Непохожие Резник Юлия

Глава 18

Андрей

— Я могу чем-то помочь? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их хорошенько обдумать. Впрочем, это, наверное, простительно. Мы всегда спрашиваем что-то подобное у человека, с которым случилась беда. И ведь непонятно, кому это больше нужно. Человеку в беде или тебе самому, дабы подчеркнуть, что у тебя-то всё в порядке.

Нелли как будто теряется от моего вопроса. Закусывает губу и бросает на меня недоверчивый взгляд из-под ресниц, словно сомневаясь, что я сейчас не прикалываюсь.

— Ты мог бы меня отвезти… Если есть время. Правда, ехать за город и…

— Я отвезу. Иди в душ.

И снова недоверчивый взгляд. Так, наверное, смотрят те, кто привыкли справляться со всеми своими проблемами и бедами в одиночку.

— У меня нет машины. Я бы не просила, но… На такси не хочется.

— Иди, — повторяю я. — Это не проблема.

Нелли машинально кивает, достаёт из антикварного шкафа полотенце и шагает к выходу из квартирки. Но дойдя до двери, снова оборачивается.

— Постой… А как же Мишка?

— Она у матери. Сегодня её день.

Ладно, возможно, мой голос звучит немного язвительно. Но, наверное, меня можно понять. Или нет. Ведь я не могу удержаться и не подколоть Нелли, даже зная, как ей сейчас плохо. Дерьмо… Опять она заставляет чувствовать себя последним засранцем. Неужели мне так важно соответствовать её не самым лучшим представлениям обо мне? Какой-то детский сад.

— Ясно. Тогда спасибо.

Дверь за Нелли захлопывается с тихим щелчком. Я впервые остаюсь один в её квартирке, но сейчас не до любопытства.

— Миш, ты уже дома, наверное? Можешь пригнать машину по адресу, где меня высадил? Угу… Очень надо. А там я сам.

На самом деле я люблю водить и к услугам водителя прибегаю лишь для того, чтобы сэкономить время. Когда за рулём кто-то другой, я могу вполне качественно поработать. Просмотреть документы, проверить почту или провести переговоры по телефону. В этом есть смысл.

Я собираю разбросанные на полу вещи. В остальном в комнате царит идеальный порядок. Открываю тот шкаф, из которого Нелли вытащила полотенце, без спроса беру чистое и иду к ванной, чтобы убедиться... Ну, не знаю. Что она в порядке? На полпути останавливаюсь, удивляясь тому, что вообще в это всё вляпался. Будто мало мне своих проблем. Если так разобраться, я чётко разложил по полочкам, кто мы друг другу. Это не предполагает вовлечённости… Она не глупая и всё бы поняла. Да только я бы сам себя вряд ли простил, если бы сейчас её бросил. Старомодное воспитание деда так просто в себе не изжить.

— Эй! Ты в порядке?

Нелли стоит у умывальника, опустив голову. Её спина так напряжена, что кажется, будто острые лопатки вот-вот прорвут кожу… Я не знаю, что сказать, какие выбрать слова. Я даже не уверен, что мне знакомы её чувства, ведь когда помер мой отец, я ощутил лишь облегчение. Таким дерьмом он был.

— Не плачь…

— Я не плачу. — Нелли оборачивается, и это становится очевидным. — Извини, ты, наверное, тоже хочешь в душ.

— Нам ведь лучше поторопиться? — хмурюсь.

— Конечно.

Нелли выскальзывает за дверь. Я брезгливо оглядываюсь. Вот где не мешает сделать ремонт в первую очередь. Это же какой-то кошмар! Заплесневелые стены, мерзкого цвета облупившаяся краска, ржавые потёки в поддоне и болтающийся на честном слове кран…

Когда я возвращаюсь из душа, Нелли сидит на том самом диване, зажав коленями руки, и смотрит перед собой ничего не видящим взглядом. Я быстро одеваюсь. Накидываю осточертевший пиджак, а с галстуком уже не заморачиваюсь. Нелли же логично предпочла более удобную одежду — чёрную водолазку под горло и джинсы.

— Пойдём?

Она вздрагивает, как будто всё это время я был для нее незримым.

— Да, конечно. Спасибо, что возишься со мной. Это необязательно.

На ее глупое замечание у меня ответа нет. И вообще, чем дольше нахожусь в её обществе, тем больше безответных вопросов возникает в моей голове. Миша ждёт нас аккурат под знаком кирпича. Забираю у водителя ключи, распахиваю дверь перед Нелли, а когда она садится, быстро оббегаю капот и ныряю следом. Нелли называет адрес. Я вбиваю его в навигатор и плавно вливаюсь в дорожный поток. Первое время мы молчим, что здорово действует на нервы.

— Говорят, небо плачет, когда уходит хороший человек.

Нелли отворачивается от залитого дождём окна. Уже совсем стемнело, я не могу разглядеть её лица, даже несмотря на то, что по нему скользят огни едущих навстречу машин.

— Тогда, полагаю, умер кто-то ещё, — она невесело улыбается. Интересно… И что это должно означать?

— Вы не слишком ладили с покойным?

— Да, не слишком.

Что ж… По крайней мере, это объясняет, почему она не бьётся в истерике.

— Он скончался внезапно?

— Я… — Нелли растерянно пробегает пальцами по волосам, — не знаю. Мы не общались несколько лет. Извини…

— За что?

— У тебя явно были другие планы на этот вечер. Ты сможешь уехать, как только высадишь меня у дома. Я не жду, что ты станешь мне помогать. Ч-чёрт, я даже не знаю, что надо делать…

— Сейчас всё организуют специальные конторы. Ты только плати.

Нелли кивает. И снова отворачивается. Я решаю, что лучше всего её будет отвлечь разговорами.

— Кстати, а почему у тебя нет машины?

— Потому что моей зарплаты не хватает на то, чтобы покупать всё… Стоял вопрос — или ремонт в квартире, или покупка машины. Я выбрала первое, как ты понимаешь.

— Ты сделала всё по высшему разряду. Отличный антиквариат. Какие-то семейные реликвии?

И снова она на меня смотрит. Мы выезжаем на трассу, и встречных машин становится гораздо меньше. Зато горят фонари.

— Я росла в семье военного. Мы восемь раз переезжали с места на место. Никаких семейных реликвий не сохранилось. Да вообще ничего не сохранилось…

— В каком смысле?

— Мой отец — агрессивный урод, который в приступе ярости крушил всё, что попадётся под руку. В ход шли посуда, стулья… Однажды он даже опрокинул сервант.

Я свожу брови над переносицей. Неудивительно, что вырвавшись из дома, Нелли порвала все контакты с семьёй.

— Он бил тебя?

— Нет. Но мною он шантажировал мою мать… Угрожал, что если она уйдёт, то никогда меня не увидит.

Нелли проводит плечом по щеке, как будто стирая слёзы. Вот только слёз и в помине нет. Просто в свете проносящихся фонарей её глаза блестят сильнее обычного.

— Похоже, он был той еще сволочью.

С губ Нелли слетает задушенный смешок:

— Даже не сомневайся. И кстати… Я, наверное, должна извиниться.

— За что? — Навигатор велит съехать с эстакады через двести метров. Я включаю поворотник и снова кошусь на Нелли.

— Когда твоя Наталья сказала, что ты не даёшь ей видеться с дочкой…

— Ты вспомнила свою историю? — подсказываю я.

— Вот именно. Вероятно, она и повлияла на то, чем всё в итоге закончилось. Это было непрофессионально.

— Нет, — вынужден признать. — Там был мой косяк. Это я не дочитал до конца Натальины бредни…

Нелли жуёт губу и спустя какое-то время кивает.

— Да, ты повел себя как настоящая задница.

Ага. Именно так. Смеюсь… В салоне, несмотря ни на что, становится хорошо и уютно. Хорошо до того, что сморённая стрессом и выпитым алкоголем Нелли засыпает, свесив голову на плечо.

Километров через двадцать навигатор велит свернуть. Дорога здесь — полный отстой. Я кошусь на Нелли, опасаясь, что эта тряска её разбудит. Возможно, наш разговор был совершенно лишним. Не уверен, что теперь смогу сделать вид, будто его не было, и с такой же лёгкостью от неё дистанцироваться. Я не могу не думать о том, что моё изначальное представление о ней может быть совершенно неправильным. Я же вообще ни черта не знаю. Останавливаюсь у высоких ворот из коричневого профнастила. Нелли сонно открывает глаза, и несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, словно знакомясь заново. А оно мне надо? Конечно же, нет. Это всё вообще ни черта не меняет! Лишь усложняет… все.

— Кажется, мы приехали.

— Посмотрим, — пожимает плечами.

— Ты что, здесь никогда не была?

— Нет. Я же говорю… Они переехали сюда, когда отец вышел на пенсию. Я к тому моменту уже была самостоятельной.

Нелли касается ручки, но прежде чем открыть дверь, ненадолго зажмуривается и делает глубокий-глубокий вдох. Я сижу, стиснув зубы, но стоит ей выйти, как я и сам выскакиваю следом, выругавшись под нос.

— Нелли… Нелли, доченька, это ты?

Во дворе включается свет, и нам навстречу выходит худенькая маленькая женщина.

— Да, мама. Здравствуй.

Мать бросается Нелли на шею. Та неловко её обнимает. Осторожно похлопывает по спине. Я стою дурак дураком. Уехать бы, но что-то не даёт.

— Он болел… Так долго… Я думала тебе сообщить, но ты же запретила! А теперь — как? Ушёл, а ты и не попрощалась… И ещё, главное, криминалисты не едут, а ведь до их приезда его нельзя поднимать с пола. Так и лежит в холодных сенях. Ой, а это… это твой молодой человек?

— Андрей Владимирович. Он согласился меня подвезти.

— Да что ж мы стоим? Проходите в дом, Андрей Владимирович! А как пройти, когда он там лежи-и-и-ит?!

— Так и пройдём. Не стоять же на улице…

Не знаю, какого чёрта я все же плетусь за женщинами в дом. Как и было сказано, тело лежит на полу. Нелли такая бледная… Едва ли не белее трупа. Её слегка ведёт. Я подхватываю её под локоть, опасаясь, как бы она не упала. Нелли прячет лицо у меня на плече. Её горячие губы прижимаются к моей коже, но в этом нет ничего чувственного. Она будто подпитывается от меня, а мне и не жалко… Пусть. Лишь бы её перестало до такой степени колотить. Касаюсь её волос, виска губами… Растираю руками плечи. Меня охватывает растерянность. Я не могу на неё больше злиться. Злость, что меня подпитывала изначально, была искусственной. Может быть, поэтому она растворяется ещё до того, как я успеваю придумать, чем заполню образовавшуюся пустоту. И потому она заполняется чем-то совершенно неправильным.

— Давай пройдем в кухню. Тебе бы горячего чая… С сахаром.

— Спасибо…

— За что?

— За то, что я не одна сейчас, — пухлые губы Нелли искривляются, она глядит в потолок и часто-часто моргает, пытаясь взять себя в руки.

— Всё нормально.

Мать Нелли безмолвно наблюдает за нами, стоя в дверном проёме. Видно, заметив, что я её подловил, женщина вскидывает руки:

— Не обращайте внимания. Я просто дочь не видела, кажется, целую вечность. А с мальчиком и вовсе никогда. Нелли… их сторонилась, — заканчивает, метнувшись взглядом к покойнику. Вот как? Сторонилась, значит? Задумчиво глажу Нелли по голове жестом, который обычно предназначается для Мишки… А та бормочет:

— Мам, прекрати.

Екатерина Сергеевна обрывает себя на полуслове. Шмыгает носом и всё же зовёт нас дальше. Рассаживаемся на кухне. Пьём чай. Может, с возрастом нрав Неллиного отца изменился. Тут есть и мебель, и посуды в избытке. Не знаю, как, но я понимаю, что она тоже об этом думает.

— Возможно, мне всё же стоило тебе рассказать о том, как он болеет.

— Зачем? — пожимает плечами Нелли. — Это ничего бы не изменило.

— И ты бы не приехала с ним попрощаться?

— Нет.

— Я тебя совсем не узнаю. Ты была такой доброй, жизнерадостной девочкой…

— Была. Это ты верно подметила.

Екатерина Сергеевна опускает глаза к скатерти, ведёт тонкими пальцами по вышитым гладью цветам. Мне кажется, она хочет что-то добавить, но в этот момент на улице раздается звук мотора — приехали криминалисты — и разговор прерывается, так толком и не начавшись. Следующий час уходит на оформление всяких бумажек. Тело забирают лишь после соблюдения всех необходимых процедур. Екатерина Сергеевна неплохо держится, но когда машина с покойником начинает движение вниз по улице, начинает плакать.

— Поверить не могу, что ты так по нему убиваешься, — неверяще качает головой Нелли.

— Мы прожили целую жизнь. В ней было много хорошего.

— Может быть. Жаль, я этого не помню.

— Ты до сих пор винишь меня, что я от него не ушла? Я не могла. Ты же знаешь. Я… пыталась.

— Тогда — да. Но когда я выросла… Ты тоже не ушла, мама. Извини, нам нужно ехать.

Глава 19

Нелли

Если по дороге «туда» мы болтаем, назад, напротив, едем практически в полной тишине. Андрей, видно, думает, что мне сейчас не до разговоров, вот и молчит. Почему молчу я? Не знаю. Возможно, чтобы не наговорить ему ещё больше глупостей, чем уже сказала. Чертов виски подействовал на меня, будто сыворотка правды. А может, дело не в виски…

Поднимаю ресницы и принимаюсь тайком наблюдать за Казаком. Он ведёт уверенно, удерживая руль сверху левой рукой. Губы плотно сжаты. Нос с горбинкой. Волосы, которые он обычно зачёсывает назад, сейчас падают на лоб, отчего Андрей кажется гораздо моложе. И если уж быть честной хотя бы с собой, стоит признать, что виски здесь определённо ни при чём. Всё дело в этом конкретном мужчине. В том, каким он оказался на самом деле. И в том, что я к нему чувствую…

С губ срывается всхлип. Я закусываю щёку, но уже слишком поздно. Казак отводит взгляд от дороги, убирает руку с руля и прежде, чем снова за него ухватиться, мимолетно касается моей щеки пальцами:

— Поплачь. В этой ситуации это нормально.

Андрей, конечно же, имеет в виду смерть отца. Он до сих пор не понимает, что я уже давно того похоронила в своих мыслях и оплакала. Его реальный уход не вызывает во мне никаких эмоций. Лишь кучу неприятных воспоминаний, которые неизбежно возникают рядом с тем, кто стал их источником. А у чувств, которые меня душат, совсем другая причина.

Насколько же было проще думать, что Казак манит лишь моё тело. И насколько невыносимо осознавать, что я тянусь к нему всей душой…

— Не буду. Он того не стоит.

Андрей задумчиво на меня смотрит. Коротко кивает и прибавляет газа. Я хочу, чтобы эта дорога никогда не кончалась. Хочу, чтобы мы ехали и ехали, куда глаза глядят, хоть на край света. Не хочу выходить, не хочу оставаться наедине со своими мыслями и со словами, которые он мне бросил: «…мы не в средних веках. И кроме секса нас ничего не связывает. Говоря откровенно, мне плевать на то, что было у тебя в прошлом. А будущего у нас нет. Но это не означает, что мы не можем жить настоящим». Я ведь даже тогда не верила, что мне настоящего будет достаточно. Теперь уж нечего и говорить…

И снова в ушах, заглушая шорох шин и дорожного трафика:

— «Ты… предлагаешь мне свободные отношения?» — «Что-то вроде того». — «Это… очень цинично, знаешь?» — «А ты, никак, ищешь любовь?» — «Я верю, что любовь находит своих жертв сама. Не боишься стать её жертвой?» — «Нет. А ты?»

А я ей уже стала. С ресниц капают слёзы. А я уже, мать его, ею стала!

Какой же сложный, бесконечный день…

Машина останавливается у входа в арку. Я должна уйти…

— Спасибо, что был со мной… — голос жалко срывается. Ужас. Ещё немного — и я начну умолять его меня не бросать, а пока этого не случилось, отворачиваюсь к двери и дёргаю ручку.

— Хочешь, я останусь сегодня?

Холодные пальцы замирают на металле. Я понимаю, что это ничего не значит. Андрей просто хочет меня утешить, думая, что я убиваюсь из-за предстоящих похорон. И никаких других смыслов, никаких обещаний и авансов в его словах нет. Знал бы он, о чём я сейчас думаю — вообще вряд ли бы предложил остаться. Но ведь он не знает! И я могу этим воспользоваться… Один раз. Всего один только раз… А потом как-то соберу себя и снова стану сильной.

— Если тебя это не затруднит…

— Нет, нормально. Я же сказал: Мишка с матерью.

Поднимаемся в тишине на свой этаж. Он открывает квартиру своим ключом. Я наблюдаю за этим, откинувшись спиной на грязную стену.

— Может, в душ?

— Да, хочу смыть с себя это всё…

Кажется, трупный смрад въелся в мои поры. Я беру полотенце, халат. Переодеться решаю в ванной. Несмотря на всё, что между нами было, делать это перед Казаком всё ещё неловко. А в ванной мои силы неожиданно заканчиваются… Я умудряюсь снять водолазку и стащить к щиколоткам джинсы. Но вот высвободить из штанин ноги уже не могу. Тело наполняется тяжестью, бесконечной, непреодолимой усталостью. Каждое движение неспешное, как у ленивца. Медленно поднимаю руки, опираюсь на древнюю раковину. И, коснувшись горячим лбом прохладного зеркала, стою так долго-долго. Отмираю, лишь когда Андрей прижимается ко мне со спины.

— Извини, ты, наверное, тоже хочешь помыться, я сейчас…

— Нет уж, давай вместе.

Всё, что происходит дальше, и близко не похоже на то, как это обычно описывают в романах или показывают в кино. Просто потому что мы в грёбаной коммуналке, и антураж здесь соответствующий. Но для меня происходящее один чёрт красиво… Я стою под душем, который еле ссыт из-за накипи, и плачу. Плачу, потому что меня, как ребёнка, моет человек, которые меньше чем двадцать четыре часа назад сказал, что ему от меня нужен лишь секс.

Ответить на любезность Казака не могу при всём желании. Я вообще не понимаю, как доберусь до комнаты. Ноги отказывают. Привалившись к стене, покрытой отбитым то там, то тут кафелем, я наблюдаю, как он, вымыв меня, моется сам. Растирает энергичными движениями голову, скользит по груди. Споласкивается и выходит, демонстрируя крепкую поджарую задницу. Если бы у меня ещё оставались хоть какие-то силы, я бы непременно его захотела.

— Пойдём! — манит меня рукой. Я перешагиваю через бортик ванны. И снова останавливаюсь, чтобы отдышаться. Андрей чертыхается, подхватывает меня и несёт на руках. Я прячу нос, в котором щиплет, на его шее. Сейчас он кажется мне надёжным, как скала. А ведь у меня большие проблемы с доверием. Собственно, у меня никого и нет именно по этой причине. Или есть? Нет-нет, нельзя даже на секунду этого допускать…

— Спасибо, — бормочу, когда Казак опускает меня на подушку. — Я в долгу не останусь, если вдруг тебе понадобится моя помощь.

Сквозь сон я слышу, как с губ Андрея срывается короткий смешок.

— Ты разбираешься в антимонопольном праве?

— Ты же сейчас про игру? — бормочу я. Казак фыркает. Я улыбаюсь и так, с улыбкой на губах, проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от шума, доносящегося из коридора. Ч-чёрт. Почти обед. Удивительно, что я не проснулась раньше. Не открывая глаз, веду рукой по прохладным простыням. Если Казак и спал здесь, сейчас его нет. Меня пронзает острое чувство потери. Перекатываюсь на его место, нашариваю телефон. На нём несколько пропущенных с работы.

— Да!

— Ерофеева, где тебя черти носят?! Вишневская на больничном, тебя нет…

— У меня отец умер. Прости, всю ночь провели на ногах. Вернулась домой лишь под утро. Так всем и скажи, если спросят.

— О господи! Мне очень жаль. Ты как? Я могу чем-то помочь?

— Ага. Напиши за меня заявление на небольшой отпуск. Дня три-четыре, не больше. Сделаешь?

— Конечно. Я ведь даже не знала, что у тебя есть родители.

— Родители есть у всех, Лен… — мой голос тонет в звуке болгарки. — Ну всё, пока… Если что — я на связи.

Отбрасываю телефон. И тут же снова его хватаю, чтобы проверить. Звонил? Не звонил. Писал? Не писал…

Ругаю себя, что не проснулась, когда он уходил. Могла бы… что? Приготовить ему завтрак, как жёнушка? Ой, всё… Преодолевая тяжесть, придавливающую к матрасу, встаю. Звуки в коридоре становятся всё громче, напоминая о том, что вчерашняя ночь ничего глобально не поменяла.

Обходя снующих по коридору рабочих, иду в кухню. Нужен кофе, чтобы проснуться, потому как дальше у меня миллион дел. Получение справки о смерти, организация похорон. Я взяла это всё на себя не из каких-то родственных чувств, а просто потому, что мать ни за что с этим сама не справится. Её наверняка облапошат.

Звонок в дверь раздаётся аккурат когда я приканчиваю вторую чашку…

— Вы кого-нибудь ждёте? — обращаюсь к ремонтникам. Те отрицательно качают головами. Звонок повторяется. Делать нечего, иду открывать. На пороге стоит парень в костюме.

— Добрый день. Мне нужна госпожа Ерофеева.

— Это я.

— Отлично. Я от Андрея Владимировича. Он поручил мне уладить все вопросы касательно кончины вашего отца, — отчитывается парень, оттесняя меня вглубь коридора и одновременно с этим роясь в папке, которую принёс с собой. — Вот свидетельство о смерти. Против кремации ваша семья ничего не имеет против?

Я стараюсь, чтобы моя челюсть оставалась на месте, но она так и норовит отъехать…

— Нет. А что, бывает, что возражают? — задаю я самый глупый вопрос из всех возможных.

— Ещё как. Православная традиция предусматривает захоронение, — кивает парень, и в этот раз хватается за телефон. — Тогда всё намного проще. Прощание завтра в двенадцать вас устроит? Двадцать минут на отпевание… Пока кремируют… Думаю, поминки в два.

Я только и могу, что кивать. Мне и в голову не приходило, что это всё можно провернуть так быстро. Те, кто забрал тело отца в морг, сказали, что отдадут его в лучшем случае через три дня. А на деле на всё про всё уйдёт чуть больше суток. Благодаря Андрею… Я стараюсь об этом не думать. Но выходит плохо. Я звоню матери, чтобы согласовать с ней план, я остаюсь одна, провожу бессонную ночь, я встречаю мать, я еду в крематорий… И всё равно думаю, думаю, думаю… О том, что я впервые в жизни влюбилась.

— Мне кажется, всё прошло хорошо… — вздыхает мама, в очередной раз приложив платочек к глазам. — Ты молодец, Нелли. Так быстро всё организовала.

— Это все Андрей.

Хочется сказать — «мой Андрей», но в последний момент я прикусываю язык. Это неправда. Он даже ни разу мне не позвонил с тех пор, как уехал той ночью. Может, с него достаточно моих проблем. Да-да, он не хочет в них вовлекаться. А то, что Казак поехал со мной тогда, и вся его помощь потом свидетельствует лишь о том, что он хороший мужик. И ни о чём больше…

— Твой молодой человек мне показался очень приятным. Чем он занимается? Кажется, у вас немаленькая разница в возрасте… — беспокоится мама из-за самого меньшего, о чём ей стоит беспокоиться. Казак старше, да. Но всего на восемь лет. Не думаю, что это так уж критично.

— Он — юрист.

— Милиционер? — мама настораживается, и я очень хорошо понимаю, почему. Когда в руках человека сосредотачивается хоть какая-то реальная власть, обычно это не делает его лучше. Мой отец не был ментом. Он был военным. Но в своей части законом был он.

— Нет. Ему принадлежит крупная компания. Андрей занимается корпоративным правом. Ну, знаешь, он готовит всякие сделки между гигантскими корпорациями, и всё такое.

В этом месте, как мне кажется, мама должна расслабиться. Но ничего подобного не происходит, скорее даже напротив.

— Я… ничего о тебе не знаю. Чем ты живешь, как… У тебя появился мужчина. Может быть, скоро пойдут дети, а я ни-че-го не знаю.

— Дети? Нет. Это вряд ли. Мы просто любовники, — выпячиваю подбородок вперёд, зная, что таким ответом наверняка шокирую свою мать. Мне хочется, чтобы она знала, что я давно уже живу, как хочу. — Ни он, ни я не заинтересованы в чём-то большем. Работа отнимает всё наше время.

— Работа — не всё, что есть в этой жизни, Нелли.

— Откуда тебе знать? — выпаливаю я. Мать вздрагивает. Её рот болезненно кривится. — Ч-чёрт. Прости…

— Всё в порядке. Ты, наверное, имеешь право на эти слова.

Нет. Я просто хотела сделать ей больно. Отплатить за всё то, что проживала, в том числе и по её вине, раз уж до главного виновника мне теперь не добраться. Надеюсь, он будет гореть в аду.

— Нет. Не имею. Прости…

— Я действительно ни дня не работала. Но не потому, что не хотела. Твой папа… он всегда был против.

Но она же могла от него уйти! Хотя бы, когда я выросла… Мне хочется кричать. И по-детски топать ногами. Поступи она так, у меня бы, наверное, никаких вопросов к ней не осталось. Но ведь она какого-то чёрта и теперь выбрала мужика!

— Проехали.

— Я знаю, что виновата перед тобой. И осознаю, что ты никогда меня не поймёшь, но я прошу, по крайней мере, меня простить. Я очень… очень тебя люблю.

Я киваю, не в силах выдавить из себя ни слова. Мама робко улыбается. Смотрит на часы.

— Ух ты ж чёрт! У меня скоро электричка… — говорит она, хватает сумку, но я всё же замечаю брошенный на меня взгляд, полный затаённой надежды. Я делаю вдох. Грудь расширяется. И я буквально слышу, как лёд, что сковывал её всё это время, трещит…

— Может быть… ты бы могла задержаться? На пару дней или неделю? Я бы показала тебе достопримечательности. Мосты…

Мама улыбается дрожащими губами:

— Я уж думала, ты никогда мне этого не предложишь.

Глава 20

Андрей

Я намеренно беру паузу. Чтобы отстраниться, подумать над тем, что происходит, и вернуться к исходным позициям. Однажды я уже повторил ошибку матери и позволил чувствам взять верх над головой. Все мы видели, чем это закончилось. В моём случае, слава богу, обошлось разводом. Маме повезло гораздо меньше. Она поплатилась жизнью за любовь к человеку, который её не стоил. Долги отца не смогла покрыть даже продажа дедовой шикарной квартиры. В конце концов, у серьёзных ребят, которым тот задолжал, сдали нервы. Моя мать и отец погибли в результате разборок, в которые тот невольно втянул нас всех. Я выжил чудом… И поэтому я очень хорошо понимаю, к каким последствиям порой может привести неправильный выбор. Неспроста я дал себе обещание впредь быть более осмотрительным. Но чем больше я узнаю Нелли, тем ближе становлюсь к повторению собственных же ошибок. Нет, я не поставил крест на личной жизни, никоим образом. И в перспективе я, наверное, всё же хотел бы обзавестись женой. Доброй, покладистой женщиной одного со мной статуса, которая стала бы хорошей матерью для Мишки и, возможно, для наших будущих детей. Но Нелли мало походит на тот образ, что я нарисовал у себя в голове. Она слишком яркая, слишком амбициозная и тусовочная. А ещё, похоже, очень и очень сложная. Со своей забродившей болью, которая мне зачем?

К счастью, работы полно, и мне есть на что переключиться. А к концу недели заболевает Мишель. Два дня лечения дома ничем не помогают. И в воскресенье мою малышку забирают в стационар с диагнозом «воспаление лёгких». Врачи говорят, что особой опасности нет, что она очень хорошо поддаётся лечению, и всё такое. Но я один хрен с ума схожу. Это для здорового ребёнка опасно, что уж говорить о больном?

Виню себя, что позволил Мишке остаться у матери, которая наверняка за ней не уследила. Одела не по погоде или что-то ещё. Помню, когда Мишель было три, Наталья зимой нарядила её в очередное жутко модное пальтишко на рыбьем меху и фоткала в саду до тех пор, пока я не вернулся с работы и не загнал их в дом. У Мишки посинели губы, а той — хоть бы хны. Контент в соцсетях сам собой не делается… Я орал тогда так, как никогда и не думал, что умею. Может, что-то подобное случилось и в этот раз?

Две ночи ночую рядом с дочкой в палате. На третью врачам удаётся меня прогнать, убедив, что Мишке намного лучше. Я понимаю, что на их стороне правда, но всё равно дёргаюсь. Мне сложно отпустить контроль. Хотя, признаться, если бы что-то пошло не так, я бы вряд ли помог хоть чем-то. Всё же я не грёбаный врач. Этот аргумент, в конце концов, и становится решающим, когда я всё же соглашаюсь уехать.

Дожидаюсь, пока Мишка уснет. Гашу ночник у её кроватки — лечится она хоть и в государственной больнице, но, к счастью, и там теперь есть палаты повышенной комфортности. Еду к себе. За рулём сам. Дело позднее, а у моего водителя хоть и не нормированный рабочий график, всё ж я стараюсь не злоупотреблять его временем так уж сильно. Когда я уже на полдороги к дому, звонит обеспокоенный владелец квартиры. Говорит, что у них сработала сигнализация. Первые мысли, конечно, о том, что злоумышленники хотели вскрыть мой рабочий компьютер. Потому как все главные мои ценности в нём. Впрочем, это не так уж просто. Во-первых, потому что я всегда ношу ноут с собой, во-вторых, потому что на нём стоит многоступенчатая защита. Тогда какого чёрта?