Ведьма. Открытия Чередий Галина
– То из-за любви горемычной ее случилось да предательства злого, – вздохнула рассказчица и покосилась на маму. – Был у бабушки Доляны парень, зазноба сердечная первая и единственная. Ладимиром его кликали, и дедом он мне приходился, а тебе, значит, прапрадедом. С самого детства они вместе, в соседях жили, родители о свадьбе, как время пришло, сговорились. Поженились, жили душа в душу, родилась у них дочь первая, да сила прибрала ее. А потом и мама моя на свет появилась, Зарена. Но тут времена смутные в стране приключились, и Ладимир едва ли только на дочь поглядеть успел и ушел с отрядом прохожим казаков воевать. А вернулся он через два года и совсем другим человеком. В командиры выбился, да только как подменили его. Злобный стал, алчный, и жестокостью так и разило от него. Не приняла его такого ни сама Доляна, ни сила ее, а Ладимир рассвирепел. Народ, даже родню свою же на хуторе вместе с солдатами своими порубили, кровью землю залили. А жену с дочерью силком в обоз погрузили со скарбом и с собой повез. Он про то, на что сила Доляны способна, лучше чем кто-либо знал. Знал, что и исцелять она может даже если при смерти кто, но и губить ей народ легче легкого. И собирался ее использовать, чтобы возвыситься да богатеть. Тогда таких вот, мечтающих стать царьками местного пошиба в раздираемой распрями стране, хватало. Вот и он задумал побольше солдат с собой сагитировать, да банду большую сколотить и над округой властвовать. Привез он семью в полк, где служил, а язык за зубами не удержал. Дошел слух о Доляне и ее способностях до начальства его, а от них еще выше и выше. Расстреляли за попытку мятежа глупого Ладимира, Зарену схватили и смертью тоже грозили, чтобы, значит, Доляну заставить теперь этим людям лихим служить. От страха за дочь обезумела она, дурная сторона силы прорвалась… ну и не стало тех людей. Но поняла Доляна, что не оставят их с дочкой в покое, будут искать и пытаться всячески принуждать, использовать силу ее великую и все во зло. Забрала она дочь и сбежала обратно, да в родной земле силу свою и схоронила. Потом Зарену именем новым нарекла, Любой она стала, и добрым бездетным людям отдала, вроде как сгинула ее дочь. А сама сдалась тем чекистам, что по их следам пустились. Мучали они ее люто, никак не желали верить, что ушла из их лап загребущих мощь такая, чудом она выжила. В лагерь попала и освободилась только через пятнадцать лет, разыскать смогла кровиночку свою, но никогда они вместе не жили, боялись все, что следят и догадаются.
– Да уж, даром эту силу, похоже, язык не повернется назвать, – проворчала я, ощущая прилив бесконечной печали от рассказа. Я еще на свои обстоятельства житейские жалуюсь. – Ба, а может, ну ее нафиг? Вот зачем мне ее откапывать, впрягаться в такое?
– Нельзя, Люсенька, никак нельзя. Всполох-то тебя уже все одно захватил, а всполох это что, по-твоему?
– И что?
– Часть от целого, – буркнул Данила, нахмурившись явно озадаченно и совсем невесело. – Ох…фигеть можно. Часть.
– Это только часть? – опешила я.
– Так и есть, Люсенька, – кивнула бабуля. – Больше намного, чем у меня или у матери твоей, но часть.
– А у вас тоже… – я беспомощно переводила взгляд с мамы на бабушку. – Но я никогда не замечала…
– Тоже-тоже. Как, ты думаешь, я сразу ведьмака-то опознала?
– Я подумала, мама тебе по телефону сказала.
– Нет, сама я вижу. И кто нелюдь и кое-чего другое, но по мелочи. И, как думаешь, без всполоха маманя твоя бестолковка горемычная отца твоего приворожить смогла бы, да пятнадцать лет почти рядом удерживала?
– Ма-а-а?! – Я вытаращилась на нее в изумлении, а мама грустно улыбнулась и отвернулась к печке, мимолетно кивнув.
– Шибко уж она влюблена была в отца твоего чуть не с детского сада, вот и притянула, пусть и не нарочно. Разок пуговицу на рубашке ему пришить ей случилось, и все. А как у тебя, их первой живой дочери дела впервые женские начались, так та ее магия и иссякла. Такой порядок, Люсенок.
Иссякла, и он умчался от нее и от нас аж на другой континент, компенсируя пятнадцать лет неволи? Что же, наверное, я начинаю папу понимать.
– Так что да, у всех нас по капельке, по частичке есть силы, у Ленки вон разве что еще не проявила она себя, но она молодая еще. А твоя часть мало того, что не нашим мощью чета, так еще явно не самая лучшая. Ты думаешь, почему тебе надо от мужчин подпитываться? Нет в тебе целости без полной силы. Один голод давний и недобрый от того вырвался и до тебя добрался. Ведьма та проклятущая своим голодом тебя иссушить хотела, но что был ее голод, даже смертельный, по сравнению с могуществом голода силы нашего рода древнего.
– А… – я озадаченно заморгала, – то есть когда будет эта самая целостность, то я опасной в этом смысле быть для окружающих, в том числе и мужчин, перестану?
– О себе так-то в первую очередь думать надо, – фыркнул ведьмак, но по прежнему как-то без веселья. Что-то кажется мне, что он уже десять раз пожалел, что связался со мной и моей геморной недосилой.
– А вот тут не прав! – нахмурилась бабуля. – В том и отличие нашей природы от обычной ведьмовской. Вредить людям против нее.
– То есть если бы мой пра-прадед не накосячил и не стал мерзавцем, то они бы с Доляной жили бы себе до старости спокойно?
Выходит, мою мечту о нормальной жизни с одним человеком раз и навсегда рано перечеркивать безнадегой и видениями бесконечной череды одноразовых любовников?
– Так и было бы, – кивнула бабушка. – Сила свое прибрала у них уже.
Первенец, точно. Но как по мне стремно и жестоко. Вот же блин! Но живут же вон себе чайлдфри и ничего. У кого-то прихоть, а у меня суровая жизненная необходимость.
– А если у меня вообще не будет детей, то как все будет?
– Да как без детей-то, Люсь? – всплеснула бабуля руками.
– Ну я же не совсем без ума и сердца, чтобы под ним ребенка носить и знать, что он однозначно обречен.
– То наша плата, Люсенька. Роду нельзя дать затухнуть никак. Последние мы.
– Так, я на эту тему спорить не стану. Род там или не род, а такое решать за меня ни у кого права нет. Тема закрыта! – отрезала я.
– Молода ты еще совсем, – вздохнула старшая родственница. – Рано с тобой речь об этом вести.
Я решительно мотнула головой, отмахиваясь от спора о таком.
– А если я найду все, но, вместо того чтобы полную силу получать, и этот всполох как-нибудь обратно запихаю. Возможно такое?
– Вот балда, выгоды своей не понимающая, – пробурчал Лукин, закатив глаза.
– Того я знать не могу, внученька, – покачала головой бабуля. – Я тебе сразу же сказала – все что знаю, то со слов маминых, большего мне было не положено.
– Я знаю, – влез ведьмак. – Как ты “обратно запихаешь”, пока контроль полный не обретешь? Нет, василек, сначала как ни крути, а все принять и овладеть придется, а потом уже решать, чего, куда и в каком объеме запихивать.
А глянул пристально так, с ухмылочкой, что я без труда прочитала “да черта с два ты сможешь потом отказаться”. Ну, поживем поглядим.
В дальнем углу вагончика, как раз в районе откидного столика, где Данила оставил угощение местной домашней нечисти, заскреблось, отвлекая меня от воспоминания-переваривания моей новой судьбы неполноценной носительницы силы и полноценной подопечной Лукина. Я оторвалась от задумчивого созерцания уже полной темноты за окном, где едва угадывалось мелькание все таких же огромных снежинок, и глянула туда, где скреблось. По спине пробежал неуютный холодок от воспоминания о нападении злобного домовика в съемной квартире. Ведьмак сказал, что тут вряд ли будет своевольничать домовой, скорее уж какой-то там овинник или потерявший жилье банник. Они типа не склонны нападать, ведь полных прав хозяйничать, как у домовых, у них нет, но могут пошуметь и спать мешать, прогоняя не приглянувшегося гостя, вещи там украсть и попрятать или попортить, но без экстрима. Но мне все равно стало страшновато. Конечно, я уже имею обширный опыт общения с домашней нечистью, вон даже в маминой квартире мне мельком домовой показался и соизволил “Благодарствую!” мрачно буркнуть, забирая с блюдца на полу пирожок со сладким творогом. И когда прощались в прихожей, из угла выглянул и покивал благосклонно. Но тот домовик все равно ведь почти свой, он меня с детства знает, а от местной живности черте чего ждать.
Я щурилась, напрягая глаза и силясь рассмотреть тайного визитера, в то время, как возня становилась все громче. Я глянула на ведьмака, размышляя, не разбудить ли мне его и чем мне это грозит. Затроллит он меня за то, что почти безвредной домашней нечисти испугалась, или обойдется? Возня подозрительно начала напоминать звуками драку, только по-тихому, и я таки встала с койки и шагнула вперед, одновременно поближе к Лукину и месту непонятного действа, как вдруг мне прямо в лоб прилетела одна из печенюх, оставленных овиннику Данилой. Я ойкнула и совершенно на автомате поймала падающую сдобу в ладонь и швырнула обратно, но тут же пожалела.
– Я извиняюсь, но швыряться вот так невежливо, – пробурчала я, делая еще шаг вперед и ближе к ведьмаку и продолжая вглядываться. – Если вам не понравилось угощение, могли бы просто сказать, и мы бы завтра вам другое что-то…
Договорить я не успела. Из темноты на меня с огромной скоростью выскочило и стало быстро надвигаться нечто. Бесформенный сгусток черноты видимой даже на фоне общей тьмы с огромными круглыми оранжевыми глазищами. У меня от неожиданности даже горло перехватило, и я только глухо булькнула и шарахнулась, когда эти пылающие злобой кругляши практически налетели на меня. Потеряв равновесие, я повалилась боком на спящего Данилу, успев однако заметить, как темное страшилище пронеслось мимо, а вот вслед ему прыгнуло еще одно. На этот раз доступное для рассматривания, невзирая на полумрак и скорость передвижения. Существо было вполне себе человекообразным, хоть и маленьким. Полметра ростом где-то, но какое-то очень тощее, одни кожа и кости из-под неряшливых лохмотьев и несуразно длинные палки-руки и ноги с коленями назад. Седые длинные редкие лохмы вокруг большой проплешины и такая же жидкая длинная бороденка. Оно подобно кузнечику-переростку прыгнуло вслед темному бесформенному существу и сцапало его за край окружающей тьмы, как за плотную тряпку. И, вцепившись, так же прыжками поволокло обратно в тот же угол, из которого они и появились. Но проводить их молниеносное передвижение до конца глазами я не успела, потому как Лукин стремительно перевернулся, будто и не спал вовсе, и подмял меня под себя.
– Ты видел это? – в шоке спросила его, еще и не думая сопротивляться.
– Еще как вижу, – фыркнул он. – И то, что вижу, мне очень нравится. Хотя могла и не так долго собираться.
– Блин, Данила, тут у нас по вагончику монстры шастают и печенюхами швыряются, а ты за свое!
– То есть ты уже перестала дуться и готова признать себя моей? – Он для конкретности немного стиснул одну мою грудь.
– Я же серьезно!
– Эх, василечек-василек, когда же ты поймешь, что и я серьезней некуда, – покачал он головой и несмотря на то, что продолжал ухмыляться, прозвучал как-то странно. Будто сожалел. Опустил голову, потерся мимолетно носом о мою шею и тут же вскочил, будто был игрушкой с жесткой пружиной внутри. Раз – и на ногах. – Какие еще монстры заставили тебя запрыгнуть в мою койку, рассказывай, я их отблагодарю как следует.
– Один бесформенный, как будто из сгустившейся темноты, с огромными оранжевыми глазами, – пояснила я, садясь на кровати, но ноги не спуская. И внезапно сожалея, что лишилась его тяжести и тепла. – Он швырялся и потом кинулся на меня. А второй тощий, вот такого роста, руки-ноги дли-и-инные, коленки назад, и он этого первого поймал и поволок.
– Совсем-совсем бесформенный? Ни рук, ни ног, ни даже щупалец каких? – Я кивнула. – Хм… А плач детский тебе не слышался?
– Нет, – ответила, припоминая. – Возня была сначала, вроде как дрался кто, но по-тихому.
– А соски не чесались, грудь не распирало, в животе по особому не тянуло?
– Чего? Лукин, ты опять…
– Люськ, я это кроме шуток.
– А при чем тут мои соски?
– При всем. У тебя просто суперские соски, прям тащился на них глазеть и лапать, но это на данный момент к делу не относится. Вот прям сейчас я спрашиваю тебя, как твой учитель и опекун, так что отвечай четко и по существу. Чесались или нет?
– Идиотизм… – пробурчала я, но свои ощущения проанализировала. – Ну что-то такое было.
– Та-а-ак, – протянул ведьмак. – Игошка тут у нас озорует.
– Кто?
– Нежить такая, Люськ, – пояснил Данила и полез ковыряться в своей сумке. – Сейчас защиту нужную поставлю и доспим. Иди сюда, смотри и учись.
– А игошка этот он кто? – спросила, становясь у него за плечом, пока ведьмак чертил на полу возле койки знаки, пользуясь для этого содержимым маленького флакончика с кисточкой, похожего на бутылочки лака для ногтей.
– По-разному. Мертворожденный ребенок покрытки, либо умерщвленный ею самой сразу после рождения или в результате посещения повитухи, чтобы грех свой скрыть, – ответил Данила, не отрываясь от своего занятия, а меня и ноги держать перестали, и я плюхнулась обратно на кровать.
– Ужас какой! Как это вообще…
– Люськ, ну такое сплошь и рядом было, ты чего? И сейчас бывает, вон в новостях детей по мусорным бакам, подъездам и подворотням находят. И это в то время, что можно сдать в роддом без единого слова и ничего тебе за это не будет, а раньше-то… Позор и все такое, вся жизнь у такой бедолаги под откос, а ведь частенько и не вина девок то бывала. Обманул кто, барин какой или дворянин принудил или вовсе снасильничал, а ты живи с этим. Вот и избавлялись кто как мог. – Он закончил чертить уже по стене над кроватью, завинтил крышку и потянулся. – Спишь со мной сегодня.
– Погоди, ты что на весь вагончик не мог защиту поставить? – возмутилась я. – Нарочно, да?
– Василек, игошка уже внутри был, значит тут он живет, – пояснил Данила, перетаскивая в очерченную им зону наши сумки и верхнюю одежду. – А такую нежить изгнать практически без вариантов, только само жилье спалить. Люди прежде для того и знаки всяко разные на двери-окна чертили и вырезали, чтобы игошек да анчуток не пускать в свои дома. Потому как если пролез – все, кранты. Я нас с тобой до утра обезопасил, а утром валим отсюда. Все, марш к стенке. Отбой!
– Но…
– Кто здесь главный? Правильно – я. Спать сказал! – строго прикрикнул он на меня, и пришлось подчиняться. – Вопросы, возражения, пояснения и наглые домогательства утром.
– Будто я бы домогалась… – проворчала, укладываясь к нему спиной.
– Еще как домогалась бы, по глазам вижу. Но я не против, – хохотнул Данила, укладываясь позади меня и тут же прилипая ко мне и опутывая конечностями. – М-м-м, кайф же, василек.
Я думала, что черта с два усну в таком положении, да еще зная, что всякая неизгоняемая нежить рядом будет шастать, но отключилась на раз. И спала настолько крепко, что умудрилась прозевать начало поползновений Лукина. Очнулась от того, что его нахальная лапа уже по-хозяйски обхватила мою грудь под свитером и футболкой. Напряглась на пару секунд, затаила дыхание, прислушиваясь к своим ощущениям.
– Василе-е-ек… – едва слышно, протяжно-хрипло выдохнул в мое ухо Данила, мгновенно окатывая меня своей мужской нуждой, как обнажающим все нервы жарким потоком. – Василе-е-ечек…
Я вдохнула его желание, как горячий воздух, и медленно повернула голову навстречу его губам.
Глава 21
Это было нормально.
Не в смысле ничего захватывающего или впечатляющего, нет, как раз с точностью до наоборот.
Замечательное или, скорее уж, офигенное нормально, без вторжения в мои ощущения чего-то сверхъестественного.
Просто касание губ, такое, какое я уже помнила, испытала однажды. Живое, настоящее к такому же живому, реальному, обычно-человеческому.
Никакой лютой и чуждой жажды, лишающего воли взрыва мозга. Никого еще между мной и мужчиной рядом, никого вместе с нами.
Я ловила мягкие дразнящие касания губ и языка Данилы и отвечала тем же, наслаждаясь неторопливым возгоранием. Осознанным, моим, не лишенным ни единого нюанса постепенного вызревания желания большего, которого мне, оказывается, так не хватало в бешеных взаимодействиях с Егором. С ним сразу ревущее бешеное пламя, выжигавшее разум и не оставлявшее после себя по сути ничего. А сейчас…
Запах мужчины, который ты успеваешь уловить, дать просочиться в тебя, находишь для этого время в сознании и постигаешь, запоминаешь. Вкус партнера, что вливается в тебя неторопливо, давая время посмаковать, распробовать, привыкнуть. Скользящие прикосновения, сила и откровенность которых нарастает неспешно и по твоему желанию. Внутреннее тепло, что становится жаром безболезненно, без борьбы, сомнений, мыслей-всполохов о том, к какой катастрофе может привести отказ. Оно струится, обтекая и лаская, а не разнося жестоко разум в пыль, одновременно отодвигая тебя, заставляя чувствовать себя лишь частью действа, а не основным участником, коих в нем может быть только двое. Вожделение мужчины – мощное, открытое, явно буквально рвущее его контроль на части, но все же не способное победить нежность, с которой ведьмак терпеливо переливал его в меня с каждой новой лаской.
Лукин разорвал наш поцелуй, приподнимаясь надо мной на локте.
– М-м-м… Еще! – потребовала я, лишь на мгновение перехватив его полный тяжкой жажды взгляд и тут же опуская отяжелевшие веки, позволяя опрокинуть себя на спину.
– Еще-еще… – вторил он мне, нависая и запуская обе ладони под свитер и футболку и задирая их выше груди. – Еще как, василечек.
Данила склонился, приникая открытым ртом к моему животу у пупка, и прошелся поцелуями вверх, по ребрам, а неугомонными ни на мгновение ладонями ныряя под мои ягодицы и сжимая их до сладкой боли, заставляя меня вздрагивать и рвано вдыхать. Крепкое сжатие – мой жалобный вскрик, а следом сразу умоляющий стон о повторении, возвращении совсем не нежного захвата моей плоти, от которого все ниже пупка заполоняет жарким тягучим медом предвкушения. Снова его горячий рот вниз, к поясу джинсов, на которых он уже ловко расстегнул пуговицу и молнию, и опять обжигающая кожу дорожка поцелуев наверх. Горячий выдох над соском, без касания, но так отчетливо, что я сжала бедра, пронзенная импульсом желания.
– Сними! – велела, вцепившись в его серую футболку. А то я помню, что случилось с его одеждой моими стараниями в наш прошлый раз в постели.
Вместо того чтобы послушаться, Данила сначала выпрямился и заставил подняться меня. Зацеловывая шею, отчего моя голова закружилась и бессильно откинулась, он ловко расправился с застежкой лифчика и лишил меня всей одежды сверху разом. И только потом сдернул свою, позволив мне упасть обратно. Уперся жгуче-темным взглядом в грудь, принявшись легко-легко водить пальцами от ключиц к соскам и обратно. Едва ощутимое скольжение, а меня вдруг жаром заливать стремительно стало и по позвоночнику будто электричество потекло, заставляя выгибаться навстречу этому его сжигающему взгляду и касаниям.
Он смотрит так…
Я хочу этот его взгляд, хочу купаться в нем, подставляясь бесстыдно…
– Люська-Люська… – сипло пробормотал Лукин. – Это же трындец просто, как меня от тебя расшатывает…
– Еще! – напомнила я ему о моей нужде, потянувшись к его губам.
Он встретил меня на полпути, роняя обратно, втирая своим весом в постель безжалостно, вклиниваясь бедрами между моих ног и целуя уже по-другому – дав волю наконец нашей общей почти вызревшей жажде. Я впустила его сразу, позволяя выпивать меня большими жадными глотками, пусть пока только в поцелуе, но уже точно зная – позволю все. Упивалась в ответ каждым требовательным скольжением и толчком его языка, каждым рваным стоном, тем, как Данила становится все напористей, тем, что времени обоим на краткие захваты воздуха дает все меньше, тем, как моя голова окончательно пустеет и остается только он, тяжесть его сильного тела, что не пребывает в неподвижности ни мгновения, накатываясь на меня ритмично, будто мы уже были соединены. Тем, насколько отчетливо и сладостно правильно ощущается жесткое давление его мужской плоти на мой лобок, тем, как он трется своей грудью в жестковатой поросли волос о мою, дразня этим и так предельно чувствительные соски, и терлась сама, подавалась бедрами навстречу, скользила ладонями по его затылку, плечам, широкой спине, ловя сокращения мощных мышц, работающих на мое наслаждение под его гладкой кожей. Натыкалась местами явно на шрамы и целовала еще более алчно, мечтая добраться губами позже и до этих отметин, изучить их рисунок, сохранить в памяти.
Ведьмак зацеловал меня до одурения, длил эту ласку так, будто у нас было все время мира и ничего сверх этого и не нужно. Мне, уже звенящей изнутри от запредельного напряжения, почудилось, что действительно будет достаточно и этого. Вот еще чуть – и я взлечу или уже умру, изнемогая от бесконечного предвкушения. Но буду и этим счастлива, потому что в мире больше не осталось ничего, имеющего значения, ничего вообще, кроме мужчины, ласкающего меня так бесстыдно и целомудренно одновременно. А раз ничего не осталось, то пусть это остается навсегда.
Как и когда мы лишились остатков одежды, я не заметила и не вспомнила бы ни за что. Просто в какой-то момент поцелуй прервался слишком надолго, и я, обделенная, подняла-таки жутко тяжелые веки, натыкаясь на пристальный взгляд ведьмака. Побледневшее, словно осунувшееся от напряжения лицо и буквально пылающие темнейшим голодом глаза, направленные на то, что должно стать пищей для его утоления – на меня. Взгляд-вторжение и в тот же миг проникновение внизу. Долгое, медленное, но безапелляционное, без возможности вырваться и от визуального удержания, без остановки до тех пор, пока я не задохнулась от предельной наполненности, а наш контакт стал полным.
Ничего сверх этого не принять мне, ничего сверх не хотел бы взять он, потому что и для него это предел. Знание-вспышка, откровение-ожог за мгновение до того, как Данила прикрыл глаза и стал двигаться. Только вначале милосердно щадя и давая мне привыкнуть, утонуть опять в сладости, из которой вырвало нашим слишком значимым соединением. Но стоило только впервые прогнуться, ловя его ритм и открываясь сильнее, и он тут же сорвался. Спеленал меня руками, заключая под собой, как в клетку, и замолотил бедрами, часто, тяжело, отступая почти до опустошения и врезаясь обратно с разрушительной мощью, подняв меня до края, показалось, за считанные секунды. Подняв и непостижимым образом удерживая на этой грани снова бесконечно, бесчеловечно долго. Я не чувствовала ничего, кроме этого льющегося и льющегося в меня и через меня жестокого электричества, заставляющего биться и кричать. И даже когда этот поток иссяк, опустошая меня абсолютно, его отзвуки били по мне снова и снова, порождаемые все новыми толчками моего еще не насытившегося восхитительно жестокого любовника. А потом накрыло еще одной волной, иной, но тоже острой, интенсивно горячей, когда он переживал свой оргазм, мощно содрогаясь и хрипло выдыхая нечто неразборчивое, но так напоминающее мое имя.
– Почему ты не отказался? – пробормотала я, не открывая глаз и точно зная – он поймет, о чем я спрашиваю. У него был ведь шанс остановиться во время обряда и не ввязываться в ситуацию, что грозит теперь в первую очередь ему черт знает какой опасностью. – Зачем все это?
Данила поднял голову, отрывая лицо от изгиба моей шеи, и, лизнув потную кожу напоследок, перевалился на бок, освобождая от своего веса и покидая мое тело окончательно. Я попыталась повернуться к нему лицом, но он ловко, как послушную куклу, перевернул меня на бок, опять спиной к себе, и надежно опутал руками и ногами, так и фиксируя. Прячет что-то от меня? Или это такой знак-напоминание, что секс не был моментом близости, только актом физиологическим для общего удовольствия, как он его и заявлял изначально?
– Что значит зачем, василек? – хмыкнул он, чмокнув еще и за ухом. – У меня теперь есть доступ к силе вашего рода. А там той силищи походу – на целую армию таких, как я, хватит.
– Только поэтому?
Не знаю, зачем я настаивала. Что, Люсь, надеешься услышать, что основная причина в тебе? Не в тех возможностях, что идут ко мне бонусом?
Глупо же. Ведьмак, несмотря на все шуточки-прибауточки, никогда не скрывал, что для него главное – выгода во всех ее проявлениях. Это меня посткоитально так размазало что ли, раз потянуло на разговоры в стиле “кто мы теперь друг другу”? Так и есть. Нет бы лежать и молча наслаждаться, мне разговоры на серьезные темы подавай. Прям персонаж из анекдота я типичный.
– Только, Люсь? – Данила приподнялся, уставившись на меня сверху вниз. – Эх, не понимаешь ты до сих пор, сколько же в этом твоем “только”. Сколько тебе просто так, по праву рождения, обломилось. Другим, знаешь ли, хоть триста лет корячься, учись и развивайся, такой мощи не достичь. Вспомни Рогнеду.
Я вспомнила. Стало противно. И вся недавняя нега развеялась без следа, заставляя поежиться и от этого, и от внезапной острой необходимости срочно помыться, избавляясь от следов близости.
– Я ведь не просила этого и не стремилась нарочно, – огрызнулась я, начав выпутываться из объятий Лукина. – И мне, в отличие от тебя, не нужно еще больше. Мне и того, что есть, выше крыши. С удовольствием бы избавилась.
– Осуждаешь за жадность, василек? – фыркнул Данила, отпуская меня легко. – Я тоже не просил этого, но никогда не имел привычки ныть и останавливаться на том, что имею. Даже в прежней жизни. Как говорится, движение – жизнь. Всегда должно быть нечто, что разжигает мой интерес и алчность и заставляет шевелить мозгами и задницей.
– То есть я верно понимаю, что ты влез в эту историю со мной не только ради силы, но еще и из чистого азарта? – Я села на краю узкой койки и с сомнением глянула в сторону двери в душевую.
– В историю с тобой? – после краткой паузы переспросил ведьмак. – А мне так показалось, что я в тебя влез.
Снова-здорово, покатили похабные шуточки, а значит, маневры по отвлечению внимания и съезд с темы.
– Я серьезно сейчас, Данила, – сообщила я со вздохом.
– А я, по-твоему, нет?
– А ты, по-моему, всячески избегаешь прямых ответов сейчас.
– А как по мне, это ты не задаешь прямых вопросов, Люсь.
Да ну конечно! Хотя… Блин, так и есть. Трусливая Люська.
– Что между нами? – не оборачиваясь выдохнула негромко.
– Я взял на себя обязательства защищать, учить тебя и помочь добыть всю силу нашего теперь общего рода.
– И все?
– У нас был секс. Охрененный, если ты не заметила.
– И все? – повторила я свой вопрос, чувствуя себя по-дурацки уязвимо, как зависшей без опоры в невесомости.
– Ты скажи.
– Что? – я обернулась-таки, нарвалась на прямой и какой-то очень жесткий, острый взгляд Лукина и тут же отвернулась, почему-то пугаясь горящей там требовательной откровенности. – Что я должна сказать?
– Ну, видать, нечего, раз спрашиваешь, – рассмеялся Данила и, легко подорвавшись, поднялся с кровати и потянулся, без грамма стеснения демонстрируя мне свое мощное тело. – Ты в душ идешь-то?
Своим вопросом он настолько четко сигнализировал о том, что тема закрыта, что я даже заморгала от неожиданно подступивших обидных слез. Он меня словно по носу щелкнул за то, что не получил чего-то. Вот чего он хотел, а? Чтобы я сама дала определение тому, что между нами случилось? Или даже выбрала вектор дальнейшего развития этому случившемуся? И это сразу после его заявления, что вся его жизнь азарт и движение к новым интересам и выгодам? Я что, наивная, не понять, что я только объект этого его сиюминутного азарта. Мне самой надо было озвучить, что готова к новым отношениям на вот прям сейчас без прицела на долгое будущее? Но я не готова, пробовала и уже понимаю.
Или же наоборот, ведьмак ожидает от меня четкого понимания: вообще никакими отношениями все между нами не будет? Господи, да достало ведь как это все! У меня уже прямо аллергия на само слово “отношения”, похоже, формируется. И выглядеть посмешищем, заявив, что мне нужно исключительно банальное построение взаимодействие в паре сразу после того, как переспала с ним без единого слова об этом, тоже не хочу. Пошло оно все пока!
– В душ хочу, но там же этот игошка, – проворчала я, оглядывая вагончик, чтобы перестать пялиться на возмутительно голого Лукина. На шрамы на его спине, животе, бедрах, которые ощущала совсем недавно под своими пальцами и ладонями. На его поджарое и одновременно мускулистое тело и дорожку из темных волосков, стекающих с груди к его паху завлекательной указующей стрелкой. – Или он только ночью опасен?
– Нет, игошке пофиг на время суток, – качнул головой ведьмак, явно нарочно пристально глядевший на меня и наверняка забавлявшийся моими потугами избегать пялиться на его широко разрекламированный прибор. – Но не бойся, василек, я с тобой.
– Я не боюсь, но и не хочу опять схлопотать в лоб чем-нибудь, – огрызнулась я, поднимаясь и ежась. Все же в этом вагончике совсем не жаркая Африка, правда заметила я это только сейчас почему-то. Еще совсем недавно дышать было нечем от этой самой жары.
Вымылись мы быстро и без приключений, вот только неловкость становилась все отчетливее. Находиться в крошечном помещении ванной и всячески избегать случайных прикосновений и бесстыжих взглядов было очень напряжно. Я выскочила оттуда, едва обтеревшись, и торопливо оделась, ругаясь шепотом на липнущие к влажному телу тряпки. Вот зачем, а, Люся? Зачем это было между нами, если теперь так неловко? Зачем в процессе было так правильно и хорошо, если после так? Не должно же быть так, разве нет? Либо плохо и в процессе, и после, либо я сейчас идиотка, неверно на все реагирующая и рефлексией пришибленная внезапно. Прекратить!
– Ну что, пойдем найдем себе чего-нибудь пожрать и станем дальше выдвигаться? – спросил отвратительно бодрый и явно всем довольный Лукин, наконец избавивший меня от испытания сверканием своей голой задницей, мощными бедрами и широченной спиной. И шрамами. Они меня больше всего выводили из равновесия постоянными импульсами прикоснуться пальцами и губами, узнать, как появились на его коже.
– Угу, – кивнула я и распахнула входную дверь. – Ого, вот это да!
Ступенек просто не было, все скрывал снег, что наверняка будет мне по пояс и продолжал валить.
– Походу, мы тут застряли, – констатировал Данила прямо над моим ухом.
Он сдвинул меня в сторону, спрыгнул вниз, утонув в снегу до середины бедер, и чуть согнулся, подставляя мне спину.
– Давай, василек, взбирайся. Объездишь меня хоть так, раз, чую, с другими вариантами у нас будет затык.
– Я не могу вот так… просто! – выпалила я, сама не знаю почему. Потому что нужно было действительно закрыть эту тему, а не оборвать все не пойми как.
– Да понял я, Люськ. Просто не можешь. Поехали! – он даже не оглянулся, ответив безразлично, и только повел плечами, веля пошевеливаться.
И что, я не могу вот так просто, а ему нафиг не вперлось усложнять? Так понимать? Я что, должна из себя нервы тянуть и выспрашивать у него по словечку? Блин, это унизительно, ясно?!
Окончательно решив плюнуть, я взгромоздилась ему на спину как живой рюкзак, и ведьмак пошел вперед, тяжело переступая в глубоком снегу в сторону самого большого тут здания – кафе и ресепшена, состоявших из тех же вагончиков, но впритык поставленных и соединенных между собой. Уже на подходе к двери, к которой вела немного расчищенная тропинка, я услышала громкий мужской голос.
– Я тебя засажу, стерва! – грохнуло мне по ушам, как только мы ввалились в кафе. – Думаешь, если тут весь народ проездом, то никто и не спалит тебя, отравительница поганая? Менты местные тоже в доле? Так я до столицы дойду и к ногтю вас, гадов, прижму!
Орал толстый красномордый и бородатый мужик в клетчатой байковой рубашке, стоящий к нам спиной. Он навалился объемным животом на стойку, размахивая монтировкой и изливая свою ярость на хрупкую женщину лет тридцати, что испуганно сжалась за ней и рыдала. Но хуже всего было то, что сбоку к ней прижималась ревущая в голос девочка лет шести, которую несчастная пыталась прикрыть собой, зажимая ладонями уши и пытаясь прикрыть и глаза.
– Я ни в чем не виновата! Никого не травила!
– Не бреши! Бабки Филькины где, а?
– Я ничего не брала! Понятия не имею!
– Ах ты мразь!
– Эх, мужик, тон чуток сбавь! – окликнул его Данила, как только я сползла с него на пол. – Нехорошо так с дамой разговаривать.
Красномордый резко обернулся, вперив в ведьмака полный бешенства взгляд, и рыкнул.
– Не лезь не в свое дело, понял? Иди куда шел.
– А я сюда и шел. Покушать и кофею хлебнуть в тишине и покое с утреца, – невозмутимо ответил Лукин. – А ты тут галдишь, гармонию мира нарушаешь.
– Тут людей травят пачками, долбо*б! – рявкнул его оппонент. – Она и травит. Друга моего вон отравила! Помер ночью. Убью гадину!
– Я никого … – вскрикнула отчаянно женщина, но толстопузый уже двинулся в обход стойки явно с намерением привести угрозы в жизнь.
– Эй! – не думая ни секунды, я рванулась вперед, судорожно зашарив вокруг взглядом в поисках орудия какого-нибудь, но ведьмак опередил меня.
Рубанул ребром ладони по затылку мужика и подхватил оседающее тело подмышки, медленно опустив на пол.
– Ну и что за дела тут происходят? – строго обратился он к рыдающей перепуганной женщине и тут же едва успел увернуться от полетевшей ему между глаз вилки, выдернутой неизвестной силой из общей емкости на стойке.
Глава 22
Одной вилкой невидимый агрессор не ограничился, и через секунду в ведьмака полетели уже сразу три, и я себя ощутила героиней какого-то кухонного хорорра. Данила отмахнулся рукой, как от мух, сшибая две, но вот третья воткнулась в его ладонь, и мой учитель затряс ею, шипя, а бедняжка за стойкой, увидев это, зарыдала еще сильнее, давя из себя едва разборчивое “Простите-е-е!”
– А ну кончай беспредельничать, или я тебя мигом обратно в землю закопопачу лет на сто! – рявкнул Лукин и грозно потряс кулаком в никуда.
Девочка и женщина продолжали плакать, прижимаясь друг к другу, с подноса сорвались и упали на пол, брызнув осколками, несколько стаканов, но в нас больше ничего не полетело.
– Ну и молодец, – сказал Данила невидимому безобразнику строго, но примирительно одновременно и попытался обратиться к женщине. – Кончайте сырость, успокойтесь уже. Нам бы поесть чего, и заодно можем поболтать.
Но его слова не возымели никакого действия, особенно учитывая, что он как раз отбросил окровавленную вилку в емкость для грязной посуды и зажал прихваченной из держателя бумажной салфеткой рану.
– Не-могу-не-могу-не-могу больше-е-е! – завыла, качаясь и мотая головой, женщина, явно погружаясь в свою истерику все больше. – Ну за что-о-о?!
– Мамочка, мамулечка-а-а! – вторила ей цепляющаяся за нее малышка. – Я не хочу тут больше жи-и-ить!
Дело плохо, похоже, успокоятся они не скоро и в состоянии весьма плачевном. И понятно почему. Судя по всему, это нападение психа с монтировкой уже апофеоз давно творящихся неприятностей, устраиваемых вредоносной нечистью. Что-то во мне стремительно падал уровень сочувствия к душам несчастных младенцев. Я еще понимаю пожалеть так и не проживших свою жизнь малышей, но вот как жалеть тех, кто отравляет эту самую жизнь ни в чем не повинным окружающим…
– Так, походу, черта с два нас тут покормят, – проворчал ведьмак, недовольно оглядевшись и, сцапав с ближайшего подноса пирожок, принялся невозмутимо его жевать.
Вот же проглот и чурбан бесчувственный!
– Тебе не стыдно? – шикнула на него.
– Это на пустой желудок-то? – прочавкал мужчина и потер живот. – Не-а. Ни капли.
Никаких падений и швыряний больше не происходило, и я решилась. Пошла к кулеру в углу, за неимением тут крана в качестве источника, набрала воды в стакан и накрыла его ладонью, зашептав слова, что, как обычно, родились в разуме будто сами собой:
– Водица текучая, помощница могучая, успокоение дай, слезы иссуши, страх изгони, правду-истину поведать силы даруй.
Никакой реакции не последовало, ни покалывания, ни изменения температуры, ни шевеления уже знакомого силы внутри. Это что значит? Такая вода не пригодна для ворожбы?
– Ну, Люська, же! – вздохнул досадливо ведьмак, когда я озадаченно заморгала и уже собиралась повторить, и накрыл мою ладонь своей. – Позволяю!
И вот теперь я ощутила, как в груди, а следом и под кожей, всколыхнулось, кисть пронзили ледяные иголочки. В стакане тихонько затрещало, и, отодвинув ладонь, я успела заметить, как поверхность воды подернулась на мгновенье прозрачной корочкой, что мигом и истаяла. Ага, вот, значит, как у нас все работает.
Обойдя стойку, я приблизилась к женщине и, стараясь говорить тихо, предложила ей мою заколдованную успокоительную воду. Но она опять замотала головой, явно не в состоянии понять, что хочу помочь. Ведьмак снова досадливо вздохнул и даже выругался неразборчиво, затолкал в рот остаток своей добычи и пошел мне на помощь. И сразу же звякнуло, и в воздух взвилась новая вилка из держателя, зависла, недвусмысленно указывая зубьями на него.
– Только попробуй! – грозно рыкнул Лукин, ткнув пальцем. – Я тебе такое наказание придумаю – все прежнее существование веселухой покажется.
Вилка так и осталась висеть на месте, а Данила помог мне напоить женщину, а потом и девочку. Истерика у обеих сразу прекратилась, они только затравленно смотрели на нас, часто всхлипывая и сморкаясь в салфетки.
– Вы… вы кто? – наконец нашла в себе силы выдавить сквозь затухающие всхлипы женщина.
– Ваши постояльцы вообще-то, которые не прочь пожрать, раз уж застряли, – опередил меня в ответе Данила.
Мне только и оставалось ткнуть его в бок кулаком и упрекающе зыркнуть. Нет, ну кто о чем, а вшивый о бане!
– Вы… но вы разговаривали с… этим! – женщина махнула неопределенно кистью. – И оно вас послушалось! Кто вы такие? Что оно такое?
– Не, так не пойдет, дамочка. Добрых молодцев кормить-поить сначала положено, а потом вопросами пытать, – нахально отрезал Лукин и, отойдя от них, расположился за крайним столиком.
Несчастная, еще толком не отошедшая от всего, посмотрела на меня почти умоляюще, и я пожала плечами.
– Мужик. Пока не накормишь, нормально не функционирует, – сказала ей. – Можно я сама тут похозяйничаю, а вы приходите в себя.
– А если он опять… – женщина покосилась на еще так и лежащего на полу поверженного толстяка.
– Не волнуйтесь, мой спутник с этим разберется, – заверила я ее, нарвавшись на “да неужели?” гримасу ведьмака. – Кстати, я – Людмила, а он – Данила, а к вам как нам обращаться?
– Господин Лукин, – буркнул вредный голодный мужик.
– Ле… Лена, – неуверенно ответила женщина, переводя взгляд с меня на ведьмака и на свою дочь, что стала обмякать в ее объятьях. – Ой, что с не…
– Просто засыпает. Все это слишком для ребенка, – не дал ей договорить и снова испугаться Данила. – Вам лучше уложить ее сейчас.
Лена кивнула, медленно и нерешительно, в ее взгляде появилась настороженность, и она подхватила на руки девочку, чтобы торопливо скрыться за дверью в боковой стене вагончика-кафе. Вернулась она минут через десять, когда я успела уже разогреть в микроволновке нечто опознанное мною как рагу для Данилы, в процессе схлопотав от него шлепок по заднице с ворчливым “я бы тебе сейчас показал, как я функционирую, василек обнаглевший”, а себе организовать растворимый кофе и бутерброд. Лена, похоже, умылась и по новой собрала волосы в тугой пучок. Вошла и остановилась у стены, видимо, не зная, как начать разговор. Не высокая, ниже даже меня на полголовы, явно с бурятскими корнями, что здесь не редкость, хрупкая и миловидная, лет навскидку около тридцати пяти, но это не точно, просто, может, измождена нервозностью.
Поверженный буян всхрапнул и завозился на полу, и ее чуть раскосые глаза распахнулись в испуге.
– Да ну блин! – раздраженно проворчал Лукин, только взявшийся за еду. – Мало того, что вчерашнее все, так еще и спокойно не пожрешь!
Он быстро поднялся, выуживая по обыкновению из одного своего кармана нечто, и побрызгал на приходящего в сознание мужика.
– Встал и ушел спать. Два часа! – приказал он, и дебошир действительно с кряхтением поднялся с пола и потопал вон, глядя перед собой стеклянным взглядом.
– Вы… вы какие-то экстрасенсы, да? Вам Файка позвонила? – шагнула к нам от стены Лена, уставившись теперь с какой-то отчаянной надеждой. – Вы мне поможете? Помогите, а?
– Понятия не имею, кто такая Файка, – недовольно отмахнулся Данила, вернувшись за стол. – И помочь мы…
– Конечно, мы постараемся вам помочь! – перебила я его, попав под “да ты совсем попутала” взгляд, но я тоже прищурилась на него многозначительно. – Расскажите нам все, чтобы мы понимали, с чем имеем дело.
– Люська! – нахмурился на меня ведьмак, но я проигнорировала строгое предупреждение.
– Да что рассказывать… – Лена замялась, опустилась на стул напротив меня. – Началось это все три недели назад. Сначала по мелочи. Пропадать вещи всякие начали у меня, посуда падала и билась, ставлю что готовить на малый огонь, а только отбегу – и дым коромыслом, сгорело все. Порядок в вагончике после постояльцев наведу, а как следующего вселять – бардак, и все раскидано, молоко хоть какое свежее не куплю, а оно раз – и скисло. Вот тут Файка, подруга моя лучшая, и стала говорить, что это нечистое что-то завелось. Думали сначала, может, домовой какой озорует, хотя откуда бы ему тут взяться, все ведь в чистом поле ставили. В интернете вычитали как задобрить. А оно все только хуже началось. Вещи, деньги уже у постояльцев пропадать начали, скандалы пошли. Потом загоралось дважды, а я ведь вагончики эти новехонькие в кредит брала, проводка вся как полагается, чему там вспыхивать? В общем началось, что ни сутки, так у нас то наряд полиции, то пожарные, а следом и надзор этот, потому как у постояльцев то расстройство кишечное, то рвота. А я же все… – Лена опять начала всхлипывать, и ведьмак недовольно засопел, уставившись нарочито безразлично в противоположную стену. – Я же все добросовестно, идеально все… и медкнижка, и продукты все свежайшие, не как у других бывает… Я же бизнес свой поднять хочу! Дом продала и кредитов набрала, чтобы все тут с нуля начать после развода… Если тут все… Нам же с Нюсей и пойти некуда… жить негде… А в отзывах нам один негатив теперь строчат в интернете, и рейтинг уже полторы звезды… Теперь еще покойник и деньги у него пропали… А я же… я жилы рву… Сроду чужой копейки не взяла-а-а!
– Тише, Лена! – накрыла я ее ладонь, останавливая накатывающую с новой силой ее истерику. – Мы вам поможем.
– Да, Люська, же! – рявкнул, уже не скрываясь, Лукин, швырнув вилку на стол. – Кончай это! Ничем мы ей не поможем, не свисти! Ты вокруг посмотри, чем она сможет заплатить?
– Я смогу! – вскочила Лена и метнулась за стойку. – Я собрала! Файка сразу сказала, что задаром не будет!
Она торопливо вернулась и положила на стол три пятитысячные купюры.
– Вот! Если нужно еще, то я заработаю и заплачу, – она впилась в нас взглядом, полным такой надежды, что у меня сердце защемило.
– Да вы издева… – начал ведьмак, уставившись на деньги пренебрежительно, но я уже сцапала их. – Только попробуй, Люська!
Но он опоздал на долю секунды.
– Плата взята, Луной клянемся вам помочь, – выпалила я и торжествующе глянула на Данилу.
– Ах ты, засранка! – процедил он, поднимаясь и глядя на меня с “ я убью тебя, лодочник” выражением.
Читать бесплатно другие книги:
