловесной скотинке… Или времена такие пришли тупые, или мне в последнее время сплошь скоты попадались?.. Как в песне поется — трудное детство. Или это все равно считается лучше, чем никакого?
— Пошли, красавицы…
Мы вошли в кабинет. Руслан закрыл дверь на ключ.
— Вам чего для завода, красавицы? Марафетику, водочки, «колес»?
— И того и другого, и можно без хлеба, — сказала Катька.
— Меня зовут Руслан.
— Это мы уже слышали.
— Как тебя зовут, гордая?
— Екатерина.
— Как царицу.
— Она была не царица.
— А кто?
— Императрица.
— Если тебе нравится — будешь императрица. А подружку как?
— Ее? Ленка.
— Ленкаенка. Молчаливая она.
— Тебя так заколоть — тоже станешь как макарон вареный.
— Не-е-ет. Я не стану. — Он обозрел нас взглядом победоносца. — Снимайте все.
— А выпить?
— Пожалуйста. — Руслан широким жестом открыл прихваченную с собою сумку. — Вино?
Водка? Эфедрин?
— Вино.
Темный кагор разлили в длинные мензурки, которые Руслан извлек из медицинского шкафа, открыв своим ключом. В глубине шкафа никелем блеснули инструменты.
— За любовь? — произнес он с подъемом.
— За нее, проклятую… — хмыкнула Катька.
— Екатерина… Я никогда не встречал таких, как ты… Ты выглядишь совсем юной девочкой, а ведешь себя как искушенная женщина… Спелая, искушенная, порочная…
— Говоришь много. — Катька сузила глаза. — Пора к делу.
Руслан растянул губы в улыбке:
— Начнем с тебя? Или с нее?
— Ты с меня. А я — с тебя… А она… Пусть смотрит.
Ей есть чему поучиться.
— Е-ка-те-ри-на… — произнес Руслан по складам. — Сними все!
Катька, с тем же выражением лица — балованной, порочной инфанты — выскользнула из трусиков, одним движением сбросила маечку…
— Императрица… — прохрипел Руслан и распахнул халат.
— Ого! — Катька округлила глаза. Ее удивление было искренним и почти безграничным: восставшая плоть сына гор поражала воображение.
— Я достоин тебя, императрица?
— Достоин, князь… — прошептала Катька. Она стала на колени, обхватив его мужскую гордость обеими руками. Горец закрыл глаза. Катька быстро посмотрела на меня, метнулась взглядом к шкафу с инструментами. Я опустила веки: поняла.
Через минуту я присела с ней рядом, передала инструмент из рук в руки…
— Вдвоем? — прохрипел Руслан.
— Никому, никому такой не отдам, — горячо зашептала Катька. — А она — пусть танцует… Или сделает тебе массаж шеи… Массажировать эту волшебную палочку я не позволю никому… Только сама… Сама… — шептала Катька, и даже я не могла понять, играет она или действительно изнемогает от страсти…
Я зашла сзади… Положила руки ему на шею…
— Сними майку… Коснись меня животом… — прохрипел он.
Я выполнила то, о чем он просил. Катька работала мастерски. Мужчина закрыл глаза, задышал часто, ритмично… Медвинская подняла глаза: взгляд ее был спокоен и холоден. Я поняла: сейчас.
Горец заревел каким-то звериным рыком, изливая семя… Одним движением я захлестнула широким пластырем его орущий рот, несколько раз обернув вокруг высокого стула, на котором он сидел. Я почувствовала, как, пусть с небольшим опозданием, напряглись мышцы его громадного тела… Если он только решится, то убьет нас прямо сейчас, здесь, на месте. И тут я услышала Катькин голос: в нем было столько холода, презрения и решимости, что даже у меня мурашки пробежали по коже…
— Только дернись! И твой прибор я унесу с собой! Как амулет!
Почувствовав прикосновение острого как бритва скальпеля, мужчина замер. Я увидела, как волосы на спине у него стали дыбом.
Но любоваться особо было некогда. Я быстро перерезала пластырь и так же, в два слоя, примотала к спинке шею.
— Найди снотворное! — прокричала Катька. Я метнулась к шкафчику. Пошерудила ампулами. Вроде такое мне вкалывали — и я была чахлой, как мерзлый мамонт.
Обломила ампулку, втянула содержимое в шприц… Хотела идти колоть, но Катька крикнула:
— Всю коробку!
— Ты что, он умрет!
Услышав это, Руслан дернулся и снова замер от окрика Катьки:
— Сидеть!
Капли катились по его побелевшему лицу.
— Лучше умереть мужчиной, чем жить кастратом, — тише, но тем же ледяным тоном добавила Медвинская. Я подошла с полным шприцем. Горец не шелохнулся.
— Коли!
Я надавила на поршень. Теперь оставалось ждать. Неожиданно дверь дернулась, послышался совершенно пьяный голос Зинаиды:
— Ну что, Русланчик, остальных приводить или как? Катька нашлась сразу — ответила длинным протяжным стоном.
— Ишь ты… Размяукались, что кошки… — Шаги зашаркали по полу и затихли.
Чернявый затих.
— Катька… — Руки мои дрожали. — Я что… убила его? Медвинская прислушалась:
— Дышит. — Глянула на этикетку от коробки с ампулами. — Хм… От этой дозы такой кабан не подохнет. Но отдохнет хорошо. Часов двадцать, а то и все двадцать пять!
Ну да его побудят раньше! Нет, Глебова, все-таки скажи? Ты когда-нибудь такой прибор видела?
Я жутко покраснела.
— Ну и ну… Ты что…
— Да, — выдохнула я.
— Ну тебе и повезло, — протянула она. — Некоторые всю жизнь проживут, а о таком — только по рассказам знают. Он и лежачий впечатляет. Нет, Глебова, ты не переживай… — Катька быстро оделась. — Оклемается.
— Да я и не переживаю…
— Ха! — задорно усмехнулась Катька. — Это я переживаю. Сама понимаешь, такой экземпляр отхватить, да чтобы рука не дрогнула — это же стресс на всю жизнь!
Преступление перед природой!
— Перед чем? — нервно хихикнула я.
— Перед природой… — попыталась погасить смешок Катька.
Через секунду мы обе свалились на пол в каком-то диком, безудержном приступе хохота… Смех скручивал нас судорогами, из глаз у обеих покатились слезы… А мы не могли остановиться… Словно прогоняя смехом тот жуткий, леденящий страх, который только что пережили.
Глава 35
Через час мы выбрались. Я предложила было забрать с нами тех девчонок, которые…
— Аника-воин, — усмехнулась Медвинская. Но согласилась.
Мы мышками прокрались по желтому коридору; в комнате санитаров спала без задних ног Зинаида, и ее могучий храп разносился по всему отделению. Мы присовокупили ее связку ключей к той, что реквизировали у супермена. Подошли к процедурной.
Оттуда доносились всхлипы. Катька заглянула, осторожно приоткрыв дверь; я за ней.
— Ты видишь?.. Хорошо им. Чего людям кайф ломать, сказала Катька.
— Медвинская… Разве здесь может быть хорошо? Ведь здесь же… несвобода!
— Аленка, ты и не представляешь себе, сколько людей выберут тюрьму, если там будет тепло и сытно. Даже не представляешь…
В каптерке мы выбрали себе шмотки, оделись и ушли в стылую сырую ночь. Куда идти дальше, я не знала.
— В город? — спросила Катька. Дурдом располагался недалеко от областного центра.
Я пожала плечами. Мы оказались в странном положении: ни дома, ни друзей, ни денег, ни документов. С клеймом наркоманок, сбежавших из дурки, которых может стопарнуть любой мент на пространствах разваленного эсэсэра. Но… Мы вдыхали холодный ночной воздух и чувствовали, наверное, одно и то же: свобода стоит того, чтобы за нее побороться. Тому, кто этого не понимает, ее не подарить ни указом, ни революцией, ни деньгами. Потому что это так.
Всю ночь мы промерзли на махонькой остановке, тесно прижавшись друг к дружке. Мы забились в самый угол монументального кирпичного строения, умудрившись даже кое-как покемарить. Утром пришел автобус на Борисоглебск. Денег, экспроприированных у санитара-уникума, хватило на билеты вполне. Даже осталось на еду.
Борисоглебск был маленьким районным городишком, но очень красивым. Здесь был Борисоглебский монастырь, или, как его называли местные, обитель. Покамест там размещался маленький музей, в котором и работал один из бесчисленных Катькиных знакомых. Она его называла Костя Лесной Человек.
Жил он один в огромном доме рядом с монастырской стеной и был при музее сторожем, экскурсоводом, научным сотрудником и всем остальным одновременно.
Летом он уезжал слоняться по археологическим экспедициям, зимой — мирно корпел в Борисоглебске и составлял обширную летопись этого некогда славного края. Ни к званиям, ни к регалиям, ни к деньгам особо он не стремился, а потому был последовательно оставлен, как рассказывала Катька, двумя законными женами и, наверное, десятком претенденток занять эту вакансию.
С годами он стал философом, порос густеющей бородой и стал относиться к этому миру как счастливый ребенок: все, что происходит, к лучшему. От взрослого же у него оставалась время от времени закипающая язвительность, которая мирно спала в обычное время где-то в потемках его образованной детской души и читалась лишь в глазах изречением известного пессимиста Мэрфи: «Все, что начинается хорошо, кончается плохо; все, что начинается плохо, кончается еще хуже». Каким образом это сочеталось в нем с первым посылом, понять было невозможно, но это было так.
Он искренне обрадовался нашему появлению. И на вопрос-утверждение Катьки: «Мы здесь поживем», пожал вроде безразлично плечами: «Живите. Места много», но по его голосу было понятно, что он совсем не так безразличен к окружающему, как хочет казаться. Хотя и диковат.
Борисоглебск в отличие от Зареченска был городок совсем тихий. И вовсе не потому, что в нем было нечего делить: поделились, но как-то по-домашнему, без драк и поножовщины. В Борисоглебске жили в большинстве своем староверы или их потомки; городок сиял чистотой улиц, маковками бесчисленных ухоженных церквей, до блеска промытыми, ничем не занавешенными стеклами домов. Жители словно хотели сказать: «Нам нечего скрывать. Ни от людей, ни от Бога».
Похоже, в нашем трудном детстве наступила пауза на счастливое отрочество. Катька зажила с Костей Лесным Человеком совсем как примерная жена-дочь, я… Я пропадала в музейной библиотеке. Для меня вдруг открылось, что мир наш не так одномерен, что мы такие же, как те, что жили до нас, и после нас будут жить такие же… И, несмотря на все мерзости и тяготы этого мира, люди умудрялись в нем не просто выживать, но жить. И совершали великие, благородные подвиги, и отваживались любить, оставляя миру гаснущую нежность… Я разыскала это стихотворение в какой-то книжке без обложки…
- Живет поэт, беспомощно-запойный.
- Не суетлив, не злобен, молчалив.
- Беспутный днями, снами беспокойный,
- Как ветреный блуждающий мотив.
- Живет, законвоированный днями
- В капкане серых стынущих домов,
- А мимо — в осень — странными тенями
- Уходит череда забытых слов…
- Слов о любви, о том, что не вернется,
- О том, что летом не дано понять…
- Ноябрь дождем простудным в окна бьется,
- Как птица, не рожденная летать…
- Живет поэт. Несет свой крест неспешно
- И за гостями прикрывает дверь…
- И — царствует! Беспомощно и грешно
- Без лести. Без восторгов. Без потерь.
- И в мир бредет. И в нем плывут вокзалы,
- Гирлянды улиц, провода, мосты…
- Полны пурпура колдовские балы
- — Стихов несотворенные холсты…
- И — пропадает в матовую снежность.
- И миру, что сгорает в пустоте,
- Он оставляет гаснущую нежность,
- Как совесть. И — как память о мечте.
Зима прошла, как сон. Добрый, приятный, снежный… Казалось, ему не будет конца, и в этом мире книг я буду жить вечно… Мне было там очень хорошо и вовсе не хотелось возвращаться.
Весной все мы почувствовали беспокойство. Но это не было тревогой… Просто нам было так хорошо, что от этого хотелось побыстрее избавиться. А сосульки в редкие солнечные дни марта переливались влажно и свежо, а лужицы под ногами хрустели хрупким мартовским ледком так, что отчего-то заходилось сердце…
И когда повеяло первым апрельским теплом, мы уехали. В выжженные солнцем причерноморские степи, к морю.
Море было большое. О нем вообще можно рассказывать бесконечно, а вот рассказать нельзя. То лукаво-ласковое, лениво томящееся под высоким, выжигающим все солнцем, то неприветливо-хмурое, ветреное, то грозное, бушующее штормами… Но всегда — прекрасное.
Там, на юге, я влюбилась. В мужчину много старше себя, женатого. Но нам было очень хорошо вместе. И к чему было думать о том, что будет дальше, если этого может не быть вовсе?..
До сентября продолжалась сплошная сказка. Море, лето и любовь. Но все сказки кончаются. А жаль.
За лето я очень окрепла и еще немного подросла. Волосы выгорели добела, сама дочерна загорела и заметила, что редкий мужчина не оборачивается мне вслед. В августе мне стукнуло четырнадцать.
Ребята-археологи нарисовали мне какие-то документы. Вернее, выправили в станичном правлении. Хиленькие, понятно, бумаги, но все же лучше, чем никаких.
В сентябре начало холодать, летнее тепло стало словно прозрачным… И тогда я встретилась с бабой Верой. Она была из Княжинска, а в станицу приехала погостить и отдохнуть к своей давней, еще с войны, подруге — Валентине Александровне, бабе Вале. Мы у нее все лето брали козье молоко.
Бабе Вере было уже за семьдесят. У нее были добрые глаза, окруженные венчиком морщин, совершенно белые, забранные под гребенку волосы, больное сердце и — никого из близких.
Как-то мы разговорились. Я тогда ходила как в воду опущенная. К моему Сергею, ну не моему, а к тому, с которым я жила, приехала жена. Женщина лет тридцати двух, подтянутая, энергичная и властная. Я ревновала. И еще — мне было стыдно. Хотя…
От бабы Веры мои переживания не укрылись. Как-то мы посидели с ней за разговором до полуночи… Потом еще раз и еще… Так уж получилось, я рассказала ей всю свою жизнь, она мне — свою… А потом… Потом — предложила переехать к ней жить. В Княжинск. Я была не то что удивлена, а… Просто настолько привыкла быть настороженной, готовой огрызнуться на все и вся, что любой добрый поступок меня удивлял или… Не знаю.
Посоветоваться было не с кем. Катьку куда-то унесло еще в середине июля. Костя Лесной Человек никакой совет был дать не способен, потому что к жизни относился как к явлению природы: пусть все идет как идет… Может быть, это и было бы самым правильным, если бы в ней не попадалось столько всякой сволочи!
И я решила ехать. Но до этого нужно было появиться и в детдоме, и в Зареченске — забрать документы и все оформить. По правде сказать, я бы и вовсе туда не поехала, если бы… Если бы не плюшевый медвежонок. Это был мой единственный друг, оставшийся из той жизни, из детства, которого я не помнила. И все же ехать туда, возвращаться было очень страшно. Я боялась, что все вернется, а то, что есть у меня сейчас, наоборот, исчезнет…
Если бы не баба Вера, я бы и не поехала. Но она настояла. Она хотела меня удочерить, и хотя я недоумевала, зачем это, она настояла. Потом я поняла: из-за квартиры. Но сначала мы съездили в Княжинск, где баба Вера обзавелась толстенной пачкой всяческих справок. И хотя она была очень старенькая, энергия била ключом: во время войны она, оказывается, сражалась в женском авиаполку ночных бомбардировщиков!
Да, там, в Княжинске, в тот приезд у меня даже произошла стычка с местной хулиганствующей молодежью… С ничейным результатом. Зато я познакомилась с очень хорошей женщиной, выручавшей меня потом много раз.
Когда приехали, наконец, в Зареченск, оказалось, что я смотрю на него так, словно этот город со всем, что в нем происходило, остался в каком-то далеком прошлом, но не в том, что действительно было со мною, а в другом, чужом, книжном… И еще — там я узнала, что ни Инессы, ни Альберта больше нет. Нет вообще. Они сгорели. Отправились на какой-то пикничок или увеселение — и сгорели в деревянной баньке. Заживо. С ними ездили две девчонки-малолетки, но они упрямо твердили всем, что спали в палатке, ничего не видели, не слышали и знать не знают. Да на них особо никто и не давил: детальное расследование этого дельца могло бы поднять со дна столько мути, что все бы районное и областное начальство перебесилось! А это никому не нужно. Новому начальнику РОВД последовал невесть с каких верхов грозный окрик: оставить деток в покое и не травмировать слабую психику допросами. Их и оставили.
А мне одна из девчонок поведала на ушко, что видела недавно Катьку Медвинскую.
Как раз в конце июля, когда банька та и сгорела. Но где и когда она ее видела — не сказала.
Мы с бабой Верой прожили в детдоме больше месяца, пока она хлопотала и выправляла все бумаги. Детки жили здесь по-прежнему неважно: новая директор Мария Григорьевна, или, как ее тут называли, Тетя-Мотя-куда-претя, человеком была незлым, даже душевным, но пьющим, а с пьяницей в начальницах, известно, ни коммунизма, ни захудалого капитализма не построишь… И еще наш сторож-дворник подарил мне свой пистолет, наградной «марголин». Сказал еще тогда странно:
— Ты побереги его, девонька… Не смотри, что маленький… А жизнь мне когда-то спас… Глядишь, и еще кому спасет… И прости меня за все, старика…
Петрович тогда заплакал, я тоже разревелась… Потом, много позже, я узнала, что через неделю он умер.
Когда я с бабой Верой уезжала, детки смотрели на нас во все глаза… И верили, все до одного верили, что их тоже оттуда когда-нибудь заберут домой…
Княжинск сразу показался каким-то весенним, хотя приехали мы туда осенью. Просто в том году была дивная, солнечная осень… И небо было глубоким и синим, не таким, как в России…
Баба Вера определила меня в школу недалеко от дома. А сама я записалась в стрелковый клуб: оружие по-прежнему вызывало у меня почему-то только добрые ассоциации… Кстати, недавно этот стрелковый клуб превратили в пейнт-больный. И обозвали сурово: «Коммандос». Хотя какие там коммандос! Банкиры в войнушку играют и краской друг в друга пуляют… Меня тоже в команду записали, даже в какую-то сборную; но, если честно, мне больше с этими людьми общаться нравилось, чем сама игра. хотя… Азартно. Но как-то пришел «повоевать» какой-то крутой спецназовец, он у одного из банкиров службу безопасности возглавлял. Посмотрел на всю эту самодеятельность, скривился:
— «Детский сад». — "Так ведь тренировка, — возразила я. Спросила:
— А на настоящую войну похоже?" А он ответил:
«Угу. Как козел на верблюда». — «Да? Только в горбе отличие?» — «Не только, — снова улыбнулся, но улыбка эта его больше на оскал походила. — Там после боя трупы собирают. Здесь — коньячок пьют. Вот и вся разница». Ну да это я отвлеклась, хотела ведь по порядку… Хотя что еще рассказывать? Ты знаешь, я ведь на подиуме работала! Сначала попала в агентство моделей: пошла из интереса, меня одноклассница притащила. А потом начала работать на показах и даже кое-какие деньги зарабатывать… Но больше всего мне нравилось, что кругом красиво! Вернее, даже не красиво — стильно. Кстати, знаешь, что означает слово «подиум»? Я специально в словаре посмотрела. Так называлась высокая платформа с лестницей с одной стороны и совершенно отвесными другими сторонами, на которых возводились античные храмы. Храмы богам, так похожим на людей, — со своими дрязгами, завистями, мелкими склоками… Олимпийские боги хоть и были бессмертными, а страсти их терзали вполне человечьи…
А у нас — все то же: бегаешь, носишься как заводная, но вот миг наступает, и ты ступаешь на подиуму полубогиней, и сотни пар глаз прикованы к тебе… Наверное, любая женщина создана для того, чтобы ею любоваться… Любая, любоваться, любовь… Даже слова одного корня… Да и коллекции — это вовсе не то, в чем нужно ездить в троллейбусе… Это просто праздник света, цветов, форм, праздник красоты, и он так нужен людям — у них ведь немного в жизни праздников, настоящих праздников, от которых, когда они проходят, в душе остается радость…
Сначала я немного дичилась… Или — боялась… Мне не хотелось больше никаких разочарований. Но… Когда нет разочарований, очарований нет тоже… А их как раз так хочется!
Да, есть еще одно определение подиума. Так называли места вокруг арены в римском цирке, обычно для высокопоставленных зрителей, с которых они наблюдали гладиаторские поединки, битвы с дикими зверьми, казни… Знаешь, это похоже на охоту. И каждая девчонка одновременно и дичь, и охотница: кому-то нужно заполучить ее, а ей, как Артемиде, нужно сделать один точный выстрел… Чтобы поверженный принц рухнул к ее ногам.
Скажешь, нет сейчас принцев? Зато королей — сколько угодно. Бензиновые, никелевые, нефтяные, алюминиевые, золотые… И среди них — так мало живых… Да и… Под всех подстилаться — хребет сотрешь.
Потом… Потом умерла баба Вера. Тихо умерла, во сне. И я осталась одна. Совсем одна. Без воспоминаний, без семьи, без прошлого… Жить одним будущим? Наверное, это только представляется прекрасным… Будущее без прошлого кажется совсем хрупким, как первозимний лед… Или будущее вообще таково? И человек может так и простоять всю жизнь, не решившись сделать шаг на этот мнимый мостик, под которым угадывается черная пузырчатая бездна…
Знаешь… Я как-то спросила Сашу Буникова: «Почему, чтобы выжить, нужно непременно стать сволочью? Или, по крайней мере, казаться ею?»
Он тогда ничего не ответил. Олег… А ты знаешь?
Гончаров молчал. Что он мог ей ответить? Ничего. Ни-че-го.
— Извини, я, наверное, эгоистка. Ты вот молчишь, а у тебя за спиной тоже немало накопилось… Просто… Знаешь, когда сидишь одна и хочешь рассказывать все это снова и снова… Когда с кем-то поделишься страхом — уже не так страшно самой…
И еще… Каждый раз, когда я рассказываю, все надеюсь: вот, сейчас, скоро я все-все вспомню… Про папу… Про маму… А ничего не вспоминается… Пусто…
Словно я и не рождалась никогда… И живу не своей жизнью… Или вообще — не живу…
Аля встала, подошла к окну, чуть отодвинула штору и замерла.
— Снег выпал… — прошептала она.
— Снег?
— Ага. Это всегда как сказка… Будто все плохое осталось в прошлом, а впереди что-то новое, неизведанное, чистое… Может быть, таким бывает счастье?..
Знаешь, как только я тебя увидела там, в ресторане… У меня было ощущение, что я тебя уже видела где-то, что я тебя знаю, что… Потом, когда мы сюда ехали в автобусе, в эту квартирку, я пыталась тебя представить… Ну, какой ты…
— И какой?..
— Ты оказался еще лучше… — Аля подошла к нему, потерлась носом о плечо. — Таким, каких сейчас уже не бывает. Только ты очень грустный. Олег… А расскажи о себе. Пожалуйста…
— Из меня плохой рассказчик. Правда. Получается всегда или долго, или совсем неинтересно. — Ты говорил, что воевал…
— Про войну? Тут вся жизнь как война…
— А все-таки.
— Я действительно не умею рассказывать.
— Ну… Так нечестно!
— Может быть, потом?
— А оно будем, это «потом»?
— Обязательно.
— Олег… А фотографии у тебя есть?
— Фотографии?
— Ну да. Семейный альбом. Ты и не представляешь, как я люблю рассматривать семейные альбомы!
Читать бесплатно другие книги:
