Незнакомка в зеркале Константин Лив

62. Блайт

В конце улицы показались мигающие огни, и у Блайт учащенно забилось сердце. Когда они подъехали к воротам, она разглядела две полицейские машины и скорую, припаркованные перед домом.

– Что здесь, черт подери, происходит? – говорит Эд, выруливая вбок от подъездной дорожки в форме дуги.

– Я убью его, если он что-то с ней сделал! – и Гэбриел резко толкнул дверцу, не успел кроссовер Эда затормозить.

– Гэбриел, подожди! – Блайт выпрыгнула из машины вслед за ним, Эд и Джиджи не отставали.

Они догнали Гэбриела, когда его остановил офицер полиции:

– Извините, сэр, я не могу вас пропустить. Это место преступления. Без допуска нельзя.

Фельдшер захлопнул двери скорой, и машина двинулась к выезду.

– Пожалуйста, граждане, назад, дайте проехать служебному транспорту, – сказал офицер.

Все четверо остались стоять в зловещей тишине: Гэбриел ходил взад-вперед, опустив голову; Джиджи со слезами на глазах прижалась к широкой груди мужа; Блайт изо всех сил старалась подавить растущий страх.

Внезапно тишину прорезал телефонный звонок, заставив их вздрогнуть. Эд вынул из кармана мобильник и приложил к уху:

– Да?

Пауза.

– Я как раз у нее перед домом.

Кивок.

– Со мной еще несколько ее друзей.

Еще несколько секунд, потом он кого-то поблагодарил и попрощался.

– Что там? – спросила Джиджи.

– С Эдди все в порядке. Она в доме, – ответил Эд, и Блайт увидела, что он с трудом сдерживает слезы.

– Слава тебе господи, – выдохнула она, вдруг поняв, что все это время стояла не дыша.

– У нее берут показания, – сказал Эд. – Ее спросили, не хочет ли она кому-нибудь позвонить, и она сказала, что у нее есть знакомые только в Филадельфии, дала мой номер и имя…

– Почему она не дала им мой номер? – перебил его Гэбриел. – Она должна была дать мой номер. У нее неприятности?

Блайт взяла Гэбриела за руку:

– Гэбриел, не мешай. Дай Эду закончить.

Гэбриел нахмурился, но замолчал.

– Ее не арестовали, – продолжал Эд. – Просто хотят задать несколько вопросов. Ей сказали, что мы здесь, и она спросила, не могу ли я поехать в участок вместе с ней.

Эд положил руку на плечо Гэбриелу:

– Так что мы последуем за ними и там разберемся, хорошо?

Гэбриел кивнул, и в этот момент из дома вышла Эддисон с опущенной головой и села в полицейскую машину. Когда они проехали мимо, Эд тронулся следом.

– Я с самого начала знал, что Джулиан Хантер – лживый ублюдок, но никто меня не слушал, – сказал Гэбриел.

Он неподвижно смотрел в окно, сжав на коленях кулаки.

Ответить на это было нечего, и оставшуюся часть пути они проделали в молчании. Около участка они вышли из машины, как раз когда Эддисон вводили внутрь.

– Эдди! – прокричал Гэбриел.

Она обернулась, услышав свое имя, но, казалось, не разглядела их в темноте, а потом скрылась из виду.

В участке Эду разрешили присутствовать при даче показаний, остальные сели ждать в приемной. Блайт была поражена тем, какое это беспросветно тоскливое место: пол выложен черной и зеленой плиткой, к стенам крепятся шеренги сидений, покрашенных в какой-то сивый цвет. Все холодно и безлико – очевидно, с умыслом, подумала Блайт.

Через сорок пять минут показались Эд и Эддисон. Гэбриел вскочил с места и ринулся к ней:

– Как ты? Что он с тобой сделал?

Он попытался взять ее за руки, но она съежилась и отшатнулась, крепко прижимая руки к телу.

– Давайте-ка присядем, и я введу вас в курс дела, – предложил Эд, помогая изможденной Эддисон сесть.

Он поведал им всю историю – все, что рассказала при нем Эддисон офицеру: как Джулиан обманул ее и заставил поверить, что она – другой человек, как он искал ее все два года, чтобы увезти обратно, убить и сохранить свою тайну.

– Он больше не причинит тебе зла, – сказал Гэбриел. – Поехали со мной в Филадельфию, Эдди. Тебя здесь больше ничто не держит.

Эддисон твердо покачала головой:

– Здесь моя дочь.

– Но она не твоя родная дочь, Эдди, – мягко возразил Гэбриел. – У нас будут свои дети. Твои собственные.

Эддисон втянула носом воздух:

– Я люблю ее, и я нужна ей. Она осталась одна, совсем как я. Прости, Гэбриел, но тебе придется уехать домой без меня.

Гэбриел встал перед ней на колени:

– Но Эдди, я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была со мной.

Она выставила руки ладонями вперед:

– Нет, Гэбриел. Ты хороший человек. Ты найдешь женщину, которая будет любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

Она прикрыла глаза и потерла лоб, как будто от боли:

– Все очень сложно. Мне так трудно и долго придется возвращаться к себе самой. Я не могу просить тебя ждать.

– Ты и не просишь. Я сам этого хочу.

Когда она открыла глаза, в них читалась решимость.

– Это несправедливо по отношению к тебе. Уезжай в Филадельфию и забудь обо мне. Я ничего не дала тебе, кроме боли.

– Ты дала мне радость, Эдди. Так много радости. Сейчас я уеду, но когда ты будешь готова, я вернусь.

Гэбриел легко коснулся ее руки и поцеловал в щеку, потом поднялся и направился к выходу.

Блайт почувствовала огромное облегчение. Она сделала все, чтобы узнать правду об Эддисон. Она боролась за нее, но теперь, как никогда, была уверена, что этот брак получился бы трудным и несчастливым. Она встала и повернулась к Эду:

– Я понимаю, вы и Джиджи хотите остаться. Мы с Гэбриелом возьмем такси в аэропорт и улетим домой.

– Мне не составит труда отвезти вас в аэропорт, Блайт, – сказал Эд.

Она замахала рукой:

– Нет-нет. Вам еще нужно найти гостиницу и устроиться. Эддисон будет рада, что вы здесь.

Она посмотрела на Эддисон:

– До свидания, Эддисон. И удачи.

Эддисон встала и обняла ее:

– Спасибо, Блайт. Вы всегда были ко мне добры и великодушны. Я никогда этого не забуду. Вы показали мне, какой должна быть мать – любящей и готовой защитить своих детей, но также способной дать им свободу и поддержать их мечты. Надеюсь, у меня получится стать такой же для Валентины.

Блайт смотрела на молодую женщину, стоявшую перед ней, и жалела, что все обернулось вот так. Но она была рада, что правда наконец стала известна. Она взяла Гэбриела под руку, и они вместе вышли на улицу. Им всем пора было начинать жить заново.

63. Эмилия

– Пора, Эмилия. Думаю, вы готовы, – говорит доктор Анита Перлсон, к которой я хожу уже полгода, и смотрит на меня ободряюще.

– Я… Я не уверена. Я как будто стою на краю обрыва, и если сделаю шаг вперед, то упаду. И так и буду падать.

Ее лицо смягчается, в глазах понимание.

– Обещаю, этот шаг только поможет вам встать на твердую почву. Чем больше вы вспомните, тем меньше будете бояться.

Я закрываю глаза. Доктор Перлсон переносит меня в тот день, чуть больше двух лет назад, и мы начинаем.

Я вспоминаю, как одна вышла из «Аквариума». Я собиралась удивить Джулиана – вернуться домой раньше времени и без Валентины, которую оставила на ночь с подружкой. Представляю все очень живо: тихие пустые комнаты, дверь в подвал открыта настежь, что необычно. Я спустилась по лестнице в винный погреб и увидела еще одну открытую дверь – в маленькую комнату, о существовании которой не знала. Там спиной ко мне сидел Джулиан, он смотрел в стену напротив и тихо говорил. Он не услышал меня, но я стояла позади и слышала все, каждое пронзавшее меня слово:

«Кассандра, любимая, я скучаю по тебе каждый день, каждую минуту. Я никогда не полюблю ее так, как люблю тебя. Но она хорошо обращается с Валентиной, старается как может. Ты навсегда останешься моей истинной любовью, но я нужен ей. Думаю, она была послана мне, чтобы заполнить ту огромную пустоту, которую оставил в моей жизни твой уход. У нее тоже психотравма, как у тебя, только виной тому ее собственный отец. Ах, Кассандра, мы по-прежнему были бы вместе, если бы только ты не вмешивалась в то, во что не должна была. В эту самую минуту мы сидели бы рядом, пили вино, слушали музыку, разговаривали, флиртовали, смеялись. Но ты не оставила мне выбора».

Я не могла оторвать глаз от огромного свадебного портрета – Джулиан и какая-то женщина. Что это значит? Кто она и почему он называет ее Кассандрой? А потом я услышала, как он клянется, что никогда не желал ей вреда, что произошел несчастный случай. Он умолял простить его и за то, что вынужденно похоронил ее на заднем дворе. Я стояла как вкопанная, пытаясь подавить все сильнее рвущийся из меня крик. А Джулиан все говорил и говорил, как будто женщина с фотографии могла ему ответить. Потом вздрогнул и резко повернулся ко мне, сверкая глазами, и я поняла, что все-таки закричала. Я рыдала, причитала, меня всю трясло, но когда он начал приближаться ко мне, я попятилась и голову пронзила одна мысль: «Беги, спасайся!»

Я повернулась к дверям и почувствовала, как он едва не схватил меня за руку. Что-то во мне говорило: «Не смотри назад, не останавливайся! Беги!» Взбежав по лестнице, я с силой захлопнула дверь и услышала, как он выругался, налетев на нее. Я без оглядки пробежала через дом, казалось, мои ноги налились свинцом, я уже сомневалась, что добегу до выхода. Наконец мои пальцы схватили ручку двери. Я распахнула ее и слетела по каменным ступеням на подъездную дорожку.

– Стой! – кричал Джулиан. – Ты не поняла!

Услышав его голос, я потеряла равновесие, ободрала руки о гравий, но выпрямилась и снова рванула по дорожке. Мне оставалось только перебежать через улицу и нырнуть в густой лес по другую сторону, там я была бы в безопасности. Джулиан ни за что не нашел бы меня в лесу. У меня кололо в боку, воздух обжигал легкие. Я не знала, сколько еще смогу так бежать.

А потом я услышала гудок, визг тормозов и глухой звук удара. Я посмотрела назад: посреди дороги остановилась машина, водитель выскочил и подбежал к телу, лежавшему на дороге. Джулиан. Долю секунды я колебалась, не вернуться ли посмотреть, в каком он состоянии, но я знала, что должна добраться до полиции и рассказать, что он сделал.

Я перешла на шаг, и наполнявший все мое тело адреналин стал убывать. Ладони саднили после падения на гравий, лицо заскорузло от слез и грязи. Не знаю, как долго я шла через лес, но в конце концов вышла на холм, который спускался к темной пустынной улице. Медленно, осторожно, двигаясь боком, я спустилась по крутому склону на обочину однополосной дороги. Прошла целая вечность, а машин все не было. Увидев наконец приближающийся свет фар, я сделала шаг вперед и вытянула руку. К моему облегчению, красный грузовик затормозил. Водитель перегнулся через пассажирское сиденье и опустил стекло:

– Подбросить?

– Да, пожалуйста.

Он открыл дверцу, я ступила на подножку и забралась на сиденье.

– Куда едете? – спросил он, мельком глядя на меня и переключая передачи.

Ему было, наверное, около тридцати. Коренастый, с намечающимся пивным животом, волосы зачесаны в конский хвостик. Он запустил руку в жестянку на передней панели, вытащил клочок какой-то коричневой массы и сунул в рот. Я с отвращением поняла, что это жевательный табак, но жаловаться не стала – все-таки он предложил помощь.

– Вы не могли бы довезти меня до ближайшего полицейского участка? Я должна заявить об убийстве.

Он резко повернул голову и уставился на меня:

– Чего? Ты что, из дурдома сбежала?

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я не сумасшедшая. Мой муж убил свою первую жену. Мне нужно в полицию.

Его челюсть медленно двигалась, перекатывая жвачку. Он сплюнул коричневую жидкость в пустую бутылку из-под воды.

– В полицию я тебя не повезу. Без вариантов.

Он производил впечатление человека, который уже имел достаточно проблем с законом, и я решила пойти другим путем.

– Просто высадите меня через пару кварталов. Или вообще у любого торгового центра.

– Нет уж. У меня есть идея получше.

У меня по спине пробежал холодок.

– Пожалуйста. Остановите машину. Я выйду здесь, – сказала я, слыша, как у меня дрожит голос, и нажала на ручку, но дверца не поддалась. Я нажала еще раз, но безрезультатно.

Он только рассмеялся.

– Хватит. Дайте мне выйти. Пожалуйста.

Он смотрел прямо перед собой, не обращая внимания на мои слова.

Я поняла, что попала в беду. Надо выбираться.

– Послушайте, – начала я, стараясь говорить ровным голосом, – я очень благодарна вам, что подбросили. С вашей стороны было очень любезно остановиться и подобрать меня. Я совершенно не хочу, чтобы у вас были неприятности, поэтому давайте я просто выйду здесь, и считайте, что никогда меня не видели. Хорошо?

– Заткнись! – и он, размахнувшись, влепил мне затрещину такой силы, что я ударилась о дверцу, а в голове вспыхнула адская боль.

Должно быть, я потеряла сознание, потому что когда я снова взглянула на приборную панель, на часах было два ночи. Мы ехали уже четыре часа. Внезапно грузовик резко затормозил, я дернулась вперед. Водитель заглушил мотор и опять сплюнул в бутылку. Вокруг были одни деревья: ни фонарей, ни домов, ни магазинов. Полное безлюдье. Помощи ждать неоткуда.

– Выходи, – резко бросил он.

Послышался щелчок, и двери открылись. Я замотала головой и вдавила себя в спинку сиденья.

– Я сказал, выходи! – рявкнул он. Схватил меня за руку, выволок через водительское место и стащил на землю.

– Поднимайся, сучка. Сейчас поиграем.

Хохотнув, он крепко взял меня за руки, рывком поднял и потянул за собой в лес.

Я услышала поскуливание какого-то животного, и только когда он хлестнул меня по лицу, поняла, что скулила я сама.

– Заткнись, – зашипел он, почти вплотную приблизив ко мне лицо. Меня затошнило от его зловонного дыхания. Тут его рот прижался к моему, язык начал раздвигать мне губы. Невыносимый гнилой вкус табака. Я уперлась руками ему в грудь, тщетно пытаясь отпихнуть его. Он отступил назад и толкнул меня на землю.

– Нет! – закричала я, срываясь на истерический визг. – Пожалуйста, отпустите меня.

В отчаянии ощупывая землю свободной рукой, я наткнулась на камень. Собрав все оставшиеся силы, я выбросила руку вперед и заехала ему камнем в лицо. Он взвыл от боли и скатился с меня, держась за щеку. Я вскочила и помчалась, не разбирая дороги и не решаясь оглянуться, слыша топот шагов позади, а колючки и ветки рвали на мне одежду и кожу. Наконец я услышала, как он заорал:

– Да пошла ты, сука! – и топот стих.

Я поняла, что он отстал, но не могла остановиться. Последнее, что помню, – как влетаю лбом в длинную поперечную ветку. Не знаю, сколько времени я бежала, но когда очнулась, рядом никого не было. Теперь я понимаю, как так получилось, что я брела по шоссе, в грязной и рваной одежде, без документов. Врачи сказали, что шок вызвал у меня реакцию бегства. В сочетании с лекарствами, гипнозом и психологическим насилием со стороны Джулиана Хантера это не давало мне заглянуть в свое прошлое. Теперь, благодаря детективу, нанятому Блайт, я знаю свое имя, но не в состоянии связать Эмилию Фостер, женщину из газеты, с собой.

Я каждый день благодарю судьбу за то, что наконец лечусь у врача, которому могу доверять. Доктор Перлсон помогает мне сложить головоломку моего прошлого. Она надеется, что со временем я вспомню почти все, если не все. Знание, что где-то в глубине моего мозга таится страшное воспоминание о том, как я нашла убитых родных, наполняет меня ужасом. Но я не остановлюсь. Я должна восстановить связь со своим прошлым, каким бы оно ни было, чтобы создать новое будущее.

64. Эмилия

– Вы готовы? – спрашивает доктор Перлсон.

– Да, – говорю я, уверенно кивая.

Я давно не чувствовала себя такой сильной. Наконец я знаю, кто я. Меня зовут Эмилия Фостер, я выросла во Флориде, в городе Орландо. У меня была сестра-близнец Шэннон, мама, которую я любила, и отец, которого боялась. Окончив школу, я поступила в колледж и уехала в Бостон, получила степень бакалавра искусств по специальности «Фотография» в Массачусетском колледже искусств и дизайна.

Мой мир рухнул в один рождественский день, когда мне было двадцать три. Сегодня я попробую воскресить тот день в памяти, и я делаю глубокий вдох, так как мне предстоит сеанс гипноза.

– Хорошо, Эмилия, закрой глаза и расслабься. Медленно и глубоко вдохни. А теперь выдохни. Я начну считать с десяти до нуля. С каждым шагом ты будешь погружаться глубже и глубже.

Слушая ее голос, я чувствую, как расслабляются мои мышцы, и начинаю входить в гипнотическое состояние.

– Сегодня двадцать третье декабря. Вы у себя в квартире, одна. Что вы делаете?

– Только что закончила говорить с мамой. Сказала, что раньше утра двадцать пятого приехать домой не смогу. Не хочу проводить там больше времени, чем необходимо. Я соврала ей, что мне дали задание на работе.

– Оглядите квартиру. Что вы видите?

– Подарки, еще не завернутые. Пара джинсов «Лаки Бренд», эска, это для моей близняшки Шэннон. Жемчужные сережки для мамы, шарф для бабушки, солнечные очки «Рэй-Бэн» для отца – я копила на них полгода. Он их не заслуживает, но, может быть, станет добрее к окружающим, если получит лучший подарок.

– Что вы делаете потом?

– Звоню Шэннон. Она недовольна, что я не приеду пораньше, но понимает меня. Вообще-то я за нее беспокоюсь. Она поступила в колледж, но связалась с какими-то тусовщиками и вылетела после первого же семестра. Теперь она живет в Форт-Лодердейле и говорит нам, что работает официанткой, но от друзей я слышала, что на самом деле она танцует стриптиз в каком-то баре. Я говорю ей, что после праздника хочу увезти ее с собой в Бостон, и она отвечает, что подумает.

– Утром Рождества вы летите во Флориду. Что происходит, когда вы прилетаете?

– Беру в аэропорту такси до дома. Выхожу, собираюсь с духом и звоню в дверь. Отец говорит, что раз мы с сестрой больше не живем дома, то лишены привилегии входить без стука. Никто не отвечает, звоню снова. Мне становится жарко, я снимаю тяжелое пальто, которое надела в самолет. Ответа по-прежнему нет. Я громко стучу в дверь и наконец набираю код замка в надежде, что отец не поменял его с тех пор, как я приезжала в последний раз. Слышу знакомый звук вращения, и загорается голубой сигнал – открыто. Поворачиваю ручку и медленно открываю дверь. Что-то не так. Кошмарный запах, смесь испражнений и гнилого мяса. Хватаюсь за живот, подавляя тошноту, и зажимаю нос. Переступаю порог и вхожу в дом.

– Остановитесь на минуту, Эмилия. Сделайте еще один глубокий вдох. Сейчас будет тяжело. Вы готовы продолжать?

– Да.

– Что вы видите теперь?

– Так тихо. Захожу в гостиную. Елка на своем обычном месте напротив окна, на ней мерцают огоньки, внизу груда подарков. На диване кто-то сидит. Нет! Нет! Мама! Шэннон! Они не шевелятся.

Я крепко зажмуриваюсь и закрываю лицо руками. Не могу дышать, сердце несется вскачь, я не понимаю, что передо мной.

– Сделай глубокий вдох, Эмилия, и задержи дыхание. Это воспоминание, все уже в прошлом. Ты в безопасности. Ты у меня в кабинете.

Ее голос приводит меня в чувство, и я возвращаюсь в тот день.

– Нет! Господи, нет! Мама сидит на диване, ее глаза широко открыты, как будто она удивлена. У нее во лбу круглая дыра, на лице запеклась кровь. Она стекла по ее носу и щекам и пропитала белую блузку. Сестра уткнулась лицом в мамино плечо. У нее в голове сбоку огромная дыра, оттуда высовываются осколки черепа, разорванные хрящи и жилы. Меня рвет на ковер, я пячусь назад, смотрю под ноги и вижу бабушку, распростертую на полу. У нее нет половины лица, но один уцелевший глаз открыт. Она еще сжимает в руке лампу. Вокруг кровь. Я чувствую этот запах, он как мокрое железо и мерзостно сладковатый. Кровь повсюду: на паркете, размазана по мебели и стенам, кровавый отпечаток на камине.

– Эмилия, я хочу, чтобы вы медленно вернулись назад. Считайте до десяти, возвращайтесь ко мне, в эту комнату.

Я начинаю считать, слушая ее голос.

– Откройте глаза.

Доктор Перлсон печально смотрит на меня:

– Все в порядке. Знаю, это было крайне тяжело.

Утираю слезы тыльной стороной руки. Меня трясет. На спинке дивана висит одеяло, я беру его и натягиваю до самого подбородка.

– Я все помню. Как это страшно. Как страшно.

– Вы помните, что сделали потом?

– Вызвала 911, – теперь я вспоминаю быстро. – Как только они приехали, я выбежала из дома. В спальне они нашли тело отца. Он убил их всех, а потом застрелился сам.

Я сжимаю кулаки, как будто хочу нанести удар.

– Очевидно, бабушка пыталась остановить его, замахнулась лампой, но он выстрелил в нее.

К этому моменту я уже плачу навзрыд.

– Отпустите это, Эмилия. Дайте этому выход. Я посижу с вами столько, сколько потребуется.

Картины трагедии сыплются на меня одна за другой, я рыдаю, а доктор Перлсон сидит напротив, и ее молчаливое, сочувственное присутствие умиротворяет. Я думаю, сколько лет в семье молчали о жестокости отца. Все держали в секрете. Уважаемый и образованный человек, пилот самолета, с безупречной репутацией и целым арсеналом оружия. Никто не знал, что за дверьми его дома – царство страха. У него было столько оружия, что он так и не заметил пропажу одного – того, которое взяла я и все эти годы держала под подушкой. Сколько раз он целился матери в голову у нас на глазах, угрожая убить ее? А побои – всегда в таких местах, чтобы никто не видел синяки? Зато потом он присылал матери цветы. Розы. Дюжины роз, отравлявших дом своим тошнотворным запахом.

Я избежала кровавой рождественской бойни, физически я уцелела. Но в тот день он отнял у меня все: горячо любимых маму, сестру, бабушку. Я никогда не узнаю, что заставило его нажать на курок, знаю только, что должна была там быть. Ведь если бы я приехала домой раньше, может, я могла бы их спасти? У меня в ушах до сих пор звучат слова сестры, ее реакция на мое известие, что я остаюсь в Бостоне после колледжа и нашла работу в музее: «Пожалуйста, не бросай меня. Я тут без тебя умру», – прорыдала она. Увы, ее слова оказались пророческими.

Проходит много времени, прежде чем ко мне возвращается дар речи.

– Я не прощу себе, что меня там не было.

Глаза доктора ласково смотрят на меня.

– Вам не за что себя прощать. Думаю, в глубине души вы понимаете, что ничего не смогли бы сделать. Вы выжили, Эмилия. Вы выздоравливаете и строите свою жизнь. Возьмите эту жизнь и проживите ее за себя, и за маму, и за бабушку, и за сестру. Так вы почтите их память, и они будут вечно жить в вашем сердце.

Я отвожу глаза, пытаюсь сморгнуть слезы:

– Кажется, до выздоровления еще далеко.

– Вы сильная, Эмилия. Будет нелегко, но вы найдете свой путь. А я буду помогать вам с каждым шагом.

– Я знаю, – решительно говорю я. – Я должна. Не только для себя, но и для той девочки, которая все еще верит, что я ее мать.

65. Эмилия

Доктор Перлсон обожает всепрощение. Сначала я подумала, что она ненормальная. У меня не было желания прощать зверства отца или Джулиана. Но я начинаю понимать ее правоту: если подпитывать ярость и гнев, они будут только причинять боль и сковывать меня. Не хочу врать, что готова, но работаю над собой и жду, что в один прекрасный день примирюсь с тем, сколько они оба у меня отняли.

Джулиан платит за все, что совершил. На заднем дворе нашли тело Кассандры, и он признался, что убил ее, хотя и заявил, что это был несчастный случай. Его обвинили в убийстве и незаконном захоронении тела. Он ждет суда и уже лишен лицензии врача.

Я согласилась навестить его в тюрьме только ради Валентины. В унылой комнате для посещений, сидя рядом с Эдом, который настойчиво вызвался сопровождать меня, я нервничала так, что внутри все скрутилось в узел. Когда вошел Джулиан, его вид потряс меня: бледное и серое лицо, потухший взгляд, сгорбленная спина. И все же через меня будто прошел ток, как только я вспомнила его попытку убить меня. Похоже, Эд почувствовал, что мне неуютно, и сжал под столом мою руку.

– Спасибо, что пришла, Эмилия, – сказал Джулиан.

– Говорите, зачем позвали, – отрезал Эд. – Мы не хотим сидеть здесь дольше, чем нужно.

Не глядя на него, Джулиан сел напротив меня, опустив глаза:

– Знаю, ты меня ненавидишь, и не виню тебя. Я никогда не хотел тебе зла. Я думал, мы можем быть счастливы. Мне казалось, я делаю как лучше.

Я подняла руку. Даже сейчас он оправдывает себя.

– Не собираюсь это обсуждать. Я пришла говорить о Валентине.

– Я готов передать тебе родительские права, – сказал он, и мое сердце радостно затрепетало. – Но я должен знать, что ты любишь Валентину как собственную дочь.

Я не колебалась ни секунды:

– Конечно, я люблю ее. Не сомневайся. Я ее мать.

Правда в том, что хотя терапия и помогла мне восстановить мое истинное прошлое, я не забыла о том, как была Валентине матерью два года до своего побега и несколько месяцев после возвращения. И не только – Джулиан запрограммировал меня на еще более ранние ложные воспоминания. Я уже не могу отличить ложные от настоящих, но я все равно люблю Валентину и знаю, что всегда буду любить. Она моя девочка, даже если родилась не у меня. Мы вместе залечим раны и станем сильными, вопреки всем несчастьям, выпавшим на нашу долю.

– Она любит тебя, ты нужна ей, – сказал Джулиан. – И я не хочу, чтобы она попала в приемную семью. Возможно, суд не сразу позволит тебе удочерить ее, особенно учитывая твою попытку самоубийства после гибели родных.

– Не говоря о том, как меня сводил с ума ты, – не удержалась я.

– Да, – он посмотрел на стол, на свои руки, потом снова на меня, серьезно. – Адвокат посоветовал мне сослаться на невменяемость, но я отказался. Видишь ли, меня должны считать дееспособным, чтобы я мог ходатайствовать перед судьями об оформлении на тебя опеки.

Он нахмурился:

– И потом, я не сумасшедший. Я просто делал все, что нужно для защиты дочери.

Конечно, он именно что сумасшедший, но в нем есть одно непорочное чувство – любовь к дочери.

Я набрала в грудь воздух:

– Мой врач засвидетельствует, что я стабильна. Буду ходить в суд столько, сколько нужно, пока мне не отдадут Валентину.

– Я поручил адвокату перевести на твое имя большую часть моего имущества.

– Нет… – начала я, не желая брать отступные, которые все равно не смягчили бы его вину в содеянном.

– Возьми их для Валентины – обучение, лечение и все прочее. Мне отсюда никогда не выйти – на что они мне?

После этого я ушла, крепко прижавшись к Эду, и этот благородный человек обнимал меня всю дорогу, пока я рыдала. Впервые в жизни я испытала такое чувство, будто кто-то за мной присматривает, будто Вселенная хотя бы в малой степени возмещает мне отсутствие настоящего отца, а Эду – утрату дочери.