Тропа барса Катериничев Петр

— Нет, правда. Не сон, не явь… Забытье.

— Как вся наша жизнь, — горько усмехнулась Аля.

— Не так все фатально.

— Разве? А как? Олег промолчал.

— Нет, скажи, как? Вот теперь я все вспомнила, и — что? Мне стало легче жить?

Или легче жить стало хоть кому-нибудь? Скажи? Зачем все?

Гончаров пожал плечами:

— Если мы завалим этого сиплого, со шрамом, может быть, кто-то действительно выживет. Кто-то не станет наркоманом, чьи-то родители не осиротеют на старости лет… Его нужно остановить. Потому что никто, кроме нас, этого не сделает. Все просто.

— Просто…

— Да. Никто, кроме тебя, никогда не сделает то, зачем ты явился на этот свет.

Никто. Поэтому не жалуйся, не сетуй — делай!

Аля как-то сразу обмякла, — Что ты меня воспитываешь?

— Это я тебя не воспитываю, это я тебя настраиваю. Знаешь, у моряков есть такой термин: «борьба за живучесть судна». У подводников это имеет уже абсолютное значение. Потому что если где-то халатно сработает один, погибнут все. А мы…

Мы пытаемся выжить каждый сам по себе, напрочь забыв, что мчимся на одной лодке, в одном ковчеге… Маленький Принц не ленился прочищать вулканы на своей планете, наша кажется нам огромной, бездонной, безмерной…

— Олег, при чем здесь…

— Погоди. Я — воин, мое дело — очищать землю от подонков, от мутантов, прикидывающихся людьми… Это и есть «борьба за живучесть». А на это нужно настроиться.

— Олег, а мое?

— Что?

— Мое дело какое?

— Твое дело — любить.

— И все?

— Это не так мало. Аля пожала плечами:

— Все это философия. А на самом деле… За окном — мутный рассвет, в телевизоре — клоунада… Представление, которое уже давно всем наскучило…

— Наверное, не всем. Обрати внимание на заставки.

— Деревня дураков?

— Ага. И — клоуны, которые то проваливались в никуда, то рассыпались в клочья, то разлетались в пух. Кто-то развлекается вовсю: Иван Иванович врезал тортом по мордам Ивану Никифоровичу, и оба — лопнули мыльными пузырями… Время мыльных пузырей прошло, закончилось, они сделались не нужны, а потому исчезают они в этом политическом театре один за другим. Сколько их шуганули из власти…

— Выходит, то, что происходило и происходит, — сплошь театр?

— Выходит, так.

— И кто-то дергает за нитки… А что же тогда важно?

— Ты же сама знаешь…

Аля подошла, легла рядом, прильнув всем телом, прошептала тихо:

— Да. Знаю.

— Ну что, Алексей Степанович, сгорели? Лысый неприметный человечек был спокоен.

Он выдержал взгляд Автархана, ответил:

— Сгорели пешки. Солдаты.

— Генерал Кравченко — тоже пешка?!

— Боюсь, что в этой комбинации не более чем.

— То-то ему ножичком по горлышку полоснули, как кастрированному барану! — Глаза Автархана сузились. — Прекрати мутить, Степаныч! Я знаю, что ты ведешь свою игру, давно ведешь, но сейчас мне нужно, чтобы ты сыграл на меня! Только на меня, и ни на кого больше!

— Я играю в твоей команде, Николай Порфирьевич, и уже не первый год.

— Пока ты играл на деньги. Сейчас счет пошел на жизни. Слишком много трупов. Ты можешь объяснить, каким образом оказалась полностью уничтожена спецгруппа генерала Кравченко? И он сам?

— Проще простого.

— Так я слушаю тебя.

— Люди, которые их покрошили, были куда большие профессионалы.

— Это ты меня утешаешь?

— Это я констатирую факт.

— Констатируешь факт… — недобро повторил Автархан.

— Нужно быть объективным, — пожал плечами Кудрин.

— К дьяволу! К дьяволу объективность! Ты мне скажи, почему за мешок наркоты постреляно столько народу?! Пока не вмешалась спецгруппа службы безопасности, все еще можно было понять, но теперь?! Там — накладка, здесь — подстава? Что происходит? Мы же вместе допрашивали этого «грача» — он что, врал?

— Нет.

— Тогда каким образом группа генерала Кравченко нарвалась на засаду?! О будущем налете на квартирку знали ты, я и генерал. Ныне покойный. — Автархан тяжело упер взгляд в стол. — Тебе есть что ответить, Кудрин?

— Это была не засада. Я уже сказал: это были исключительные профессионалы. Таких здесь не производят.

— То есть они перестреляли спецов, как тарелочки на полигоне, среагировав на нападение?

— Именно так.

— Тогда… При чем здесь наркотики? Или… Я что, на старости лет влез на территорию силовых разборок между спецслужбами?

— Весьма вероятно. Но не это главное.

— Да? А что?

— За профессионалами всегда стоит…

— Государство?

— Хуже. Капитал. Деньги. Очень большие деньги.

— Наркотики — тоже немаленькие… По оценкам, на наркотиках только в прошлом году людишки подгребли девять миллиардов свежей «зеленью». Ты можешь назвать какую-то более прибыльную на сей момент отрасль народного хозяйства? — хмыкнул Автархан.

— По-видимому, тут такой бизнес, рядом с которым наркобизнес — просто шалости фарцовщиков у «Березки».

— И ты знаешь такой бизнес?

— Да. Политика. Тут в карманы и банковские сейфы укладываются целые страны.

— Это вам не мелочь по карманам тырить, — хрипло, имитируя голос персонажа из «Джентльменов удачи», произнес Автархан, видимо желая, чтобы вышла шутка. Но шутки не вышло.

Последнее слово далось ему с усилием, губы посерели, и он сам отчетливо увидел себя словно со стороны: жалкий, трясущийся старикашка, не опасный никому и уж тем более тем, с кем он затеял драку.

Автархан встал, вышел в смежную с кабинетом комнату, тяжело ступая на негнущихся ногах, бросив Кудрину:

«Ты пока думай. Я сейчас». Остановился перед зеркалом, дыша тяжело, будто загнанная лошадь. Открыл коробочку, бросил в рот три облатки, запил водой.

Достал другую коробку, зачерпнул золотой лопаточкой щедрую дозу белого порошка, вдохнул. Зачерпнул снова, вдохнул еще. Постоял, пережидая головокружение.

Посмотрел на себя в зеркало и-не узнал. На него черными, как маслины, расширенными зрачками смотрел зверь, бесстрашный, безумный и беспощадный.

В комнату вернулся прежний Автархан — жесткий сухопарый старик, стремительный в движениях, скупой в жестах.

— Ну вот что, Степаныч. У них — свои расклады, у нас — свои. По нашим давай прикидывать. Что скажешь, советничек?

Кудрин провел пятерней по лысине, словно расчесывая несуществующую густую прядь.

— Необходимо ловить девчонку. Так или иначе — все замыкается на нее.

— Где ее ловить?

— Мы прояснили ее «случайного» ресторанного знакомого. Олег Игоревич Гончаров, бизнесмен средней руки, в недавнем прошлом очень удачливый, теперь — просто бомж.

— Бомжи не сидят у «Валентина» и не стреляют навскидку на поражение.

— В давнем прошлом этот человек входил в особую группу спецназа КГБ. В Афганистане.

— Вот как?

— Мы пробили его адрес, есть у нас и небольшое досье… Но…

— Да?

— Что более важно — несколько часов назад, до перестрелки с неизвестными и гибели спецгруппы, на Гончарова по нашим каналам прошел запрос…

— О чем?

— Этого я не знаю. Важно то, что запрос прошел из той квартирки, которую так бездарно пытались штурмовать люди покойного Кравченко.

— Выводы?

— Наши противники тоже ищут девчонку. И мотивированно предполагают, что она скрывается где-то у Гончарова. Вместе с ним. На какой-то теневой квартирке.

— Ее возможно разыскать?

— Мы ее разыщем, Автархан.

— Ты полагаешь, эти прибудут туда же?

— Несомненно.

— А… А официальные органы? Ваша служба или борцы с организованной преступностью? Они ведь тоже уже не спят: генерала зарезали как кутенка, да и три вооруженных разборки за ночь — такого в Княжинске и не помнят…

— Я знаю систему, Николай Порфирьевич. Никто, не зная броду, в эту муть не полезет. Ни один из больших начальников — уж очень запросто можно без погон и папах остаться. Общее усиление пройдет, это безусловно, а так — назначат стрелочников. От каждой конторы опер, следак — ну, все, что положено. В таких делах у служивых людей принцип один: торопись медленно, не то — укатают.

— Значит, будем разбираться сами.

— Да. Ведь где-то скрываются девчонка и этот Гончаров.

— Если не поменяли место.

— А зачем? Им сейчас самое время упасть на дно, отлежаться.

— А если Гончаров, раз уж он был связан со спецслужбой…

— Николай Порфирьевич, Гончаров типичный силовик, а не опер. На многоходовые комбинации у него мозгов не хватит! Так что…

— Так что — как в кино? «Место встречи изменить нельзя»? Я правильно тебя понял?

— Да. Вот только со временем…

— А вот время каждый для себя выбирает сам.

— Маэстро раздумчиво напевал эту мелодию. Неожиданно повернулся к Красу:

— А скажи мне, дорогуша, много ли душ загубил?

— Что?

— Красавчик… Я вот о чем сейчас подумал. — Маэстро выдержал недолгую паузу, сосредоточенно глядя на дорогу. Если смотреть со стороны, то можно было решить, что он совершенно не обращает внимания на управление автомобилем и тот катится сам собой, обходя рытвины и ямы, поворачивая где нужно, легко, на хорошей скорости, проходя повороты… Крас хмыкнул про себя: фигляр. — Ты удивишься, но подумал я о вечном. Знаешь, что меня поражает в людях? Да ты и сам это замечал… Как эти животные цепляются за жизнь. Всеми лапками, всеми когтями…

Не так?

— Если успевают… — хмыкнул Крас.

— Это да… «Но пуля-дура ему меж глаз прошла, на закате дня…» Ты прав. Если успевают.

Маэстро чиркнул спичкой, прикуривая.

— А что еще меня удивляет в стаде, называемом «люди», так это их крайний, тяжелый эгоизм. Всем на всех наплевать, и себя возлюбить боятся, а уж ближнего своего… Нет, Красавчик, мир летит в тартарары… Красота его уже не спасет…

Его ничто не спасет… Это ли не грустно? Ведь здесь так много истинно изысканного… Девушка, например… Или — вина… Они похожи, ты не находишь, Красавчик?

Крас только пожал плечами. Покосился на Маэстро, но тот и не ожидал никакой реакции, продолжал самозабвенно начитывать монолог из только ему ведомой пьесы:

— Переливы, игра света и тени и, конечно, опьянение… Легкое, как сама любовь, шампанское, кокетливое, словно ветреная красотка. Юное создание, мотылек, век которого так короток, искристый праздник, кажущийся вечным. Сладкий мускат — это, конечно, девушка после двадцати трех, желающая и умеющая любить и жаждущая любви. Португальский крепленый «порт» — женщина тридцати трех, уже многое познавшая, но еще не потерявшая ни вкуса, ни аромата, ни опьянения. Мадейра, терпкая, напитанная ароматом усталого вечернего солнца, — как любовь женщины бальзаковского возраста, изысканно-выдержанная и пьянящая до безрассудства…

А вообще… Я думаю, женщины, вино и море были когда-то единым целым. Да и нечего любить в этом мире, кроме них…

Уж конечно, не произведения искусства, нет. Что стоят они по сравнению с жизнью?

Пустое! Но люди ценят их, хранят, собирают. Будто засушенных бабочек в коллекцию. Как сказку о прекрасной жизни… Бывшей прежде нас.

Людишки… Они восторгаются красотой прекрасной купальщицы Энгра, гетеры, чьи кости давно истлели, а красота ее так никого и не спасла, но не одного сгубила!

Они удивляются спокойной, сосредоточенной мудрости «Старика в красном»

Рембрандта — а ни его спокойствие, ни его мудрость ни на секунду не прекратили войны всех против всех… Просто на полотнах мастеров чувства свежи и нетленны, жизнь выдуманная с годами стала для многих более настоящей, чем та, что бежит за окном. И люди сопереживают ей, восхищаются ею, плачут, мечтают, негодуют, стремятся… Ведь понимают, что исчезнут, скоро исчезнут навсегда. Они только чувствуют, а мы с тобой знаем точно: смерть уродлива и глупа. И нет в ней ничего от вечности… — Маэстро снова прикурил сигарету. — Красавчик… Ты боишься смерти?

— Смотря какой…

— Во-от. Ладно, чего ни тебе, ни мне не грозит, так это старческая немощь.

Умирать жалким стариком, развалиной — что может быть противнее. Хотя… В старческой немощи только и проявляется в полной мере присущий людям эгоизм.

Эгоизм огромный, как тонны, океаны, горы лжи, что наворотили они за жизнь… Так о чем я?

Крас пожал плечами:

— О вечном.

— Ага. О вечном. А вечности не существует. Как и времени. Как и сущего. Ничего нет, кроме мрака. А люди… Да, они любят искусство, восхищаются им только потому, что это как бы приближает их к бесконечности жизни. Созерцая полотна, они словно приобщаются к некоей тайне, чувствуя себя сопричастными вечному человечеству. Этакий седьмой круг самолюбования. Мы — боги, мы — вечны… Как бы не так! Планетка остынет или, наоборот, взорвется тайфунами, землетрясениями, разрывами вулканов и разливами океанских вод, стряхивая со своего тела истлевшие трупики мучивших ее насекомых. Вот и все. Мы — блохи на живом теле земли, и чем скорее приберемся, тем лучше.

Крас встревоженно покосился на Маэстро. Лицо у того казалось совершенно серым, глаза словно заволокло мутной жижей; Крас глянул на стрелку спидометра; здесь был прямой участок, скорость сто тридцать; зимой, по гололеДУ, — запредельная.

Уж не решил ли Маэстро в актерском тщеславии угробить их обоих, как вредных насекомых на «живом теле земли»? Любой поворот — и машина пулей слетит с дороги.

— Послушай, Маэстро…

— Да? — вяло откликнулся тот.

— Может быть, я сяду за руль, а ты отдохнешь?

— Я не устал. К сожалению… Ты понимаешь, Крас, все гибнет! Искусство тоже.

Людям не нужны характеры, им нужно шоу! Им не нужен образ, они не желают угадывать, они не хотят думать. И пустая яркая иллюстрация им милее и во сто крат понятнее. Телезвездочки, «двойная свежесть», набор «ценностей»…

Целлулоидные символы красивой жизни. Для целлулоидных кукол, которые и людьми-то быть перестали, превратившись в функции. Жевать, пить, спать, размножаться. Даже страсть, ты слышишь, Крас, страсть и та подменилась похотью! Разве мы убиваем кого-то. Крас? Мы просто отправляем мертвых к их мертвецам. Все это не ново, но так скучно.

Маэстро зевнул, широко раскрыв рот, зажмурившись. Глянул на Краса полусонно:

— Хотя… У некоторых он есть, талант. Талант жить. Их немного. Совсем немного.

Единицы. Да. Талант жить. Гораздо более редкий талант — талант умирать. Его нет ни у кого. Разве только в кино. Людям… Им так не хватает этого таланта, что они его выдумали… Ты представляешь себе, Красавчик? Вы-ду-ма-ли. Как водевиль.

И играют с этим, что детки со спичками. До пожара. До окончания века. До конца.

А почему бы и нет? Сама жизнь так глупа, так однообразна и так скучна, что, право же, совсем не стоит того, чтобы о ней сожалеть… — Маэстро усмехнулся. — По крайней мере, пока живешь…

Автомобиль промчался еще с километр, на скорости прошел несколько поворотов и затормозил.

— Вытряхивайся, Красавчик. Мы приехали, — произнес Маэстро совершенно другим тоном. Взгляд его был скор, глаза блестели, к щекам прилил румянец, и сам он словно стал на десяток лет моложе. Быстро проверил пистолеты, и они исчезли в складках его длинного плаща. — Тебе еще не надоело играть со смертью?

— Разве у меня есть выбор? Или — у тебя?

— Ты прав, Крас. Выбора никогда нет. Ни у кого. И не было. Как говорят французы?

Се ля ви? Такова жизнь? Поза. На самом деле — такова смерть.

Глава 52

Мы их зацепили. — Кудрин положил телефонную трубку.

Да? — Автархан поднял брови. — Кого на этот раз?

Гончарова и девчонку. Улица Новомонастырская.

Где это?

Юго-восточный район.

Что там делает преуспевающий бизнесмен, ныне бомж?

— Отлеживается.

— Нет, погоди, Степаныч. Я что-то совсем непонимающий стал, а после всего… По порядочку, а? В такой ситуации не грех и отмерить всемеро… Во-первых, как Гончаров оказался в ресторане?

— Полагаю, случайно.

— Вопрос второй: зачем он полез в разборку? Снегов его не тянул.

— По глупости.

— Что-то много глупостей, ты не находишь? С чьей-то стороны — глупость, с нашей — трупы. Тогда лучше стать дураком. Навсегда.

— Последние два-три года Гончаров слетел с «коньков». Фирму у него отобрал «Ингма-банк»…

— Это который? Бенин, что ли?

— Нет. Тот — «Икар».

— Развелось их как собак нерезаных. А «Ингма» чей? Что-то я про такой и не слышал.

— Мелочь. Валюту туда-сюда гоняют… Филиал каких-то прибалтов.

— А прибалты чей филиал?

— Николай Порфирьевич, да руки не доходили…

— Нет, ты погоди, Степаныч. Судя по вчерашнему, этот Гончаров — крутой мужик, так?

— Не хлюпик.

— Так что же, он дал обобрать себя каким-то задротам?

— У него нелады с семьей приключились. Запил. А у нас как? Если водка мешает работе, бросай такую работу. Он и бросил. Вместе с деньгами.

— Не понимаю… — покачал головой Автархан.

— Честно? Я тоже. Ну да эти афганцы — сплошь контуженные на всю голову и ниже.

— Врешь, не все. Сколько поднялось…

— Да? И где они теперь? Вот эти контузии им и помогали «строить и жить» в первые постперестроечные годочки… А потом, как нужно стало мозгами думать… Кто — в запой, а кто — под камушек…

— Не любишь ты служивых, а, Степаныч? Сам-то по кабинетам задницей терся…

— Не всегда, — ответил тот резко.

— Не обижайся. Это я к слову. Выходим на завершенку: твое резюме по Гончарову?

— Неудачник. И в бабах, и в делах. Как только что приключилось, сник, запил. А тут — разборка. Привычный способ сбросить стресс — пострелять. Девку под мышку и ноги в руки. Да и девка, надо сказать, красивая. Сейчас припухают. Думаю, ублажает спасителя из рук супостатов минетом.

— Складно врешь. Лысый пожал плечами.

— Адрес верный пробили?

— Да.

— Слушай… А почему эта «Ингма» его не завалила для верности, а?

— А зачем им?

— Не… Старый я стал совсем… Лады, — Автархан подобрался, посуровел. — Решение будет такое…

Телефон на столе запиликал приятно и зазывно. Автархан помедлил, снял трубку, поднес к уху:

— Слушаю.

— Автархан, ты что, вообще забурел? — вроде бы шутейно зазвучал в трубке голос Кондрата.

— Не груби старшим, Кондрат Петрович.

— Как можно, Николай Порфирьевич? А только… Менты мои фуры прессуют, как капусту в бочке! А ты сидишь сычом и носа не кажешь! Что прикажешь думать?

— И что ты думаешь?

— Встретиться надо, раскумекать… А то события ни в какие реалии не укладываются! Вот и Беня у меня здесь. Сидит убытки считает. А для их брата жидка убыток горше, чем серпом по пенису! Может, соберемся рядком да посудачим ладком? — Кондрат выдержал паузу и закончил совсем другим, вовсе не просительным тоном:

— Пока не поздно…

— Ты, никак, угрожаешь?

— Да брось, Порфирьевич, кому кто угрожать у нас станет? Живем хорошо, денюжки идут… Три года как каждый своим делом занят… И вдруг — нате вам песня! Тут вот Беня мне подсказывает: четыре сбоку — ваших нет! Что за разборки, Автархан?

С кем?

— Хорошо. Мы встретимся.

— И еще, слух прошел, «мука» откуда-то сыплется… Мешками.

Черт! Все же кто-то настучал. Ладно, с этим — потом.

— Поговорим при встрече.

— Сегодня, — жестко отрезал Кондрат.

— Сегодня так сегодня, — согласился Автархан. — В восемь вечера.

— Раньше.

— Раньше не получится. В «Центральной».

Страницы: «« « ... 2930313233343536 » ... »»