Незнакомка в зеркале Константин Лив

44. Кассандра

Утром, выезжая в магазин за продуктами, я заметила серебристый автомобиль, припаркованный через дорогу от дома. В тот момент я не придала этому особого значения, но сейчас, уже возвращаясь, вижу, что он все еще здесь. У него массачусетский номер, но мне не разглядеть, есть ли кто-то внутри, потому что стекла затонированы. В зеркало заднего вида замечаю, что автомобиль трогается следом за мной, и начинаю нервничать. Мы никого не ждем, и во мне поднимается паника. Я не знаю, что делать: если нажму на пульт, открою ворота и заеду в гараж, тот, кто в машине, легко заедет тоже. В конце концов паркуюсь перед домом и остаюсь сидеть в машине, заблокировав дверцы и не выпуская из рук телефон.

Дверца серебристого автомобиля открывается, и из него, к моему изумлению, выходит Гэбриел. Сердце начинает стучать еще быстрее. Мое первое побуждение – подбежать и обнять его, но восторг в тот же миг сменяется гневом. Он не должен был приезжать. Я же сказала, что пытаюсь восстановить свой брак. Сказала, чтобы он оставил меня в покое. А если бы Джулиан был дома? Вспоминаю свой разговор с Джиджи несколько недель назад. Не она ли подала ему мысль приехать ко мне? Он стоит в паре метров от моей машины и ждет. Я медленно открываю дверцу и выхожу. Он не двигается с места и молча смотрит на меня. Он похудел: лицо осунулось, щеки запали, в глазах горячечный блеск.

– Эддисон, – наконец говорит он, делая шаг вперед.

Во рту становится сухо.

– Что ты здесь делаешь, Гэбриел?

– Это невыносимо, Эдди. Я должен был тебя увидеть. Ты не выходишь на связь, и я стал беспокоиться.

Он подходит, чтобы меня обнять, но я делаю шаг назад. Его глаза широко раскрываются от удивления.

– Тебе нельзя было приезжать. Тебе здесь не место, – говорю я сиплым от волнения голосом.

В его глазах вспыхивает огонь.

– Нет! Это тебе здесь не место.

– Как ты можешь так говорить? Джулиан – мой муж. У нас есть ребенок. Это мой дом.

Гэбриел оглядывает дом и морщится:

– Похож на тюрьму.

Во мне нарастает нетерпение.

– Ты напрасно это делаешь, Гэбриел.

Он опускает глаза и проводит рукой по волосам.

– Прости. Я же… я скучаю по тебе. Мне нужно было тебя увидеть, удостовериться, что с тобой все в порядке. Ты не ответила ни на одно мое сообщение.

Гэбриел поднимает глаза на меня:

– Холодно. Я столько ехал – мы можем войти в дом и поговорить? Пожалуйста.

Я колеблюсь, разрываемая противоположными чувствами. Он выглядит таким несчастным, что я почти ощущаю его боль.

– Хорошо, но только на несколько минут.

В холле он ждет, пока я повешу пальто, и качает головой, когда я предлагаю ему сделать то же самое. Я рада, что ему неуютно в доме Джулиана, – так и должно быть.

– Можем пойти на кухню. Я сделаю кофе.

Я выбираю кухню намеренно: там мы можем сесть друг напротив друга, по разные стороны стола.

Пока я делаю кофе, Гэбриел вешает пальто на спинку стула и садится. Наливаю ему в чашку сливок и осознаю, что сделала это автоматически, как будто мы все еще вместе. Джулиан пьет черный кофе.

Ставлю чашки на стол и сажусь, не переставая нервничать из-за того, что впустила его. Знаю, Джулиану это не понравилось бы.

– Мы ведь уже попрощались. Тебе не следовало приезжать. Не понимаю, чего ты хотел этим добиться.

Он смотрит на меня долгим взглядом:

– Я волновался. Когда мы с разговаривали с тобой в последний раз, у тебя так изменился голос. Ты не выглядишь счастливой, Эдди.

Я вздрагиваю, услышав свое прошлое имя. Я больше не Эдди.

– Меня зовут Кассандра, – говорю я с вызовом.

– Просто то, что ты здесь… кажется совершенной ошибкой.

Я сжимаю переносицу пальцами и закрываю глаза.

– Ты счастлива? Ты правда хочешь жить именно в этом доме? – упорствует Гэбриел.

Я опускаю руку.

– Я счастлива, что наконец-то знаю, кто я, и что нашла свою семью. Послушай, ко мне постепенно возвращается память. Я вышла за Джулиана, потому что полюбила его. И я люблю свою дочь. Да, ко многому нужно приноровиться заново, и это нелегко. Но послушай меня, Гэбриел, это мой дом, здесь мое место. Я любила тебя, и мне жаль, что я причинила тебе боль, но ты должен смириться с тем, что перестал быть частью моей жизни, а я перестала быть частью твоей. Тебе пора двигаться дальше, своим путем.

Гэбриел смотрит на меня так, будто получил удар в солнечное сплетение, но пусть он поймет, что моего возвращения ждать бесполезно.

Его взгляд блуждает по комнате и останавливается на пузырьках с лекарствами, выстроенных в ряд на полке возле раковины. Он встает и подходит к ним, берет один, потом другой, читает этикетки. Качает головой:

– Для чего это все?

Я вздыхаю:

– Они помогают мне при депрессии и тревожности.

Он хмурится:

– С каких это пор у тебя депрессия и тревожность? Тяжелая артиллерия, сразу видно. Я так и знал, что ты здесь несчастлива.

У меня начинает гореть лицо, внутри нарастает гнев. Как он смеет стоять здесь и судить меня?! Я поднимаюсь:

– Ты и понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. Как трудно мне было чувствовать себя пустым листом. И теперь, когда я должна переживать заново столько мучительных моментов прошлого, мне помогают лекарства. Я хочу, чтобы ты ушел. Разговор окончен.

Гэбриел ставит пузырек на место и смотрит на меня:

– Да, наверное, я зря приехал. Прости меня.

Он берет пальто, и мы вместе идем в холл.

Уже взявшись за ручку двери, он оборачивается и смотрит на меня в последний раз:

– Я всегда буду любить тебя, Эдди. Если понадоблюсь – звони мне в любую минуту.

Он выходит прежде, чем я успеваю ответить, и быстро идет к машине, а меня охватывает печаль.

– Я тоже люблю тебя, – шепчу я, когда он уже не может меня услышать, и осознаю, что это действительно так. Я люблю его, и я люблю Джулиана. Но мое место здесь, и я знаю, что со временем память о жизни с Джулианом восстановится, а Гэбриел останется лишь далеким воспоминанием.

45. Кассандра

– Мама! Мама! Ты меня слышишь?

Я опускаю глаза на Валентину, которая дергает меня за рубашку.

– Прости, золотко. Что такое?

– Я хочу есть. Ты сказала, что приготовишь мне завтрак.

После вчерашнего визита Гэбриела я стала еще более рассеянной. Все время повторяю про себя наш разговор, надеясь, что мне удалось убедить его, что между нами все кончено. Не хочу, чтобы Джулиану стало известно о его визите. Это только расстроило бы его, особенно если бы он знал, какого труда мне стоило оттолкнуть Гэбриела. Джулиан так старается мне помочь, так обо мне заботится; последнее, чего мне хотелось бы, – это ранить его чувства.

Я режу банан и яблоко для хлопьев и сажусь напротив Валентины.

– Прости, золотко. Что ты сказала?

Стараюсь сосредоточиться на ее словах, но мысли по-прежнему вразброд.

– Что ты будешь читать в классе на следующей неделе? – спрашивает она.

Переключаю внимание на нее. О чем это она?

– На следующей неделе?

– Твоя очередь читать, помнишь?

– Да-да, конечно.

Первый раз слышу.

– Еще раз, когда именно?

Она пожимает плечами.

– Ну ничего, я узнаю.

Надо будет позвонить кому-нибудь из мам и подробно все выяснить. Валентина доедает завтрак и идет в спальню одеваться, а я иду к себе и достаю дневник. Ни слова о классном чтении. Я начала записывать все, что делаю: куда кладу вещи, всякие детали, что мне рассказывают Джулиан и Валентина. Джулиан не должен знать, как много я забываю, поэтому я держу дневник в шкафу в комнате для гостей, под коробкой со старыми сапогами, привезенными из Филадельфии. Очевидно, о чтении в Валентининой школе я забыла. Мне становится скверно. Я так и не нашла часы, подаренные Джиджи, зато нашла книжечку Валентины. Я взяла мешок с мусором, чтобы отнести его с кухни в гараж, и обнаружила книгу, сложенную пополам, в большом контейнере. Я схватила ее, отнесла на кухню, завернула в полотенце и побежала в спальню, где аккуратно засунула в ящик комода под стопку одежды. Понятия не имею, как она оказалась в контейнере для мусора, но Джулиану я ничего не сказала. Что бы он подумал?

Сегодня утром он уезжает на конференцию в Нью-Йорк, с ночевкой, и возвращается завтра к вечеру. Это первый его отъезд с тех пор, как я вернулась, и мне жутко не хочется спать в нашей кровати одной. Но я запланировала всякие развлечения на субботу для нас с Валентиной.

Я как раз делаю кофе, когда сзади подходит Джулиан и целует меня в шею.

– Буду по тебе скучать, – говорит он.

Я поворачиваюсь и кладу руки ему на плечи.

– И я по тебе, – говорю я и приподнимаюсь на носочках, чтобы поцеловать его.

После завтрака Джулиан рассказывает мне о статье, которую только что опубликовал, и о своем докладе на конференции. Меня не перестает впечатлять острота его ума. Неудивительно, что его так ценят с профессиональной точки зрения. После второй чашки кофе я провожаю его в холл и, пока он опускается на корточки и открывает портфель, снимаю и перекидываю через руку его пальто. Тут Джулиан раздраженно мотает головой.

– Черт. Опять забыл телефон наверху. Идиот, – говорит он и большими шагами несется по лестнице.

Проходит несколько минут, и он возвращается.

– Все взял? – спрашиваю я, подавая ему пальто.

– Вроде да, – отвечает Джулиан, одеваясь.

Шарит рукой в одном кармане, хмурится, шарит в другом, ощупывает карманы пиджака.

– Хмм, – говорит он и оглядывает все вокруг.

– В чем дело?

– Ключи от машины. Они были в кармане.

– Уверен? – спрашиваю я, гадая, не заразился ли он моей забывчивостью.

– Абсолютно.

Он снова проверяет карманы:

– Чушь какая-то.

Качает головой, подходит к приставному столику и вынимает из ящика дубликат ключей.

– Поищу, когда вернусь. Уже опаздываю.

Мы снова целуемся, и я машу ему, стоя на пороге, пока «ягуар» не скрывается из виду. Его отъезд привел меня в уныние. Стараясь стряхнуть с себя хандру, я иду наверх, чтобы одеться, и обещаю себе хорошо провести день вместе с дочкой. Всего одна ночь, и даже не успею оглянуться, как Джулиан будет дома. Утром мы с Валентиной идем в Детский музей, потом где-нибудь пообедаем. Она спросила, можно ли разогреть на ужин пиццу, и я сказала, что это отличная идея.

Приняв душ и одевшись, я подхожу к спальне Валентины и приоткрываю дверь. Она уже оделась, сидит на кровати и читает. Вхожу.

– Ты уже встала? Тихо как мышка. Давно?

– Нет. Только почитала немножко.

Она закрывает книжку и спрыгивает с постели.

– Мы сейчас пойдем в музей, да?

– Ага. А потом за подарками к Рождеству. Как ты красиво нарядилась!

На ней ярко-розовый свитер с горлом и коричнево-белые ковбойские сапожки. Я смотрю, как она причесывается и забирает волосы под фиолетовый обруч с блестками.

– Ты отлично выглядишь, – говорю я, и мы спускаемся по лестнице, держась за руки.

– И ты, мамочка. Только надень тоже ковбойские сапоги. Тогда мы будем одинаковые.

Смотрю на сапоги с шерстяной подкладкой, в которых так удобно ходить целый день. Я не горю желанием сменить их на ковбойские, но ради Валентины готова.

– Точно. Давай быстренько вернемся наверх, и я в них переобуюсь.

– Ура! – хлопает в ладоши Валентина.

Справившись с обувью, мы снова идем вниз. Валентине не терпится начать день, который мы с ней предвкушали две недели.

– Держи, – я подаю ей пуховик. – Помочь застегнуть?

Она делает надменную гримаску:

– Я не ребенок, мама.

– Конечно, – говорю я, сдерживая смех. – Иногда я забываю, какая у меня уже большая девочка.

Валентина смотрит уже благосклоннее.

Накидываю собственную пуховую куртку и беру сумку.

– Вперед, – говорю я и открываю дверь из кухни в гараж. Вытаскиваю из сумки ключи и нажимаю кнопку, но машина не реагирует. Нажимаю еще раз и еще. Ничего не происходит. Смотрю на ключи и в ужасе вздрагиваю. Это от «ягуара» Джулиана. Внезапно меня обдает жаром, и Валентина спрашивает, что случилось. Не могу собраться с мыслями. Как эти ключи оказались у меня в сумке? Я всегда оставляю ее на полке в холле, прямо рядом с подставкой для ключей. Неужели я бессознательно достала ключи из его кармана и сунула к себе в сумку? Выуживаю собственные ключи, мы трогаемся в путь, но меня трясет, и я себе не доверяю.

Дальше я стараюсь отвлечься и получать удовольствие, и у меня, в общем, получается. Домой мы с Валентиной возвращаемся усталые, и она с радостью соглашается на мое предложение переодеться в уютную пижаму перед ужином.

– Я надену пижаму с Белль и тапочки с Рапунцель, – заявляет она и скачет по ступенькам, напевая Be My Guest[5].

Когда она поднимается на второй этаж, я иду на кухню и ставлю пиццу в духовку, а потом иду переодеться сама. Мы целый день провели на улице, и мне все еще зябко, поэтому я натягиваю фланелевые пижамные брюки и длинное флисовое платье.

– Пицца почти готова, – говорю я, входя на кухню вместе с Валентиной.

– Моя самая любимая еда, – говорит Валентина, забираясь на барный стул за стойкой.

Я достаю из духовки сковороду, разрезаю пиццу и кладу нам по куску.

– Осторожно, еще горячо, – предупреждаю я Валентину.

Она наклоняется, почти касаясь пиццы губами, и начинает дуть быстро-быстро. Это зрелище сразу поднимает мне настроение.

– Теперь можно есть? – спрашивает Валентина, трогая пиццу пальцем.

Я смеюсь:

– Ну, если пальцу не горячо.

Она смотрит на меня широко раскрыв глаза, мотает головой, берет пиццу и откусывает от нее.

Я собираюсь предложить ей второй кусок, но у нее уже слипаются глаза, и она сидит, подперев голову рукой.

– Мам, я устала.

– У нас был насыщенный день. Давай уложим тебя в постель и почитаем книжку?

Когда она засыпает, на часах еще только начало девятого. Решаю тоже лечь пораньше. Беру с ночного столика книгу, залезаю в постель, подкладываю под спину вторую подушку и начинаю читать. Скоро веки мои тяжелеют, а потом я вдруг просыпаюсь оттого, что книга падает мне на грудь. Выключаю свет, натягиваю одеяло и закрываю глаза. Но сон не идет. Из головы не выходит история с ключами. И все же мне нужно отдохнуть, и я начинаю делать дыхательные упражнения, которым научилась на сеансах терапии. Вдох, считаю до восьми, выдох, считаю до восьми. Расслабленно слушаю тишину, и вдруг в голове взрывается фейерверк, словно на День независимости. Голоса. Кто-то говорит, причем не у меня в голове, а вслух. Это что, галлюцинация? Так громко! Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза и не дыша, и слушаю. Теперь я ясно слышу резкий, гневный голос. «Дьявол. Ты дьявол. За что ты хочешь навредить Валентине? Что ты за мать, если желаешь зла своему ребенку?»

– Хватит! – кричу я, рывком садясь. – Кто ты?

Внезапно все стихает. Сердце стучит будто молот. Включаю свет и встаю. В комнате пусто. Заглядываю через щелочку в спальню Валентины – она крепко спит. Спускаюсь в холл – сигнализация включена, входная дверь надежно заперта. На цыпочках иду на кухню, беру нож для разделки мяса и, сжимая его в руке, проверяю каждую комнату в доме. Все двери и окна заперты. Здесь нет никого, кроме Валентины и меня. Я роняю нож и в слезах бессильно опускаюсь на пол. Я теряю вещи, краду вещи, а теперь еще и слышу голоса. Значит, вот так сходят с ума?

46. Кассандра

Я просыпаюсь на полу. Мягкий свет, струящийся в окна гостиной, говорит, что уже почти рассвело. Рот какой-то ватный, и меня все еще шатает после беспокойной ночи. К бедру прикасается что-то холодное. Я поднимаю ногу и вижу нож. Постепенно вспоминаю все: как я взяла нож на кухне, как обыскивала дом, как проверяла, заперты ли двери и окна. И голос, его я вспоминаю тоже. Страшный голос. Был ли он настоящий? Я слышала его не в голове, я уверена. Но потом я горько смеюсь сквозь слезы. Сколько уже раз я доказала, что не могу быть уверена ни в чем. Как бы то ни было, надо прийти в себя, пока Валентина не проснулась. Валентина! Неужели я с ней что-то сделала? Я взлетаю наверх, кровь стучит в ушах, бегу к ее комнате. Дверь закрыта.

Застываю в страхе, не зная, что увижу. Прижимаюсь ухом к двери в надежде услышать ее дыхание. Не услышав ничего, поворачиваю ручку и вижу слабый свет, проникающий сквозь розовые шторы. Валентина крепко спит, глубоко и мерно дыша, ее волосы чернеют на белоснежной подушке. Вздыхаю с облегчением и протягиваю руку, чтобы коснуться ее щеки. Но рука внезапно движется как чужая, и я вижу стальной блеск ножа, сжатого в моих пальцах. Медленно отступаю, шажок за шажком, моргая и тряся головой. Потом поворачиваюсь и выбегаю из комнаты. Нож все еще у меня в руке. Я просто забыла о нем, убеждаю я себя. Да, именно так. Я забыла, что держу его. Я же не собиралась ранить Валентину, так ведь?

С трудом дохожу до ванной, включаю душ и делаю воду такой горячей, что она бьет и обжигает мое тело, наказывая меня за ужасные мысли и за то, что говорят мне голоса. Она градом катится по спине, как мелкая галька. Наконец выключаю ее, выхожу из душа и встаю, мокрая, перед зеркалом. Кожа стянута, покраснела и покрылась пупырышками. Под запавшими глазами темные круги. Выгляжу на десять лет старше. Наклоняюсь к своему отражению, проводя рукой по мокрым волосам, но вдруг замечаю какое-то движение позади и буквально подпрыгиваю.

– Мама, что ты делаешь?

Резко оборачиваюсь. За мной стоит Валентина, на ее лице написано недоумение.

– Ты совсем мокрая.

Она снимает с сушилки полотенце и протягивает мне.

– Держи.

Она улыбается, а я начинаю плакать.

Ее лицо омрачается.

– Мамочка, почему ты плачешь? Тебе грустно?

Я оборачиваю себя полотенцем, становлюсь на колени и кладу руки ей на плечи.

– Нет, мне не грустно. Я плакала, потому что ты моя родная девочка и я так счастлива, что ты у меня есть. Иногда мы плачем, когда счастливы.

Кажется, это успокоило Валентину, ее лицо проясняется.

– А теперь, – говорю я, – давай, пока мама одевается, ты тоже оденешься и мы вместе пойдем вниз, завтракать.

– Ладно.

Она бежит к дверям, но оборачивается на секунду:

– Папа сегодня приезжает, да?

У меня замирает сердце.

– Да, сегодня.

Если я расскажу Джулиану, что снова слышу голоса, как он отреагирует? Что, если два года назад я убежала, потому что боялась за Валентину? Размышляю над этим, пока роюсь в шкафу. Если голоса звучат только в моей голове и это подсознание предостерегает меня, то понятно, почему я слышу их только здесь, рядом с Валентиной. Натягиваю красный кашемировый свитер, сую ноги в удобные домашние тапочки. Не знаю точно, сколько потеряла в весе, но черные шерстяные штаны стали явно свободнее в талии.

Решаю сразу не рассказывать Джулиану, что тут было без него. Зачем портить вечер? Но завтра рассказать придется. Если я не буду честна с ним, то никогда не пойду на поправку. И на сеансе терапии надо будет упомянуть. Только есть ли у меня вообще шанс поправиться? Не об этом ли я думала, когда пыталась покончить с собой: что я никогда не приду в норму?

Это уже слишком. Голова снова кружится, а мне еще готовить завтрак для Валентины. В последний раз смотрю в зеркало и слегка румяню бледные щеки. Направляясь к двери, замечаю нож. Наверное, вошла в комнату и положила его на письменный стол. Не знаю почему, я быстро оглядываюсь, как будто кто-то может подсматривать, и убираю нож в нижний ящик тумбочки.

47. Кассандра

Остаток дня мы с Валентиной играем в снежки и скатываемся на санках по склону на заднем дворе. Потом печем печенье с кусочками шоколада, берем его с собой в кабинет и едим в тепле, перед камином, под мультик «Суперсемейка». Я позаботилась о том, чтобы принять лекарства сразу после завтрака. Может, голоса умолкнут, если я не буду нарушать режим? Мне по-прежнему неприятно чувствовать себя такой слабой и сонной после таблеток, но хуже, чем прошлой ночью, быть не может.

К вечеру, когда возвращается Джулиан, я чувствую себя уставшей, но более собранной, чем утром. Не снимая пальто, он первым делом энергичными шагами идет в кабинет поздороваться с нами.

– Как там мои девочки? Я соскучился.

Валентина спрыгивает с дивана и, подбежав к Джулиану, зарывается лицом в его пальто.

– Папочка! Я тоже скучала.

Я поднимаюсь и кладу одну руку на спину Валентины, другую на плечо Джулиана, и мы стоим втроем, обнявшись. Пальто Джулиана пропитано уличным холодом, и по мне пробегает дрожь.

Джулиан высвобождается и снимает пальто.

– Хорошо провели время, пока меня не было?

Он садится и берет Валентину на колени. Я сажусь рядом, довольная, что он дома.

– Смотри, – Валентина гордо указывает на блюдо с печеньем. – Мы испекли твое любимое. С шоколадом.

– Красота, – говорит Джулиан, накрывая мою руку своей и пожимая ее. – Сейчас утащу одно.

– А как насчет ужина на скорую руку? Печенье можем съесть потом, – предлагаю я.

– Отличная мысль. Пойдем посмотрим, что можно сварганить.

Джулиан слегка подталкивает Валентину, и она соскальзывает с его коленей.

– Утром я сварила чечевичный суп, можем разогреть к нему багет, – говорю я по дороге на кухню.

– То что нужно.

Во время еды Джулиан развлекает нас рассказами о конференции, разбавляя их смешными историями, чтобы повеселить Валентину.

Позже, когда она уже в кровати, Джулиан наливает себе и мне шардоне.

– Давай возьмем бокалы в спальню и зажжем камин?

Лучше не придумаешь. Я беру свой бокал, мы бок о бок поднимаемся по широкой лестнице и проходим в спальню, где Джулиан щелкает пультом, и все вокруг озаряется языками пламени. Мы садимся перед огнем, друг напротив друга. Джулиан выглядит усталым; он крутит головой и массирует себе шею.