Непохожие Резник Юлия
— Да постой же!
— Уйди!
— Нет, постой… Я дурак. Ляпнул глупость.
— З-зачем? Х-хотел п-посмотреть на мою р-реакцию? И как? Нравится?
Нет. Мне совсем не нравятся слёзы в её глазах. В глотке пересыхает. Я идиот. Недоверчивый идиот. Правду говорят, что обжёгшись на молоке, на воду дуешь.
— Нет. Не нравится. Ну, всё, всё. Извини.
— Мне совершенно не по душе такое отношение, Андрей.
— Мне тоже, — быстро соглашаюсь я.
— Я заслуживаю гораздо большего.
Заслуживает. Я просто… Мне просто нужно смириться с этой мыслью. Уложить её в своей голове. Понять, насколько я сам готов… к большему. Мелькает мысль предложить Нелли пожить с нами, пока в квартире ремонт. Но я торможу себя, потому как сигать из огня да в полымя тоже не вариант. Мы взрослые люди. От наших поступков многое зависит. В конце концов, у меня дочь. А значит, в принятии решений я должен учитывать и её интересы. Даже если Нелли дрожит. И я готов ей предложить всё на свете, согласиться на что угодно, лишь бы утешить. Может, это те самые эмоции, которых я от неё ждал?
— Слушай, а давай возьмём паузу?
— В каком смысле?
— Уедем куда-нибудь за город. К морю… У меня домик-развалюха на берегу залива… От деда остался.
— От академика?
— Угу.
— Расскажешь о нём? О детстве. Ты очень мало мне про себя рассказываешь.
— У нас просто всегда находилось занятие поинтереснее, — пытаюсь свести всё к шутке, но Нелли не улыбается. И я тоже становлюсь серьёзнее. — А тебе что, интересно? — отстраняюсь, Нелли откидывается в моих руках и поднимает лицо — я-то повыше.
— Да. Мне про тебя всё интересно.
— Дед у меня был мужик что надо. Историк с мировым именем. Моим воспитанием занимался он. Мама…
— Да?
— Мама тоже была хорошей.
— Она тебя любила… — Нелли ведет ногтем по моей руке.
— Да. Только отца она любила больше. —Мне не нравится это вспоминать. Вроде столько лет прошло, а всё равно болезненно. И опять в башке: а на хрена такая любовь вообще нужна?
— Он её обижал? Вас…
— О нет. Что ты. Он, напротив, был как принц из сказки. Только бедовый очень. Сколько матери ни рассказывали о его тёмных делишках, она всё не верила. А потом… А потом он влез в долги. Его на счётчик поставили. В девяностые с этим, знаешь, как было?
— Твой дед продал квартиру.
— Да. Но очень скоро всё повторилось. Платить уже было нечем. Дед отказался продавать единственную жилплощадь, что у нас оставалась.
— Могу его понять. И как всё решилось?
— Да как? В отцовской девятке перерезали тормоза. Мы всей семьёй ехали. Мать с отцом сразу погибли, утонули. Машина в канал упала. А я каким-то чудом выжил.
— Господи боже… Не представляю, как ты это пережил.
— Может, и не пережил. Воды, вон, до сих пор боюсь. Даже на отдыхе не лезу дальше, чем по колено, — я усмехаюсь, чтобы мой рассказ не показался ей уж слишком мелодраматичным. Нелли кивает. Снова поднимает взгляд на меня. В глазах опять стоят слёзы, но на этот раз у них совершенно другая причина. Я закусываю изнутри щёку.
— И не только воды, — мягко замечает она. И то, как тонко она понимает всё, что внутри меня скрыто, всё, что я никому и никогда не показывал… может быть, даже себе — не до конца… это будто под дых меня бьёт. Это чересчур. Я отстраняюсь. Хватаю ртом воздух.
— Так что, идём мыться? Если на дачу ехать, спать осталось всего ничего. А ведь тебе ещё домой надо заехать.
— Зачем? — откашливается Нелли. Может быть, не у одного меня прямо сейчас перехватило дыхание.
— За одеждой, зачем ещё? А потом за продуктами. Слушай, а ты готовить умеешь?
— А ты? — морщит нос Нелли.
— Я мужчина! Мне уметь готовить не обязательно.
— Фу! Тебе кто-нибудь говорил, что ты — сексист?
— Ладно. С меня шашлыки, — иду на попятный, осторожно сгребаю брошенные Нелли серьги и сам вдеваю ей в уши. Руки немного дрожат. Замочки не поддаются. Нелли неуверенно улыбается. Может быть, всё будет хорошо.
Глава 23
Нелли
— Да твою же бабушку! Я ведь просил убраться. Затопить… А тут конь не валялся, — на лице Казака неприкрытая досада, он сбегает по крепенькому крыльцу (явно не так давно отремонтированному) и заглядывает в сарайчик: — Ну хоть дрова есть!
Слушаю его как радио, фоном. Лично у меня всё хорошо. И пусть с залива дует до костей пронизывающий ветер, пусть он бьёт по щекам, превращая морские брызги в острые, впивающиеся в кожу льдинки — даже он не может испортить этот чудесный день, в котором солнце светит. Ну правда, где это видано в наших краях, чтобы солнце — в декабре? Запрокидываю лицо к чистому небу, скулы оглаживает студёной рукой зимы.
— Сейчас позвоню, узнаю, что за фигня…
Участки здесь разбросаны достаточно далеко друг от друга. На километры вокруг — изумительная тишина. Только ветер бушует в кронах вековых елей, и звенят, скованные коркой льда, иголки.
— Да-да, Фёдор Иванович. Уже. Как — в больнице? Почему ничего не сказали? Я бы кого прислал…
— Пойдём в дом, Мишка. Посмотрим, что да как. Ты здесь, наверное, бывала? — улыбаюсь малышке.
— Не-а, — трясёт та головой в смешной шапке-шлеме с помпоном. Я всё боялась, чтобы она не замёрзла, но потом поняла, что экипировка у неё отличная. В такой никакой холод не страшен. — Это очень старый дом…
Я оглядываюсь на Казака, тот отходит к машине, и его голос уносит ветер. Я уже не слышу, что он говорит. Наверное, выпытывает что-то о здоровье того, кто должен был подготовить здесь всё к нашему приезду. Андрею пока не до нас. Он искренне обеспокоен. Теперь, когда я знаю Казака чуть лучше, мне довольно сложно себе объяснить, почему я так его невзлюбила в начале. Беру в охапку связку поленьев, толкаю тяжёлую дверь. Дом окутывает меня своим духом.
— Старый. В нем ещё твой прадедушка жил. Ну, чего стоишь? Пойдём.
Мишка хмурит бровки.
— А там нет приведений? Говорят, в старых домах их тьма.
— Хм… Думаешь? Ну, давай посмотрю.
Захожу внутрь, оглядываюсь. Видно, что порядок здесь всё же поддерживается. На грубо сколоченных полках почти нет пыли. Стол под абажуром накрыт скатертью, разношёрстные стулья вокруг кажутся вполне крепкими. По правую руку — обычная печь. Здесь же, прикреплённая на гвозди, поблескивает кухонная утварь — сковорода, черпак, какие-то кастрюльки. Ступеньки вверх, на небольшую мансарду, подметены. Сгружаю дрова в уголок и выглядываю наружу:
— Никаких приведений. Поможешь мне затопить?
— Затопить? Это как?
— А ты иди сюда. Я тебе покажу.
Мишель наблюдает за мной с восторгом. Я не делала этого очень давно, но руки хорошо помнят, как надо. Открыть поддувало, сложить дрова… Газетки для розжига тут же, лежат стопочкой. Спички отсырели, приходится перевести три штуки, прежде чем удаётся высечь искру. Поджигаю бумагу. Языки пламени нехотя перекидываются на дрова. В доме холодно, и у печи моментально размаривает.
Казак возвращается, обвешанный пакетами из супермаркета, когда дрова уже уютно трещат.
— А вы, смотрю, неплохо справляетесь, — оторопело говорит он. — Сказала бы, что ты и коня на скаку, и в горящую избу, так я бы Иваныча не мучал. — Хмыкает, всё ещё недоверчиво покачивая головой.
— Я и не такое умею, — задираю нос. Андрей улыбается. Наклоняется, чтобы чмокнуть меня в самый кончик. Мишка смущённо хихикает. Она впервые становится свидетелем нашей нежности, ведь до этого Казак никогда не позволял себе подобного при свидетелях. А теперь — вот… Внутри разливается тихое счастье.
Руки у него холоднющие!
— Замёрз?
— Сейчас бы чего-нибудь горячего.
— Обед? Так это я быстро. Воды принеси!
И так всё ладно выходит, будто мы в этом домишке не один год прожили. Он воду приносит, чистит овощи, я шинкую, рублю. Болтаем… Рассказываю о том, что пока его не было, я навестила Симочку и Василия Александровича. А с Ленкой («Библиотекаршей?» — уточняет Андрей. «Да-да!» — киваю я) пообедала в бистро в центре.
— Они с Димкой всё-таки встречаются, — я бросаю быстрый взгляд на Казака, не прекращая нашинковывать капусту.
— Да неужели? — хмурится он. А я до сих пор не могу поверить, что Андрей и впрямь меня ревнует, и ведь смешно — к кому. Кусаю губы, чтобы не заулыбаться, как полная дура. Но, кажется, он замечает что-то такое, от чего сначала хмурится ещё сильней, а потом опять хмыкает. Вероятно, Казак и сам понимает абсурдность ситуации. Он неглупый. Просто ревнивый очень, недоверчивый и… осторожный. Впрочем, это я могу понять. Мы с ним как два потрёпанных жизнью хищника ходим вокруг друг друга… Приглядываемся и принюхиваемся, нарезая круги. Моё — не моё. Здесь нельзя ошибиться.
— Я голодная! Я с-с-страшно голодная! — неуклюже подпрыгивает Мишель. Я как раз зачерпнула ложку и пробую борщ на соль.
— Мишка, смотри не вздумай здесь ничего коснуться. Обожжёшься.
— Я есть хочу!
— На вот, попробуй, достаточно соли? Или ещё? И отойди от печи! Не дай бог наткнёшься.
— Не надо соли!
— А мне? — возмущается Казак. — Я тоже хочу попробовать.
Зачерпываю ложку. Дую. Протягиваю ему. Это совсем уж семейная картина. Я закусываю губу.
— Великолепно. Ничего не надо солить, Мишка права. Давай уже насыпай. Где моя большая ложка? — рычит медведем.
— Капуста ещё твёрдая! — смеясь, возмущаюсь я.
— Ничего. Прожуем. Ну правда есть хочется.
Я современная продвинутая женщина. Я за равноправие, отмену гендерных стереотипов и за прочие прогрессивные новшества, но… Есть что-то необъяснимо щемящее в том, чтобы просто вот так смотреть, как твой мужчина уплетает за обе щеки приготовленную тобою еду. И нахваливает, задумчиво глядя из-под ресниц.
— А теперь гулять! — командует Мишка, отодвигая миску. — Я всё-всё хочу здесь разведать.
Мы собираемся, путаемся в сваленных на стул куртках-перчатках-шапках. Смеёмся. Выкатываемся в зиму из тёплого дома гурьбой. Пока мы возились в доме, ветер неожиданно стих и пошёл снежок, засыпая округу белым.
— Может, завтра на лыжах удастся проехаться.
— И я хочу!
С искривлённой мышечным спазмом ножкой это нереально. Я гляжу на Андрея, гадая, как тот будет выкручиваться. Он вспоминает о санках, и Мишка тут же переключается. Ловко у него выходит. Идём дальше, держа Мишель за обе руки. Иногда она внезапно поджимает ноги. И тогда мы её просто тащим, а она хохочет. Всё время нужно быть начеку, чтобы успеть подхватить. На пути попадается несколько старых домиков. Даже удивительно, как тут ещё не понастроили загородных коттеджей. У одной из таких развалюшек свисают с толстой ветки качели, сделанные из старой покрышки. Мишке обязательно хочется покататься на таком чуде. Она — ребёнок современных детских площадок — такого ещё не видела.
Делаем крюк и возвращаемся по берегу, уже порядком озябнув. Останавливаемся поглядеть на старый покосившийся и прогнивший причал, облепленный птицами. Странно, что не все они улетели на юг.
— Надо возвращаться.
— Я не хочу! Давайте ещё погуляем.
Мишку еле удаётся загнать, сославшись на то, что иначе печка погаснет, и мы все замёрзнем. Зато стоит ей снять свой комбинезон и упасть на диван, как она в одно мгновение вырубается. У меня не слишком богатый опыт в общении с детьми, и это, признаться, меня беспокоит. Но Казак отмахивается, говорит, что всё нормально — она просто набегалась, опьянела от чистого воздуха. Мы подбрасываем дров в печку, поправляем на Мишке привезённое с собой одеяло, а сами забираемся на мансарду. Здесь закономерно жарче, чем внизу. А за окном разыгралась метель. Ветер, будто дав нам погулять, поднимается снова, стоит только вернуться в дом. Окно царапает размашистая еловая лапа, в тусклом свете лампы скользят тени, слышатся тихие вздохи, просьбы… звуки слияния тел. Внизу трещит огонь, скребут под потолком мыши. В печной трубе свистит… И нигде, ни в Милане, ни в Лондоне, ни в Париже я не была такой счастливой, как здесь. Никогда. Ни разу в жизни.
Утром просыпаюсь от холода. В доме тепло до тех пор, пока не гаснет огонь в печи. Казака нет. Я сладко, до хруста в костях, потягиваюсь. Веду носом… М-м-м. Пахнет вкусно. А я проголодалась. Улыбаюсь, надеваю теплый спортивный костюм и толстые шерстяные носки. Спускаюсь по лесенке. Ступени рассохлись — скрипят. И, конечно, Андрей слышит, что я спустилась, но не оборачивается и продолжает что-то жарить на огромной чугунной сковородке.
— М-м-м… — протягиваю я. — Что у нас на завтрак?
— Гренки! С вареньем, — рапортует Мишка, облизывая край банки.
Почему-то вспоминается наше первое утро. Я ведь уже не раз думала о том, как бы всё сложилось, не убеги я. Если бы то наше утро началось с чего-то подобного, возможно, наши отношения уже давно бы вышли на другой уровень.
Обнимаю Андрея со спины, целую в колючий подбородок и отхожу, чтобы умыться. Чувствую, как он смотрит мне в спину. Снова задумчиво.
Кофе в турке, поджаренный хлеб в яйце, малиновое варенье… Не знаю, что может быть лучше. Печалит то, что здесь нельзя остаться навечно. Чтобы об этом не думать, утыкаюсь в телефон. В телефоне письмо. Неожиданно… Аж из нью-йоркского офиса. Почему-то мне страшно его открывать. Да и вообще — какого чёрта? У всех, даже в Нью-Йорке, сейчас выходные.
— Ну, какие планы на день? — интересуюсь я, откладывая телефон в сторону.
— Я бы на лыжах прошёлся. Но они только одни.
— И ладно. Я не умею ходить на лыжах. Мы покатаемся с Мишкой на санках. Правда, Мишель? Отпустим папу?
— Ты не умеешь кататься на лыжах?! — изумляется Казак.
— Не-а. Зато я как-то в Куршавеле пыталась освоить сноуборд.
— И как?
— Ну, шею не свернула, — смеюсь. — Там, по-моему, все пьяные были. Даже инструктор.
— Весёлая у тебя жизнь.
Ну, вот и на хрена я этот Куршавель вспомнила? Я и была-то там всего один раз — затащили рекламодатели после недели моды в Париже.
— Мне тогда тоже так казалось. Другой-то у меня не было… — шепчу. Андрей вскидывает взгляд, секунду мы просто смотрим в глаза друг другу. Следом он протягивает руку. Я касаюсь его пальцев своими. И снова всё хорошо.
— Ну что? Позавтракали? — стучит ладонями по столу Казак, поднимаясь. — Тогда одеваемся — и на прогулку.
После вьюги снега навалило столько, что Мишке даже сложно ходить. То есть, и мы увязаем, но у нас-то здоровые ноги. Мы не прихрамываем, как она.
— Садись в санки!
Пока я таскаю Мишку в санях по двору, Андрей закрепляет старые лыжи.
— Не знаю, выйдет ли что. Лыжни-то нет…
— Не попробуешь — не узнаешь, — философски замечаю я.
Андрей начинает движение, я тащу Мишку за собой. От усилий уже взмокла спина. Выходим на берег. Тонкая корка льда, сковывающая залив, как будто окрепла за ночь. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как успехи Андрея. Мишель выбирается из санок.
— Никуда от меня не отходи.
— Не буду. У папы хорошо получается, — улыбается она, поправляя очки ручкой в варежке.
— Да, он молодец.
— Можно я скормлю птицам крошки?
Я и забыла, что мы взяли с собой остатки батона.
— Конечно. Может, давай я нащиплю? Тебе неудобно в варежках…
— Я сниму.
— Замёрзнешь.
— Да нет. Мне так жарко, руки даже вспотели!
Казак делает круг и начинает двигаться к нам. Я смотрю то на него, не в силах не смотреть, то на Мишель.
— Мишка, корми с берега. Не вздумай подниматься на пирс. Там может быть скользко.
— Я просто посмотрю!
— Нет, — бросаю всё и бегу к ней. И этим будто подгоняю хулиганку, которая явно вознамерилась сделать всё на свой нос! Она обезьянкой взбирается вверх, не слушая моих криков.
— Гули-гули-гули…
— Мишка, немедленно слезь! — ору я, подбегая к проржавевшей лестнице. Сердце оглушительно стучит в клетке рёбер.
— Мишель! Ты слышишь, что тебе говорят! — кричит Казак.
— Да я же просто птичек покормить хочу!
— Там небезопасно. — Ступеньки и впрямь обледенели. Я несколько раз поскальзываюсь, пока забираюсь вверх. Осторожно протягиваю руку. — Иди ко мне. Слышишь? Пожалуйста…
— Это просто мостик! — Мишель пятится. Я зажмуриваюсь. Она поскальзывается в тот момент, когда я открываю глаза, и, как птица — крыльями, взмахнув руками, летит вниз. Я никогда-никогда не забуду её удивлённых глаз.
Казак за спиной чертыхается. Я подбегаю к месту, где она упала. Лёд проломился. К счастью, он тонкий. Ей есть чем дышать, пока есть чем дышать… Её не утащит под лёд. Кровь пульсирует в ушах. Я на суше, но всё равно задыхаюсь. В голове одна мысль. И она о том, что Андрей боится воды, а значит, есть только один выход. Я прыгаю вслед за Мишкой.
Глава 24
Нелли
— Нелли, ну что ты сидишь?! Тебя Вишневская ждёт, ты забыла?
Выныриваю из своих воспоминаний. Трясу головой. Всё позади. Даже вселенский, сковывающий до мозга костей холод. А на коже всё равно мурашки. И озноб, озноб… Может, всё-таки купание в заливе не прошло даром? Кажется, и тело ломит…
— Да, сейчас… Иду.
Никаких поводов для паники нет. Даже с Мишкой всё хорошо. Конечно, она испугалась немного (а кто бы на её месте не испугался?), но очень быстро пришла в себя. Уже в доме, сидя у печки (мы на радостях её даже ругать не стали), Мишель о том, что случилось, отзывалась скорее как о захватывающем впечатлении, чем о кошмаре.
— Я просто не знала, что там не было перил! А ещё было скользко. И вода такая холодная… Я теперь совсем как тюлень…
— Как кто? — мы с Андреем переглядываемся. На его лицо всё ещё не вернулись краски. В моём же, наверное, до сих пор преобладает синий. Вода в заливе ужасно, нечеловечески холодная. Когда-то я читала о том, как погибали люди, когда утонул «Титаник». Уж не помню, сколько нужно было минут, чтобы в той воде замёрзнуть насмерть, но точно не так уж много.
— Ну-у-у, как те мужчины и женщины, которые зимой ныряют в проруби!
— Моржи… Ты теперь как морж, — шепчет Андрей и отворачивается резко к окну, выходящему как раз на залив. Его окаменевшие плечи (он, кажется, ещё ни разу не вздохнул свободно с того момента, как мы вернулись в дом) сотрясаются изо всех сил… Но Мишка этого не замечает и, довольно хлопая глазами, щебечет дальше:
— Точно! Я — морж. И ты, Нелли, морж! Мы моржи…
— Ты чуть не утонула! — рявкает всё же Казак.
— А вот и нет. Нелли бы мне не позволила утонуть. — Мишель улыбается дрожащими губами и берёт меня за руку своей маленькой ручкой. — Нелли — морж. А ещё супергерой. Ну, типа, как женщина-кошка. Или Аркадий Паровозов, — добавляет, подумав. Кто такой Аркадий Паровозов, я понятия не имею.
— Я бы не позволил тебе лезть в воду, если бы оказался ближе. Я бы… сам… я… — Казак выглядит до невозможного пристыженным. Как будто ему нужно нам всем доказать, что он вовсе не трус. Да только я и так это знаю. Он бы прыгнул. Не смотря на свой страх. Будь он ближе и не будь на нём лыж, крепления на которых заклинило — видно, из-за старости.
— Я знаю, Андрюш. Всё нормально. Мне нужно было лучше приглядывать за этой егозой.
— Я не хотела, чтобы все так вышло, — тяжело вздыхает Мишель, и её рот горестно кривится.
— Знаю. Но ты должна была меня слушать, потому что если бы с тобой что-то случилось…
— Что?
— Мы бы этого не пережили.
— Вы бы плакали? — настроение Мишель меняется. Она смотрит на меня, широко распахнув глаза, будто от моего ответа зависит вся её дальнейшая жизнь.
— Конечно. Мы бы все плакали.
— И папа?
— И папа. И мама, и все-все, кто тебя знает… — я решаю огласить полный список потенциальных страждущих, не дожидаясь нового вопроса. Почему-то мой ответ приводит Мишку в восторг.
— Наверное, это потому, что вы меня любите.
— А ты сомневалась?
Мишка молчит. Глядит на голую, сведённую судорогой ножку, и моё сердце мучительно сжимается в груди.
— Ты спасла мою дочь, — сипит Казак. По классике теперь он должен сказать что-то вроде: «Теперь я навеки твой должник, проси чего хочешь!», и самое паршивое, что в голове тут же всплывает заветное пожелание: «Будь моим! Пожалуйста, давай всегда будем вместе». Какая, мать его, глупость!
— Там воды было по колено. Она и сама бы выбралась.
— Да что с тобой не так?! Нелли! — трясёт меня за руку Алёна. Я моргаю, выходя из транса.
— Сложные выходные. Я на заливе провалилась под лёд.
— То-то я смотрю, ты как замороженная! — фыркает Алена. Наверное, она подумала, что я шучу. Иначе как ещё объяснить отсутствие всякой ко мне эмпатии?
— Ну, я пойду.
— С богом. Вишневская с утра не в духе, — шепчет напоследок Алена. Я слабо улыбаюсь. Захожу в кабинет. Лина сидит, уткнувшись в компьютер, и яростно вбивает в стол кнопки клавиатуры.
— У тебя большие проблемы с пунктуальностью.
— Извини, — пожимаю плечами. В принципе, после того, как она застукала нас с Андреем, я морально уже готова к тому, что на работе мне придётся несладко. Поэтому пренебрежение Лины меня совершенно не задевает. Мысленно я уже попрощалась и с неделями моды, и с работой по стилизации фэшн-съемок, и с оплаченными командировками. Теперь мне даже интересно, до какой степени меня понизят. О чём поручат писать?
— Ничего. В конце концов, мне больше не придётся иметь с этим дело.
Тут я должна, наверное, уточнить, что же она имеет в виду. Но я лишь складываю на груди руки и чуть приподнимаю бровь.
— Ты уволена, — поясняет Алена. — У тебя есть время до конца дня, чтобы собрать вещи.
Я сказала, что ко всему готово? Может быть. Но не к увольнению же! Рот заполняется вязкой слюной. В круговороте мыслей, вопросов и страхов меня начинает мутить. С журналом была связана вся моя жизнь! Весь мой быт. Все мои планы на будущее…
— Ясно. Заявление я должна написать по собственному?
— Ты знаешь правила.
Киваю. Держусь лишь за счёт того, что не могу позволить Лине пляску на моих костях. Не дождётся. Я разворачиваюсь на каблуках и иду к выходу с гордо поднятой головой. Новость о моём увольнении спускается по этажам гораздо быстрее, чем я сама. В оупенспейсе царит непривычное для этого времени дня оживление. Мне не смотрят в глаза, как будто моё увольнение заразно. Меня немного трясёт, когда я закрываю дверь в уже не свой кабинет. Но по мере того, как наполняю коробку своими вещами и раскладываю по полочкам в голове всё случившееся, приходит успокоение. У меня нет работы, но я-то у себя есть. И мой фэшн-канал, и моё влияние, авторитетность моего мнения… Вряд ли я останусь без дела.
Возвращаюсь домой по празднично убранному городу. Вот бы ещё с сосульками что-то сделали. Так нет же! Приходится каждый раз задирать лицо к кромке крыши и осторожничать, чтоб тебя не прибило ненароком глыбой льда. Ремонт в коммуналке продвигается вперёд семимильными шагами. Открываю дверь и уже в который раз ловлю себя на мысли, что, возможно, мне уже не стоит звать наш дом коммуналкой. На козлах в папке лежат какие-то документы. Беру их под мышку и, чтобы поднять себе настроение, прохожусь по комнатам. Заглядываю в кухню. Там как раз полностью отреставрировали изразцовую печь. И зачистили растрескавшийся линолеум, под которым, как я и думала, оказалась изумительная плитка.
Я сажусь на крепкий табурет. Кладу папку на колени. Это так странно… Так чертовски странно стать живым свидетелем воплощения своей мечты. Может, оно и к лучшему, что мне не придётся постоянно мотаться в офис. Буду работать из дома, появится больше времени на творчество. Может быть, я даже напишу для своего «Телеграм»-канала серию статей о том, как мы возвращали нашей коммуналке былое величие. Это ведь тоже интересно. Мысли в голове несутся вперёд. Я прикидываю в уме, какие рекламные интеграции можно подключить к статьям о ремонте, когда в сумочке звонит телефон.
— Да! Ерофеева…
— Добрый день. Григорий беспокоит. Вы уже видели распечатки? Я нашёл несколько прекрасных вариантов для расселения. Их даже в базе нет! Поэтому и пришлось морочить голову с бумажками…
— Расселения? — тупо повторяю я.
— Ну да. Андрей Владимирович поручил мне заняться поисками оптимального варианта. Квартиры просто изумительные… Что скажете? Вам что-нибудь понравилось?
А ведь до меня не сразу доходит… Далеко, мать его, не сразу.
— Нет. Я ещё не успела посмотреть. Дайте мне пару минут, — вполне спокойно говорю я, а как так получается, что не захлебываюсь кровью, не знаю… Рана слишком глубокая. Сердце, тише… Тише. Смешно… Мне даже некого в том винить. Ведь это не что иное, как банальное самоубийство. Мне никто ничего не обещал, так? Я сама что-то себе придумала. Решила, что за прошедшие месяцы мы всё переиграли. Мы… А нас-то, вот незадача, и не было.
Перевожу взгляд на папку. Глаза на удивление сухи. Судя по тому, что файла здесь три, мне предложили аж три варианта на выбор. Не поскупились! Просматриваю первый. Беру второй, но понимаю, что это всё не имеет абсолютно никакого смысла, потому что какая разница? Ну какая, мать его, разница, где я буду жить? Хватаю телефон.
— Куда я могу заехать прямо сегодня?
— Вы что, серьёзно? На вашем месте я бы всё хорошенько обдумал и…
— Вы не на моём месте. В какую из этих квартир я могу въехать сегодня? И да, если Андрей Владимирович хочет выкупить мою мебель, ему придётся за неё доплатить.
— Конечно. Я уточню по позициям… Наверное, вы бы могли въехать в квартиру на Сенной, если бы Андрей Владимирович внёс задаток. Но его нет. А без этого…
— Ускорьтесь! Я хочу со всем покончить…
Я смогу. Раз уж начинать с чистого листа, то по всем фронтам сразу. Так… Стоп! Это что же получается? Я хочу расстаться с Казаком? Телефон падает из дрожащих рук. Неужели… неужели я и впрямь хочу с ним расстаться? Нет, не так… Смогу ли я с ним расстаться? Хватит ли на то моей воли?
Да! Да… Да. Потому что я стою гораздо большего.
Соскальзываю с табуретки, подбираю упавший айфон. А там — письмо. Из Нью-Йоркского офиса. Опять? Я запоздало вспоминаю, что не просмотрела его содержимое. Да и вообще о нём забыла из-за той истории, приключившейся с Мишкой… А с Мишкой? С ней мне тоже придётся порвать? Я всхлипываю. Воспалённые глаза обжигает солью. Открываю злосчастное письмо, но ничего из-за этой рапы не вижу. Промаргиваюсь. Читаю… И снова, и снова… Может быть, я что-то неправильно поняла? Торопливо набираю ответ. Отправляю. Тут же получаю подтверждение. Да, меня действительно желают видеть в головном офисе. Нет, они не в курсе, что Вишневская меня уволила, да это и не имеет значения, потому что у них ко мне другое предложение. «Так я могу прилететь?» — нетерпеливо уточняют под конец. Почему нет? Может быть, хоть развеюсь. Я обожаю Нью-Йорк. Даже грязь и оставляющие желать лучшего дороги. Через полчаса у меня уже куплены билеты на ночной рейс и собран чемодан.
Перелёт кажется бесконечным. Пересадки изматывают. Отель, в который меня привозит водитель, давно знаком.
— Люсинда ждёт вас в офисе через два часа.
О том, что опаздывать нельзя, предупреждать не надо. Все и так в курсе, что это непростительно. Так, с корабля на бал, я попадаю в самое сердце мировой индустрии.
— Вы согласны, Нелли?
Ещё сутки назад на предложение стать главредом я бы ответила уверенным «да» и крепко бы пожала Люсинде руку. Сейчас… Я просто не знаю. Моя психика не выдерживает таких качелей.
— Но как же Лина? — с трудом выдавливаю из себя.
— Она многое сделала, но в последнее время… Как бы это сказать? Утратила нюх. — Люсинда косится на часы. Я понимаю, что злоупотребляю её временем. — Мы предлагаем вам для начала годичный контракт. Так вы согласны?
— Конечно! Господи, конечно… — Кажется, она довольна, что мой ответ, наконец, звучит правильно. Так, как и должен.
На следующий день у меня запланировано ещё несколько встреч. Мне нужно выспаться, нужно собраться, чтобы ни у кого не возникло и мысли, что я недостойна своего места. Я смотрю на несколько пропущенных от Казака на телефоне… Набираю короткое: «Срочно вызвали в головной офис в Нью-Йорк. Поговорим, когда я вернусь» и… сую телефон под подушку. Да, может быть, это малодушно. Плевать… Прямо сейчас я не чувствую себя достаточно сильной, чтобы вновь ему не поддаться. Всё во мне — моё тело, моя душа — рвётся домой, к нему. Мой дом и есть он. Вот только… сам Казак не считает так. А я его слишком люблю, чтобы с этим мириться. Мне невыносимо быть с ним и… не быть.
Глава 25
Читать бесплатно другие книги:
