Отпуск с последствиями Резник Юлия

Глава 25

Когда тот самый телефон зазвонил, Дима чуть было не поддался малодушному желанию не ответить. Ну, мало ли. Так бывает. Порой мы не слышим, как звонит телефон. Особенно когда столько дел, что не знаешь, за какое хвататься первым. На стол накрывать, или, там, стаскивать в гостиную стулья. В скором времени они с Катей ждали гостей. И место нужно было предусмотреть для каждого. Чтобы не ударить лицом в грязь и как хозяин, и вообще… в принципе не ударить. Потому как она наверняка расстроится. Вот Дима и суетился. Возможно, даже излишне.

– Да? – все же ответил он. 

– Дмитрий Станиславович, это Краснов. 

– Да? – еще сильней насторожился Тушнов. 

– Вам нужно подъехать. Чем раньше, тем лучше. 

– Что-то с Настей? 

– Настя хорошо держится, учитывая то, что произошло. 

– А что произошло-то? Вы еще долго будете говорить загадками?! – взбеленился Тушнов. 

– Боюсь, у меня плохие новости касательно ее матери. Подъезжайте, Дмитрий Станиславович. Это не телефонный разговор. 

Дима бросил наполненный отчаянием взгляд на пустой стол. На охапку цветов, что дожидались в раковине, когда он расставит их в вазы. Перевел взгляд на собственное отражение. Застывшее, перекошенное лицо, в котором с трудом угадывались привычные черты. И чертыхаясь, помчался к выходу. У него была еще как минимум пара часов. Впритык на то, чтобы добраться в клинику, находящуюся не так далеко от его дома, и вернуться. Тушнов понадеялся, что успеет. Уже спустя сорок минут он сидел напротив Краснова, впрочем, его не видя. Он вообще ничего в тот момент не видел, весь обратившись в слух.

– Самое плохое, что это случилось на глазах у Анастасии Петровны. Они с матерью, как обычно, прогуливались. А потом она просто упала. 

– Поскользнулась? 

– Что вы. Дорожки на территории очищаются идеально. К тому же опять оттепель. Просто… упала. Мы не знаем, что произошло. Но смерть наступила мгновенно. Они отъехали достаточно далеко. Медсестру Татьяна Игоревна отослала за пледом, решив, что Анастасии Петровне холодно. Так что мы даже не знаем, сколько времени та пролежала на земле, прежде чем их обнаружили. – Николай Владимирович постучал по столу мясистыми красными пальцам. – Как я уже сказал, все произошло на глазах Анастасии Петровны. Она пыталась звать на помощь. Но вы же понимаете, что… 

Седой крепкий доктор развел руками. По крайней мере, Дима так подумал, краем глаза уловив какое-то шевеление. Да. Он понимал… Понимал, что Настя не могла бы помочь матери. Она не могла даже выбраться из своего чертового кресла. Нет, к ней, конечно, вернулась чувствительность рук. Она научилась произносить отдельные слова – он, кстати, никогда не слышал, чтобы Настя говорила. Но врачи вместе с Татьяной Игоревной утверждали, что она просто стесняется говорить при нем, потому что это была не речь в полной мере, а какое-то мычание, в котором только Настина мать и несколько работающих с ней специалистов угадывали слова. Так вот, она не могла бы помочь. Не могла оказать первую помощь. И позвать кого-то на выручку не могла тоже.

– Она просто сидела в своем проклятом кресле и смотрела, как ее мать умирает, – прохрипел Дима. 

– Мне очень жаль. 

Пустые, ничего не значащие слова. Дима тряхнул головой. На стенке, аккурат над рабочим столом, висели квадратные золоченые часы. Если он уедет прямо сейчас – успеет вернуться на праздник. Если он уедет сейчас – никогда себе этого не простит. Дима похлопал себя по карманам. Но понял, что, торопясь, забыл телефон в машине. От собственных мыслей его отвлекло появление медсестры.

– Тушнова пришла в себя. 

– Думаю, вам лучше пойти к ней, Дмитрий Станиславович. Ей пойдет на пользу общество родного человека. Анастасия Петровна очень тяжело переживает потерю. 

Дима зажмурился. Выдохнул ртом. Было больно. Больно даже просто дышать. Он еще не успел все осмыслить, обдумать, но на уровне подсознания чувствовал, что это – конец. Что все его планы, мечты и надежды рушатся. Прямо в эту секунду. И осколки его иллюзий впиваются в плоть.

Он ведь даже успел поговорить с Настей. И та вроде бы нормально отреагировала на новость о разводе. Без нервов и приступов. Продолжая безразлично смотреть в окно. Дима решил, что все прошло если не идеально, то точно неплохо. Он встал, поцеловал ее в лоб. Шепнул, что всегда будет рядом, и… пошел, пошел зигзагом, будто пьяный. Наконец, сбросив груз, к которому так привык, с которым настолько сроднился, что даже перестал замечать, и только теперь, скинув, понял, какой же неподъёмной была эта ноша. Впервые за много лет ощутил… легкость, незнакомую, будто птичью. Распрямил плечи, выпятил грудь. Сделал вдох. Ах вот что значит дышать в полную силу! Находясь в каком-то блаженстве, Дима почувствовал, как за его спиной распрямляются огромные крылья. На которых он воспарил к звездам. И вот теперь он так же остро осознавал, что их лишился… А там, где было два белоснежных крыла, остались кровоточащие обрубки.

– Да, конечно. 

– Так вы зайдете к ней? 

– Уже иду. Постойте… А что насчет похорон? 

– Мы уже сделали соответствующие распоряжения. Не волнуйтесь. 

– Хорошо. Спасибо. 

Шаркая, как старик, ногами, Дима чудом прошел через коридор. И остановился у входа в палату. Он знал, что сейчас, как никогда, ему нужно быть сильным. Он только не понимал, где эти силы взять.

Возможно, если бы Катя осталась с ним, дала ему еще немного времени, было бы легче. Но в том-то и дело, что она давала ему так много, что уже даже стыдно было просить. Например, совершенно для него неожиданно она легко согласилась с его просьбой уйти в декрет. Нормальный декрет. Полноценный. В котором она бы могла его сопровождать в поездках. И быть всегда под рукой, рядом. Видя то, как он ошарашен этой ее легкой уступчивостью, Катя пояснила:

– Знаешь, я ведь пахала всю свою жизнь. Буквально с детства. Сначала много лет в балете… А это такой каторжный труд, что ты себе даже не представляешь. Потом родилась Жанка. Время было тяжелое. Миша, конечно, старался, но он в то время оканчивал институт. И сколько бы ни брал смен на скорой, денег все равно не хватало. Я видела, как он загибается, и не могла сидеть без дела. После родов я очень быстро вернулась к работе. Давала уроки танцев. Моталась гидом… В общем, хваталась за любую работу. Да к тому же училась заочно. А потом как-то быстро в гору пошла карьера. И это тоже требовало большой отдачи. Словом… я только рада, наконец, остановиться. Побездельничать. Пожить для себя. 

– И для меня, – закапризничал Дима. 

– Да, и для тебя. Все же хорошо, что ты у меня богатенький, – заулыбалась совершенно хулиганским образом. 

– А ты у меня, выходит, меркантильная, – хмыкнул Тушнов. 

– Еще какая! Так и сколько? 

– Что сколько? 

– Ты готов мне дать. 

Конечно, она шутила. Конечно, он это понимал. И от этого у него в груди теплело, а в горле собирался колючий ком. Дима тогда навис над ней, удерживая над головой ее руки.

– Все, – абсолютно серьезно заметил он, – бери все, что хочешь. 

Катя закусила губу. Совершенно по-детски, как большого медведя, оплела его своими руками-ногами (не очень удачно – мешал живот) и прошептала:

– Тогда я всего тебя забираю. Вот. 

И он согласился. Чуть как дурак не расплакавшись. И отдал всего себя ей. А сейчас вот получалось, что…

– Так вы будете заходить? – поторопила Диму медсестра. Он резко кивнул. Толкнул дверь в палату. Не давая себе сбежать. Оставляя сердце где-то там, за несколько десятков километров. А телом находясь здесь. Где должен. Где, мать его, должен был находиться. 

– Настя, привет. Я приехал, как только узнал. Ты как? 

Настя на него не смотрела, но с ее длинных мохнатых ресниц капали слезы. Она пыталась утереть их рукой. Но с координацией у нее были большие проблемы. Поэтому Дима поспешно достал бумажную салфетку из стоящей на тумбочке у кровати коробки и осторожно промокнул ей лицо. А та почему-то заревела пуще прежнего. Тонкие черты исказились. Настя нелепо пошевелила губами. И он услышал… мычание. Да.

Наверное, она очень переживала. Из-за смерти матери, само собой. И за себя… что тоже понятно. Мы все жалеем себя.

– Ты не беспокойся, Насть. Я все устрою. И похороны, и вообще. 

Мычание стало громче. Дима впервые видел, чтобы она так волновалась. Хаотично скользила руками по простыням. Комкала их в тонких пальцах.

– И о себе не волнуйся. Я тебя не оставлю, слышишь? И с разводом… повременю. 

А ведь тот должен был состояться уже завтра. Ему не хватило какого-то дня. Да что там… часов. Дима на мгновение будто провалился. В свои черные вязкие, как болотная жижа, мысли. А когда снова вернулся в реальность, Настя впала в совершеннейшее безумие. Она хрипела, извивалась теми частями тела, которыми могла пошевелить, и билась… Билась затылком о подушку. И как будто пыталась что-то сказать. Тушнов всерьез забеспокоился. Нажал на тревожную кнопку. Тут же примчалась бригада врачей, и его выпроводили из палаты.

Ему не хватало воздуха. Он прошел через коридор и буквально вывалился на улицу. Пахло талым снегом, легким печным дымком и, как ни странно, весной. Дима осмотрелся. Он так и не придумал, что сказать Кате. Он все еще отчаянно боялся ее потерять. Но откладывать разговор и дальше и заставлять ее волноваться не мог. Добрался до машины, взял телефон. И прижал плечом к уху. Почему-то ужасно, до дрожи в пальцах, хотелось курить. Хотя он до этого курил всего два раза в жизни. Еще пацаном, доказывая, что крутой.

– Дима? Ну, слава богу! У тебя все хорошо? 

Другая бы на ее месте спросила, где его носит, когда у неё праздник. Или что-нибудь в этом духе.

– Прости, что заставил тебя волноваться. У меня все хорошо. Но, боюсь, мне придется пропустить вечеринку. 

– Что-то с Настей, да? 

– Давай дома поговорим. Когда я вернусь. 

– Ладно. Ты только… 

– Что? 

– Не садись сам за руль. Хорошо? 

Другая бы на её месте обиделась за испорченный вечер. За то, что подвел. За то, что выставил ее дурой перед родней и друзьями. Он не стоил ее. Не стоил… Он бы сдох, если бы она, осознав это, ушла.

– Хорошо. Катя… 

– Да? 

– Я не смогу… – он не договорил, захлебнувшись студеным февральским воздухом. И какой-то чудовищной необратимостью. 

– Ладно, – сказала она после некоторой паузы. – Ты, главное, береги себя, хорошо? 

Непонятно, почему, но ему почудилось, будто этими словами она с ним прощается. Он не смог ничего ответить. Трубка выскользнула из его деревянных пальцев, и он чуть было ее не уронил. Поймал буквально в последний момент. Вздохнул. И… заорал. Что есть сил. Что есть мочи. Выпуская наружу боль, которой в нем было слишком много.

А у палаты его поджидал Настин врач.

– Как она? – спросил Тушнов. 

– Мы вкололи ей успокоительное, и она уснула. 

Хорошо. Хорошо. Значит, он, наконец, может поехать домой. Но… хотел ли он ехать?

– Она что-то мне пыталась сказать. Но я не понял. А вы? 

– Что-то про развод, – отвел глаза доктор. 

– Ясно. 

– Дмитрий Станиславович, вам бы отдохнуть. Здесь уже все под контролем. 

Дима кивнул. И снова поплелся к выходу. Сел в машину, завел мотор. И даже выехал со стоянки. Хоть и медленно. С черепашьей скоростью. Так же нехотя, будто каждое движение ему давалось с трудом, зашел в подъезд. Вызвал лифт. Подошел к двери и замер, не решаясь вставить ключ в замок. Неизвестно, сколько бы он так стоял, скованный страхом потери, если бы ему не открыли дверь.

– Катя? 

– А кого ты надеялся увидеть? – улыбнулась она. 

– Никого. В том-то и дело, что… никого. Господи. 

Будто ожив, Тушнов переступил порог, обнял ее крепко-крепко. Несмотря на то, что мешал живот, как-то так умудрился прижать к боку. А может, даже и лучше, что оно вышло так. По крайней мере, так она не чувствовала его ненормальной дрожи.

– Думал, я сбегу? 

– Я бы тебя понял. 

– Не надейся так легко от меня избавиться. Расскажешь, что там произошло? 

– Расскажу. Только… 

Только дай тебя обнять. Дай надышаться. Дай поверить, что ты все еще здесь. Со мной.

– Только что? 

Дима коснулся ее виска лбом. Он, наверное, не имел права просить ее оставаться рядом. Потому что это нечестно. Потому что, оставаясь рядом, ставит ее под удар. Ведь если информация о Насте просочится в прессу… Катю смешают с грязью. Но он не мог. Отпустить. Только не по доброй воле!

– Сначала расскажи, как прошел праздник. Мне так жаль, что я все пропустил. 

– О, пустяки. Подумаешь, событие – лишний год, – отмахнулась Катя. – Но мы неплохо повеселились. Видел бы ты Люсю. Она как та мартышка, кружила вокруг парней и не знала, к кому прибиться… 

И как-то так легко, весело Катя это все рассказывала, что постепенно Диму начало отпускать. Он смотрел во все глаза на любимую, до дрожи желанную женщину. И никак не мог взять в толк, почему решил, что навсегда ее потерял. Это же… Катя.

– У Насти на глазах умерла мать. Ей сейчас как никогда плохо. Я понимаю, что не имею никакого права просить об этом, но не могла бы ты еще немного подождать со свадьбой… 

– Пока Насте не станет лучше? – уточнила Катя. 

Тушнов кивнул.

– Я разведусь. Но не сейчас. Когда она и без того раздавлена. Когда я единственный, кто у нее остался. Я не могу. Прости. Я правда не могу. 

– И именно поэтому ты – это ты. И именно поэтому я тебя люблю. От земли и до неба. 

– Правда? – шепнул он, вглядываясь ей в глаза. 

– Угу… Дим… 

– М-м-м? 

– Ты что, собрался плакать? 

– Нет. 

– Вот и хорошо. Давай лучше есть торт. Я для тебя припрятала кусочек. 

Глава 26

– Вы уверены, что мы не сделаем хуже? 

– Нет. Анастасия Петровна так захотела сама. На кладбище мы ее, конечно, не повезем, но ненадолго в церковь, где пройдет панихида – почему нет? Конечно, под контролем врачей. 

– Конечно, – растерянно повторил Тушнов и вдруг нахмурился: – Что значит, она так захотела сама? Как вы это поняли? 

– Анастасия Петровна это написала, представляете? Воспользовавшись специальной компьютерной программой, – усмехнулся Краснов и, поймав недоверчивый взгляд Тушнова, поспешил объясниться: – Помните, вы давали согласие Институту мозга на проведение соответствующих экспериментов? 

– Ну, да, – что-то такое он отдаленно припоминал. – Но ведь потом оказалось, что она не слишком-то для этого подходит? 

– Было дело. Видите ли, там нужна усидчивость. А Анастасия Петровна быстро уставала. Поэтому ей понадобилось намного больше времени, чтобы нейросеть под нее подстроилась. Если честно, что-то толковое у нее начало получаться совсем недавно. 

Дима в принципе был удивлен, что начало. Наука, конечно, шагнула далеко вперед, но все равно программа, позволяющая набрать текст силой мысли, до сих пор казалась ему чем-то из разряда волшебства, а не технологий. И честно говоря, он не слишком верил, что из этого что-то выйдет.

– Я не знал. 

– Думаю, Анастасия Петровна, хотела вам сама обо всем сообщить. Похвастаться своими успехами, когда… 

– Будет чем. – Дима растер переносицу. – Ладно. Мы к этому еще вернемся. А пока нам пора выезжать. Панихида вот-вот начнется. 

Вместе с Красновым они зашли в палату к Насте. Ту уже одели по случаю. Во что-то темное. И даже рукавички умудрились натянуть на скованные бесконечной судорогой ладошки.

– Ы-ы-ы, – протянула Настя. Медсестра, которая находилась с ней в палате, что-то шепнула доктору. Потом несколько робко улыбнулась Тушнову и… протянула конверт. 

– Это вам попросила передать Анастасия Петровна. – Ее взгляд перетек с Димы на Настю, которой она заговорщицки улыбнулась. И пока Тушнов гадал, что это все значит, их с Настей оставили в палате одних. 

– Ы-ы-ы… – дернула та головой. 

– Ты хочешь, чтобы я это прочитал прямо сейчас? 

Ответом ему – странный, ломаный жест головой. В котором отдаленно угадывалось согласие.

– Ты сама это написала? Мне Краснов только сегодня сказал, что ты делаешь успехи. Он тебя очень хвалил… – говорил Дима, распаковывая конверт. Достал лист. Пробежался взглядом по короткой, распечатанной на принтере записке. 

– Ты хочешь получить развод? – сглотнул он огромный душащий ком. 

– Ы-ы-ы. 

Дима опять кивнул, как дурак. И сильней сжал дрожащие пальцы на бумажке в надежде, что те перестанут трястись, как у паркенсонщика. Сморгнул набежавшую на глаза пелену. Прочитал еще раз написанное. Чувствуя, как в сумасшедшем темпе начинает кружиться его вселенная.

«Я хочу развод. Будь счастлив, и перестать винить себя в том, в чем я одна виновата».

– Спасибо, – шепнул Тушнов. Наклонился к Насте и коснулся ее лба губами. 

– Дмитрий Станиславович, если мы не выйдем прямо сейчас, то опоздаем. 

– Да, конечно. Едем! 

Панихида прошла как во сне. На ней почти не было посторонних. Родня Настиной матери проживала где-то в глубинке, так что проститься с ней пришли лишь друзья и соседи. Тушнов держался в стороне. Чтобы не мелькать перед глазами даже тех, немногочисленных. Под конец явился Настин отец. Он развелся с ее матерью почти сразу же после несчастного случая. Нашел бабу помоложе, в общем, все по классике. Настю он поначалу навещал, но с годами и эти визиты становились все реже. А Дима… Дима его не то чтобы осуждал, нет. Он лишь удивлялся тому, насколько разные люди. Кто-то взваливает на себя ношу, закусывает удила и тащит, тащит… А кто-то собирает манатки в узелок и сваливает в туман. И каждый уверен, что поступает правильно. Такая жизнь… потом рассудит.

До кладбища добрались не все. Разъехались. Поэтому там все прошло быстро. И слава богу! Тушнова от нетерпения потряхивало. Хотелось срочно домой. В уют. Рассказать Кате, что все – свобода. Теперь уж точно. А потом прижать ее к себе и не отпускать. Долго-долго.

Затянувшие небо тучи изливались навязчивой моросью. Мартовское межсезонье пробирало до костей. Но Диме не было холодно. У него в груди пылал костер до неба.

– Все, начальник. Мы закончили. Можем расходиться, – отрапортовали копачи. Дима кивнул. Натянул повыше на шею воротник и побрел к выходу. Быстрей было, если напрямую. Он пошел между могил. Поскользнулся. Ухватился за мраморный крест, чтобы устоять на ногах. Взгляд невольно скользнул по табличке с именем. И замер на датах. Это мог быть однофамилец, но почему-то Дима сразу понял, что это могила Катиного первого мужа. И что не случайно он на нее набрел… В конце концов, он все чаще обращался мыслями к Мише. И никак не мог объяснить, почему вообще слышит голос того, кого никогда не видел. Как и то, почему ему кажется, что это вообще возможно. Их диалоги… 

Сел на скамейку, вкопанную здесь же в землю. Сидел долго. Пока окончательно не продрог. Наклонился поправить лампадку. А когда поднял взгляд, увидел шесть мужских фигур, двигающихся к могиле Миши с другой стороны дороги. Почему-то сразу понял, кто перед ним. А потом и узнал. Тех, двух. Лешу и Ису. Усмехнулся криво, понимая, что сейчас есть все шансы выгрести. У посторонних вполне могло сложиться впечатление, что он морочит Кате голову. Особенно после той истории с её днем рождения. Он бы и сам себе навалял. Если бы была такая возможность.

Мужики его тоже увидели. Перекинулись друг с другом парой фраз. А подойдя, замолчали. Смертельно опасные. Подавляющие.

Плевать… Тушнов еще посидел немного, давая тем, если угодно, время ему что-то предъявить. А когда молчание сильно затянулось, встал.

– На свадьбу придете? Катя бы очень хотела. 

– Да мы б пришли. Чего не прийти, правда, парни? Да только ходит слух, что у тебя с этим не все так просто. Что у тебя обязательства. Моральная дилемма, так сказать. 

Дима вскинул взгляд на наконец подавшего голос огромного мужика черной масти. Безошибочно определяя в нем командира. И уверенный, что тот его биографию изучил вдоль и поперек. Все его секреты. Хмыкнул. Почему-то ничуть этим не задетый.

– Было дело, да. Но с сегодняшнего дня у меня вольная. – Тушнов сунул руку в карман пальто, в котором хранилась та самая записка. – Так что вы приходите. О дате мы сообщим. Кате… нужно ваше благословение. 

– А тебе? 

– А мне нужно, чтобы она была счастлива. 

– Ты смотри какой, – хмыкнул Иса. 

– Да уж, какой есть. 

– Прошу любить и жаловать? – скривился Алексей. 

– Это как хотите. 

Голос Тушнова прозвучал равнодушно. Но вот ведь черт. Он вдруг понял, что ему очень важно, чтобы эти мужики приняли его на равных. Будто через них он мог получить одобрение от Михаила… Которое ему тоже вдруг за каким-то хреном понадобилось. Он не анализировал. Просто казалось, так правильно. Вот и все.

И снова они замолчали. Старший кивнул на выход, пропуская мужиков. Тушнов, посчитав разговор оконченным, двинулся в противоположном направлении. Но его окликнули.

– Дима! 

Нет, понятно, что они знали, как его зовут. А вот то, что к нему обратились по имени, что-то да значило.

– Да? 

– У меня тут тоже для тебя кое-что есть. 

Старший скользнул рукой за пазуху. В потайной карман куртки. Достал конверт и, не торопясь его отдавать, заметил:

– Мы сомневались, что ты именно тот, кому это адресовано. А теперь вижу, что зря. Береги ее. И если что – обращайся. 

– Снова письма, – пробормотал Тушнов, ни черта не понимая. Что значит – они сомневались, кому оно адресовано? И от кого вообще это послание? 

Дима открыл уже второй за этот день конверт.

Ну, привет, Второй. Если ты это читаешь, значит, все же меня догнало. Вообще странно так к тебе обращаться. Вторым вообще-то всегда был я. Это мой позывной, знаешь ли. Но для Кати Вторым будешь ты. Не по степени важности. Не спеши обрастать комплексами. (Смайлик, нарисованный от руки). Уверен, если ты существуешь, значит, она тебя по-настоящему любит. Везучий ты, сукин сын. Спросишь, зачем тебе этот привет с того света? А вот просто. Считай это письмо моим напутствием. Если не дурак, а дурака, я уверен, Катя и близко бы к себе не подпустила, ты уже понял, какое она сокровище. Так береги ее, лелей и защищай. Потому что если ты хоть на секунду её обидишь… её или нашу дочь  – я тебя и из-под земли достану. Спроси кого угодно. 

А пока совет вам да любовь. Помни, что я за вами приглядываю. 

Дима сложил письмо и убрал в карман. Мужиков уже и след простыл. Он остался совершенно один. Но в то же время как будто и нет… Кто-то незримый находился рядом. Он это чувствовал на подсознательном уровне. И поначалу от этого было жутковато. Тушнов осмотрелся. Как если бы и впрямь надеялся кого-то увидеть. Того, чей тихий голос звучал у него в голове. Понимая абсурдность того, что делает, хмыкнул.

– Не волнуйся, Миша. Я все сделаю правильно. Спи спокойно. Ну, или что ты там делаешь, за нами приглядывая? Сидишь на облаке? – спросил Тушнов у тишины. Постоял еще немного и пошел. А через несколько метров обернулся, вспомнив, что не сказал главного… – И спасибо тебе. За нее. Где бы ты… 

Он хотел сказать «где бы ты ни был», но яркий луч света, хрен его знает, каким образом пробившийся через плотный, разлившийся по небу свинец, и скользнувший по черному граниту креста, ясно дал понять, что Миша здесь. Совсем рядом…

Тушнов зажмурился, его пробрало буквально до костей. Он замер, не дыша. И снова открыл глаза. Все исчезло…

Домой он вернулся необычно тихий. Как всегда, Катя выскочила его встречать. Обняла, поцеловала.

– Продрог весь! Холодный… 

– Ничего. Сейчас нырну в горячую ванну. 

– Боюсь, не выйдет. Там Ваган. У него для тебя новости. – Катя свела брови. Не то чтобы встревоженно, но так… озадаченно, что ли? 

– Что-то случилось? 

– Еще как случилось. Вот… – Ваган пошарил в своем портфеле, который бросил здесь же, в коридоре, на тумбочке. И протянул ему какой-то документ. 

– Свидетельство о расторжении брака? – Дима вскинул на агента растерянный взгляд. – Но как? Я же не приехал… 

– Ага. Не приехал забрать свидетельство. Ты же не думал, что они его выписывают день в день, правда? Процесс был запущен. Все подготовительные действия совершены. Процедуру уже нельзя было остановить. 

И все? И все?! Так просто…

Дима ошарашенно кивнул. Это был такой… насыщенный по эмоциям день, что он уже не вывозил. Ей богу. Опустился задницей на пуф. Растер лицо.

– Может, его как-то можно аннулировать? – пробормотала Катя, видя его состояние. 

– С ума сошла? Нет! Ни за что. – Дима снова вскочил. Осторожно обхватил Катю за руки. – Ни за что. Мы поженимся в самое ближайшее время. 

Он думал, она обрадуется. А вместо этого Катя включила заднюю. Это было так неожиданно, что он только спустя пару минут объяснений понял. Она не отказывалась. Она просто хотела перенести…

– По предыдущему опыту, думаю, я вернусь в форму уже через пару месяцев после родов. Тогда и сыграем свадьбу. С платьем, лимузином и банкетом. У меня никогда не было свадьбы, свадебного платья… Праздника. А впрочем, глупости все. И старая я уже для этого. Только народ смешить, – пошла Катя на попятный, очевидно сбитая с толку его молчанием. 

– Ну, уж нет! – отмер Тушнов, до которого с запозданием дошло, что к чему. – Будет тебе свадьба. И все, что хочешь, будет… 

Все… что… захочешь… будет.

Эпилог

– Мам, а кого ты больше всех любишь? – совсем по-детски спросила Жанка, лежа головой на коленях у матери. Что-то у нее случилось с Князевым. Что-то серьезное. То, что если и не изменило ее целиком, но определенно наложило свой отпечаток. И то, о чем Жанна не была готова говорить даже теперь, когда между ней с матерью вдруг воцарился хрупкий мир. 

– Я люблю спаржу в масле. И ужасно люблю шампанское. Которого мне в ближайшее время не видать, как своих ушей. 

– А из своих детей? 

– Детей я не ем, – отрезала Катя, не в силах поверить, что Жанка и правда на полном серьезе задает такие глупые вопросы. Как будто и впрямь верила, что Катя могла выбрать любимчика. 

– Наверное, Сашку… – гнула свое дочурка, ревниво поглядывая на прикорнувшего в люльке брата. 

Как он спал в этом шуме – непонятно. Ну, ведь сплошной балаган. Почему она вообще решила, что хочет свадьбу? Нет, поначалу было, конечно, весело. Один взгляд, который Тушнов на нее бросил, когда впервые увидел в платье, чего стоил! И танцевать ей понравилось, и позировать фотографу. Но чем дольше это все тянулось, тем сильнее хотелось домой. Корсет врезался в ребра, грудь болела от прибывшего молока, а от соприкосновения с фатой чесалась кожа. И хотелось поскорее это все снять. Из-за дискомфорта. Но еще и потому, что ей, наконец, дали зеленый свет. И брачная ночь обещала быть… насыщенной. Кто там говорил, что пролактин существенно снижает либидо? Ага! Как бы не так. У нее был настолько горячий… муж! Теперь уже муж… Что ее либидо все нипочем было. Она Тушнова хотела, как кошка. Особенно когда он так на нее смотрел. Вот, как сейчас. Или когда она кормила Сашку грудью. Или когда размазывала по телу крем, опасаясь растяжек и прочих побочных эффектов беременности.

– Жан, а ты тут на мне разлеглась по делу? Или так? Я ведь все же, как-никак – невеста. И у меня здесь какие-никакие обязанности. 

– Я хотела спросить… 

– Да? 

– Ты не против, если я поживу… дома? 

Рука Кати в волосах дочери замерла. Значит, все даже серьезней, чем она думала.