Незнакомка в зеркале Константин Лив

23. Эддисон

Чем ближе выставка в галерее, тем сильнее во мне недобрые предчувствия. Я выбрала фотографии, в которых рассказываю о тех местах, где бывала последние два года, с тех пор как приехала в Филадельфию. Чем лучше я узнавала город, тем больше влюблялась в величественные старые дома и прекрасные парки. Как-то вечером, прогуливаясь по Фэрмаунт-парку, я высмотрела издалека мост Строберри-Мэншн с разноцветной подсветкой, отраженной бликами в водах реки Скулкилл. У меня захватило дух, я так жалела, что не взяла с собой фотоаппарат! На следующий вечер я взяла широкоугольный объектив, штатив, и так началась моя ночная одиссея: в течение месяца я продвигалась от моста к мосту, в том числе через Делавэр. Выставку я назвала «Путешествие сквозь свет», потому что перейти мост – действительно совершить путешествие с одного берега на другой, и если вы идете в темноте, то не можете знать, куда идете и что вас ждет на той стороне, но свет – свет защищает вас и указывает путь. Я не могла не заметить, что мост – метафора моей жизни: переход со старого берега на новый. Надеюсь, однажды я вспомню путь назад.

Недавно я прочитала статью о великом фотографе Доротее Ланж, и там было идеально сформулировано то, что я хочу, чтобы люди увидели на моих фотографиях. «Камера – инструмент, – говорила она, – который учит людей видеть без камеры».

Мы с Гэбриелом договорились встретиться за обедом в клубе, и я пришла туда первая. Метрдотель сажает меня за столик у окна, выходящего на поле для гольфа. Я заказываю холодный чай и оглядываю обеденный зал. Он почти полон, вокруг гудят голоса. Когда я вижу, как ко мне пробирается Гэбриел, знакомый трепет внутри напоминает мне, как сильно меня к нему тянет. Он улыбается, проходя мимо друзей и соседей, сидящих за другими столиками, – само обаяние и воспитанность. Наконец на его лице появляется широкая улыбка, предназначенная для меня одной. Нагнувшись, он легко целует меня в губы.

– Привет, красавица, – говорит он.

– Привет от старых штиблет, – поддразниваю я.

Гэбриел заказывает напиток, откидывается в кресле и вздыхает:

– Столько работы с утра, еле вырвался. Как прошел выходной?

– Продуктивно. Закончила последнюю вещь для выставки… вообще, я как раз об этом хочу с тобой поговорить.

Нахмурившись, он напряженно ждет продолжения.

– Я не уверена насчет этой выставки, Гэб. Все эти люди, которые придут смотреть мои работы, судить меня… И как-то дико ставить на свои работы ценники. Надо было мне лучше все обдумать, прежде чем соглашаться.

Он наклоняется вперед и берет меня за руку:

– Детка, я понимаю. Но так чувствует себя перед выставкой большинство художников, с которыми я работаю. Даже те, кто готов был душу продать за выставку, накануне сильно переживают. Это естественно.

Я беспокойно ерзаю от нетерпения, мне нужно высказать все:

– Это не просто нервы. Я никогда не хотела выставляться. В смысле меня полностью устраивало, что мои работы висят в магазине. Мне ни к чему продавать их.

– Эдди, мне это известно. Но искусство предназначено для того, чтобы им делиться. У тебя потрясающий талант, уникальный взгляд. Неужели ты не хочешь, чтобы другие могли ему порадоваться?

Я чувствую, как во мне поднимается досада. Я же не лекарство от болезни прячу.

– Хочешь сказать, я обязана делиться своим трудом? Эти фотографии – часть меня. Может, я не хочу сбывать их за деньги.

Он поднимает руки вверх:

– Прости. Понимаю, мне легко вот так сидеть и рассказывать тебе, что нужно делать, ведь я не вложил часть себя в эти работы. Я только хочу сказать, что паниковать нормально, и меня очень огорчит, если ты упустишь возможность показать свой талант из-за того, что боишься.

С минуту я раздумываю над этим. Может, он прав и это действительно только нервы.

– Может, я просто боюсь. Не знаю.

И тут мне в голову приходит мысль:

– А что, если я пожертвую часть вырученных денег приюту для бездомных на Принс-стрит?

Его лицо светлеет.

– Отличная идея. Я поговорю с мамой и папой, может, они тоже согласятся пожертвовать часть комиссии, которую берет галерея.

Я качаю головой:

– Не нужно. Галерея несет издержки. Я хочу сделать это сама.

Внезапно воздух прорезает отчаянный вопль, и я вздрагиваю. Повернувшись, вижу девочку, которая пытается вырвать игрушечного зверя из рук другого ребенка с криком «отдай!». Ее мать вскакивает со своего места, берет обоих детей за руки и выводит из зала. У меня начинает бешено стучать сердце, мне кажется, что я не могу нормально вдохнуть. В голове мелькнул образ маленькой девочки с черными кудрями, она протягивает руки и просит свою Элли. Кто эта девочка? Меня переполняет отчаяние, чувство тоски и утраты. Я пытаюсь вспомнить, думаю, думаю, но лицо девочки тает и пропадает.

– Эддисон, все в порядке? Ты белая как платок.

Я отпиваю большой глоток воды.

– Абсолютно. Просто проголодалась, – увиливаю я, тщась вспомнить лицо девочки. – Целый день ничего не ела.

Я впервые чувствую уверенность, что оставила в прежней жизни людей, которых люблю. Необходимо выяснить, кто я. У меня есть единственный ключ – Флорида. Придется поехать туда самой и посмотреть, что удастся разведать. Даже если бар, где я предположительно работала, закрылся, должны остаться люди, среди которых я жила и которые меня помнят. Где-то же я жила: ходила в школу, ела в ресторанах, с друзьями общалась.

Когда-то, при моем первом медицинском обследовании, врач не увидел никаких следов беременности или родов, поэтому я никогда не беспокоилась о том, что оставила ребенка. Но теперь у меня появились сомнения. Я вспомнила кого-то конкретного. Может, я удочерила девочку, была ее опекуншей или мачехой? В любом случае мне нужна правда.

У меня появляется еще одна идея: на следующей неделе я, как запланировано, проведу выставку, а наутро уеду во Флориду. Смотрю на своего любимого Гэбриела, сидящего напротив. Рассказать ли ему, о чем я думаю? Что-то подсказывает мне, что лучше подождать.

24. Джулиан

Перелет из Бостона в Филадельфию дал Джулиану достаточно времени, чтобы перечитать заметки к симпозиуму, в котором он должен был участвовать на следующий день. В аэропорту он взял такси и назвал водителю адрес: отель «Уорик» на Риттенхаус-сквер. Стоял солнечный октябрьский день, и было теплее, чем дома. Хорошая погода для прогулок – как раз можно пройтись два с половиной километра от гостиницы до художественного музея и галереи Фонда Барнса. По этой причине Джулиан и выбрал «Уорик». И потом, он никогда не останавливался там, где проходила конференция. Одно дело проводить с надутыми и лишенными чувства юмора коллегами дневные часы, совсем другое – терпеть их разглагольствования над виски с содовой по вечерам. Нет уж, если бы ему не нужно было выступать, он вообще не приехал бы. Он очень не любил оставлять дочку ночевать с няней. Его сердце разрывалось, когда Валентина плакала и просила пообещать, что он вернется назад.

Вечером ему предстояло участвовать в заседании, а делать доклад – наутро. Сразу после этого он полетит домой. Пока же он зарегистрировался в отеле, занес в номер сумку с вещами и портфель, вышел на бульвар и отправился в музей. У входа с греческими колоннами он вспомнил, как они с Валентиной ходили в художественный музей Бостона и как она ахнула, восхищенно глядя вверх на грандиозное здание, а потом, когда ей показали огромные статуи, воскликнула: «Мама, посмотри, какие у детей большие головы!» Джулиан предпочитал старых мастеров, а Кассандру всегда тянуло к фотографиям в галерее Ритца. Особенно она любила работы Альфреда Стиглица, надолго застывая перед его фотографиями, изучая нюансы света и формы.

Джулиан вздохнул, подымаясь по ступеням на этаж импрессионистов: его накрыла знакомая тоска. Переходя от картины к картине, каждая – слегка расфокусированный, нечеткий образ реальной вещи, почти сновидение, он подумал, что именно так выглядела его жизнь последние два года. Он сел на банкетку и отдался гению и боли художников, которые его окружали: Клод Моне, чья жена скончалась трагически молодой, тридцати двух лет, Эдгар Дега, к концу жизни ослепший и обнищавший. Иногда это помогало Джулиану помнить, что он не единственный, кому выпало страдание и горе. Они, в конце концов, и являются уделом человека.

Джулиан поддернул рукав пальто и посмотрел на часы. Если он не хочет опоздать на заседание, то нужно вернуться в отель за портфелем. Он уперся руками в колени и еще с минуту оглядывал зал, потом поднялся и вышел. На улице он застегнул пальто и ускорил шаг. Ветер тоже усилился. Дойдя до края тротуара, Джулиан стал ждать сигнала, чтобы перейти дорогу. К нему подошла молодая женщина и протянула рекламный листок. Он покачал головой и отмахнулся, но она улыбнулась и сказала:

– Я видела, как вы выходили из музея. Завтра первая пятница месяца! Старый город, новые выставки.

Джулиан из вежливости взял листок, но когда женщина удалилась, скомкал его и сунул в карман. Выбросит, когда вернется в отель. Джулиан ненавидел тех, кто мусорит на улице.

Темой заседания была «Педиатрия и полноценно развитый ребенок», и Джулиану льстило, что его пригласили участвовать. Модератором был доктор Грэм Паркер, блестящий исследователь в этой области. Четверо других участников также были известными специалистами. Сама дискуссия прошла удачно и заняла всего пятьдесят минут, но ответы на вопросы растянулись еще на сорок, и Джулиан уже сидел как на иголках. Все, чего он хотел, – вернуться в отель и отдохнуть перед завтрашним докладом. Когда все вышли из комнаты, Грэм положил ему руку на плечо:

– Выпьем в баре? Мы с тобой давно не встречались.

– У меня есть планы на вечер, – ответил Джулиан и добавил, вспомнив о рекламном листке в кармане: – Пойду в Старый город, пройдусь по местным галереям.

Грэм просиял:

– Звучит заманчиво. Не возражаешь, если я присоединюсь?

«Отлично», – подумал Джулиан. Он хотел засесть у себя в номере, а если бы действительно собирался ходить по музеям, то предпочел бы делать это в одиночку. Но что он мог ответить, не обидев человека?

– Вовсе нет, – сказал он.

Они переходили из одной галереи в другую, и Джулиан был приятно удивлен глубокими знаниями Грэма и его любовью к искусству. Тем не менее часа через полтора насыщенный день дал о себе знать, и Джулиан почувствовал, что его энергия почти иссякла. Да и желудок напомнил о пропущенном обеде.

– Думаю, мне пора закругляться, – сказал он Грэму. Они распрощались и разошлись в разные стороны.

Джулиан брел по Второй улице мимо галерей, в большинстве из них уже не горел свет. В окнах висели афиши выставок, открытие которых ожидалось завтра. В конце квартала, через дорогу, в окне одной из галерей он увидел большой постер с фотографией женщины. Сощурил глаза и присмотрелся. Перешел улицу, чтобы взглянуть поближе. Перед фотографией его сердце забилось как шальное, грозя пробить ребра и взорваться. Такого быть не могло! Он прижался к стеклу лбом и ладонями и ахнул. Это была она! Он все-таки нашел Кассандру.

Джулиан вчитался в текст афиши. Галерея Оливеров. Интересно, каким образом Кассандра очутилась в Филадельфии? Неужели она все это время была здесь? Чем занималась? Во всяком случае, лицо на постере – это совершенно точно лицо Кассандры. Наконец-то кошмар позади. Он заберет ее туда, где ее место, и все снова будет в порядке. Он постоял, прижав руку к стеклу, как бы давая ей знать, что он рядом и скоро отвезет ее домой.

25. Эддисон

Мы с Хейли и Гэбриелом закончили развешивать фотографии и сидим на полу в галерее, уплетая холодную пиццу из пиццерии Беддиа. Уже за полночь, мы проработали четыре часа. Когда Гэбриел предложил сделать выставку, я и представления не имела, во что это все выльется. Но они с Хейли терпеливо готовили ее вместе со мной весь последний месяц: отбирали фотографии, решали, какого размера их печатать и вставлять ли в рамку.

Гэбриел стаскивает свитер и бросает на пол рядом с собой.

– Жарко, – говорит он и проводит рукой по волнистым волосам.

Мы держали дверь в выставочный зал закрытой, чтобы свет не проникал в переднюю часть галереи, поэтому с восьми вечера она уже была заперта.

– Холодная пицца и теплый имбирный лимонад – вот что нас остудит, – говорит Хейли, откусывая от дряблого на вид куска пиццы, и мы все смеемся.

Я смотрю на них и чувствую такой прилив благодарности и любви, что перехватывает дыхание.

– Огромное вам спасибо, ребята, вы мне так помогли.

– Естественно, – говорит Хейли, обняв меня за плечи. – Мы же семья.

Гляжу в ее прекрасное свежее лицо и думаю, что скоро эта женщина станет моей золовкой и что она очень похожа на брата. Она приняла меня с распростертыми объятиями, и с ней я могу быть спокойна, с ней я чувствую себя легко и непринужденно. Несколько месяцев назад мы завели традицию: девичник вечером по четвергам. Каждую неделю она ведет меня в новый ресторан, чтобы я выяснила, что мне нравится. Мы были в тайском, индийском, китайском, итальянском, греческом, мексиканском, французском, испанском. Я обнаружила, что мне нравится разная кухня, но пока что в фаворитах тайская, а сразу за ней индийская. Хейли превращает эти поиски моих предпочтений в развлечение и никогда не заставляет меня чувствовать себя глупо. Она из тех редких людей, которые умеют находить в человеке лучшее, и хотя мне кое-чего не хватает, с ней я чувствую себя целой.

Мы почти доели покляпую пиццу, и тут входят Тед и Блайт с двумя большими ящиками.

– Доставка вина, – провозглашает Тед, а Гэбриел вскакивает на ноги и забирает ящик у матери.

– Отлично. Спасибо, мам.

– Не за что. Это белое. Вроде бы. Поставишь в холодильник?

– А это я поставлю здесь, – Тед ставит свой ящик на пол и осматривается. – Как успехи? Уже все закончили?

– Проходи, посмотри, – предлагает Гэбриел, и мы с Хейли тоже встаем и следуем за ними.

Мы останавливаемся впятером на пороге маленького зала и смотрим, не произнося ни слова. Я знаю, Гэбриел и Хейли горды тем, что получилось. Они приложили столько усилий от начала до конца, и я понимаю, что это и их выставка, и рада этому. Насчет Теда я не уверена. Кажется, ему не свойственно спешить с оценкой, он думает и делает вывод с осторожностью. Если он еще не знает, из какого я теста, то, по крайней мере, соблюдает презумпцию невиновности, пока я не провинюсь. Блайт, конечно, стоит особняком. Вообще-то она включилась в подготовку, но без энтузиазма, как у остальных членов семьи. Она всегда немного настороже.

– Выглядит потрясающе, – говорит Гэбриел, подходя и обнимая меня.

Блайт кивает:

– Прекрасные фотографии, Эддисон. Столько лет смотрю на эти мосты, но твоя камера превратила их в чудо света. Спасибо, что решила выставить свои работы у нас.

Меня переполняет благодарность. Одобрение Блайт значит для меня больше, чем хотелось бы признавать. Отважусь ли думать, что она сделала шаг в мою сторону?

– Спасибо, Блайт. Когда они вот так развешены, это действительно что-то особенное. Превосходит все мои ожидания.

– Держу пари, что завтра после открытия о тебе тотчас заговорят в артистических кругах, – говорит Гэбриел, широко улыбаясь.

Почему-то мне становится неспокойно. Я чувствую себя хорошо в том маленьком мирке, который создала. Думаю о заказанном билете во Флориду. Как знать, что произойдет, если этот мир откроется слишком широко?

26. Джулиан

Джулиан нащупал бумажник во внутреннем кармане пиджака и дрожащей рукой вытащил фотографию из клапана на кнопке. На ней Кассандра обнимает Валентину, обе радостно улыбаются в камеру. Он перевел взгляд со снимка на постер и обратно. «Ее глаза лишились прежнего света, – печально подумал он, – но это несомненно Кассандра». Он прочитал подпись под фото на постере:

Первая пятница: Путешествие сквозь свет

Фотографии Эддисон Хоуп

Галерея Оливеров 17:00–22:00

Она сменила имя. Джулиан нахмурился. Единственное разумное объяснение – она не знает, кто она такая. Значит, он был прав – по какой-то причине она все забыла. Но каким ветром ее занесло так далеко от дома? Он сфотографировал постер и поймал такси до отеля, чувствуя, что груз наконец упал с его плеч.

Едва войдя в номер, он позвонил в авиакомпанию и отменил билет на обратный рейс в Бостон. Затем позвонил домой и предупредил экономку и няню, что задержится в Филадельфии. Потом открыл ноутбук и вбил в поисковик имя «Эддисон Хоуп», но в соцсетях ее не нашел. Откинулся в кресле и тяжело вздохнул, размышляя, что предпринять дальше. Хотел было позвонить детективу, но раздумал. Взял телефон, кликнул по иконке «Фото» и пролистал сотни фотографий Кассандры и себя, иногда втроем с Валентиной. Завтра вечером он пойдет в галерею. Он покажет ей альбом, и они наконец-то воссоединятся.

В постель он лег уже после двух часов ночи, но, несмотря на позднее время, так и не смог толком заснуть. В пять утра сдался, вылез из-под одеяла, пошел в душ и бриться. «Вид жуткий», – констатировал он. Слишком мало сна и слишком много стресса. Когда он прыгнул в такси, в животе бурчало от голода, но времени на завтрак не оставалось никак. Всю дорогу он нервно постукивал ногой по полу, и вихрем ворвался в отель, где проходил симпозиум. Перед конференц-залом топтались участники, он пронесся мимо них, коротко кивнув, торопливо разложил свои записи на кафедре и открыл приготовленную для него бутылку воды.

В зал начала просачиваться публика, и Джулиан почувствовал нарастающую досаду. Как, интересно, высидеть эти восемь часов до встречи с Кассандрой?

* * *

Вернуться в отель и побыть в одиночестве было большим облегчением. Часы ожидания он провел как в агонии. В течение дня он несколько раз был груб с коллегами, поддавшись тревоге и нетерпению. Теперь у него оставалось немного времени подумать, что сказать Кассандре и что сделать, когда он ее увидит. Ситуация исключительно деликатная. Непредсказуемая. Но ведь и он натренирован на непредсказуемость, успокаивал себя Джулиан.

Он сменил рубашку, которую надевал на симпозиум. Кассандра вечно упрекала его, что он берет с собой слишком много вещей, прямо как женщина, но, застегивая свежую «Брукс Бразерс», он порадовался, что упаковал лишние рубашки. Чуть позже пяти часов он вышел из отеля и пешком отправился в галерею Оливеров. Подойдя к зданию, он вытер вспотевшие ладони о полы пиджака. Было трудно дышать. Перед входом он замешкался. Пока он стоял, держась за ручку двери, позади кто-то спросил: «Парень, ты заходишь?»

– Прошу прощения, – ответил Джулиан, вздрогнув, и толкнул дверь.

В главном зале галереи прогуливалось всего несколько человек. Посередине, на двух высоких круглых столиках, стояли бокалы вина и подносы с крекерами и сыром. Джулиан побродил по залу, безуспешно пытаясь сделать полноценный вдох. Он оглядел помещение и заметил, что в одном из боковых залов народу побольше. Наверное, там и выставлены ее работы. Он быстро зашагал туда.

И сразу увидел ее в другом конце зала. Сердце забухало, как совсем недавно, словно желало пробить грудь и вырваться на свободу. Кассандра была прекрасна в простом черном платье, волосы волнами спадали ей на плечи, глаза сияли от радостного возбуждения. Она держала бокал белого вина и разговаривала с гостями. Красивый мужчина с шапкой темных кудрей подошел к ней и обнял за талию, Кассандра ответила ему улыбкой. Джулиан остановился как вкопанный и стиснул зубы. Сжимая и разжимая кулаки, чтобы разогнать кровь, он направился прямо к Кассандре, не отрывая от нее взгляда.

Подождав, когда мужчина отойдет, он приблизился к ней. Она протянула ему руку, очевидно его не узнав.

– Здравствуйте. Я Эддисон Хоуп. Спасибо, что пришли сегодня.

Джулиан пожал ей руку, глядя в глаза, а она же по-прежнему любезно улыбалась. Ни единого намека на узнавание.

– Здравствуйте. Я Джулиан Хантер. Я приехал вчера из Бостона на медицинский симпозиум и вечером увидел афишу вашей выставки.

Говоря это, он внимательно изучал ее лицо. Нет, ничего.

– Что ж, надеюсь, вам понравились выставка и Филадельфия, – сказала Кассандра, отворачиваясь, чтобы поприветствовать кого-то еще.

– Подождите, – сказал Джулиан, дотрагиваясь до ее руки.

Она повернулась к нему, слегка нахмурившись:

– Да?

– Хочу кое-что показать вам. Не возражаете, если мы на минуту отойдем в сторону, где потише?

Она выпрямилась и посмотрела на него в замешательстве.

– Пожалуйста. Всего на минуту.

Они отошли в сторону, Джулиан вынул из бумажника фотографию и протянул ей:

– Взгляните на это.

Она поднесла снимок к глазам, еще больше нахмурившись. Когда она снова обратила взгляд на Джулиана, глаза ее помутнели.

– Это я, – она снова посмотрела на фото. – Кто вы такой?

Нужно было двигаться постепенно.

– Эддисон. Это ведь не настоящее ваше имя?

Она отступила на шаг, в глазах промелькнул страх.

– Я не причиню вам вреда. Я хочу помочь, – он надеялся, что его голос звучит успокаивающе. – Вы ничего не помните о своем прошлом, верно?

– Вы меня знаете? – спросила она, и Джулиану показалось, что в ее глазах блеснула надежда.

– Знаю.

Он посмотрел через ее плечо – к ним подходил кудрявый молодой человек.

– Все в порядке? – спросил он, переводя взгляд с Кассандры на Джулиана.

– Этот человек меня знает, – у Кассандры задрожал голос. – Он знает, кто я. У него моя фотография. Из той жизни.

– Можно взглянуть? – спросил человек, и Джулиан протянул ему снимок. Затем вытащил телефон и открыл все фотографии с Кассандрой.

– О господи, – прошептала она и прислонилась к стене, пролистывая ленту.

Молодой человек пристально посмотрел на Джулиана.

– А вы кто такой? – спросил он.

– Ее муж. Я ее муж.

27. Эддисон

Стою, прислонившись к стене, и пытаюсь осознать происходящее. На фотографиях я, и это совершенно ясно, но мужчину и ребенка рядом со мной я не узнаю. Муж. Это слово крутится у меня в голове. Я пытаюсь ассоциировать его с кем-нибудь, но тщетно. Смотрю на этого человека, но его лицо не вызывает никаких воспоминаний. Внешне он – полная противоположность Гэбриелу: густые светлые волосы, льдисто-голубые глаза, волевой подбородок. Красив, даже чересчур красив. Лет, скорее всего, под сорок или чуть больше. Высок, строен и элегантно одет. На пальце золотое обручальное кольцо. Почему я не могу его вспомнить?

Снова смотрю на телефон, сердце стучит так громко, что всем вокруг должно быть слышно. Задерживаюсь на фотографии маленькой девочки. Прекрасный ребенок: длинные черные волосы, алебастровая кожа и изумрудно-зеленые глаза. Мои глаза. Внезапно врывается образ той плачущей девочки. «Я хочу Элли». Неужели это была она?

Поворачиваюсь к незнакомцу, называющему себя моим мужем:

– Эта девочка… Это…

Он улыбается мне:

– Это Валентина. Наша дочь. Ты ее помнишь?

Качаю головой:

– Нет. Мне сказали, что у меня никогда не было беременностей.

– Правильно, не было. Она твоя дочь, но мы использовали суррогатную мать. Я могу все объяснить, но сначала ответь мне. Я искал тебя два года. Что случилось? Куда ты ушла?

Внезапно начинает кружиться голова. Суррогатная мать? О чем это он? Кладу руку на плечо Гэбриела, чтобы не упасть. К нам тихо подходит Блайт и берет ситуацию под контроль.

– Давайте пройдем в заднюю комнату, где никого нет. Следуйте за мной, пожалуйста.

Она берет меня под руку, и я в тумане бреду, спотыкаясь, за ней. Мне нужно только сесть где-нибудь в тишине.

Мы все входим в комнату для сотрудников галереи. Я падаю на диван, обхватив себя руками, уставившись в пол. Слышу сквозь собственный внутренний крик, как Блайт управляет присутствующими, приглашает всех сесть, приносит воду. Гэбриел делает шаг ко мне, но я телеграфирую взглядом, что мне нужно пространство. Я вот-вот узнаю, кто я на самом деле, и должна ликовать, но не чувствую ничего. Обвожу взглядом комнату, лица плывут перед глазами. Чья-то рука дотрагивается до моего плеча. Блайт:

– Не волнуйся, милая. Посиди, успокойся. Сделай вдох через нос.

Она показывает как, и я, сжав ее руку, стараюсь вздохнуть. Закрываю и снова открываю глаза. Смотрю на Джулиана, сидящего в кресле напротив меня. Теперь я могу начать с самого начала.

– Как меня зовут?

– Кассандра. Кассандра Хантер. Когда мы встретились, ты была Кассандрой Драйер. Мы были женаты десять лет.

Десять лет? Немыслимо.

– Сколько мне лет?

– Тридцать семь.

Блайт ахает, остальные поворачиваются и пораженно смотрят на меня. Гэбриелу всего тридцать, а мне, думала я, немногим меньше.

– Но…

Джулиан смотрит на свои руки.

– Пластическая хирургия. Ты сделала операцию, потому и выглядишь моложе.

Меня накрывает волна жаркого стыда. Почему я так поспешила с пластикой? Что я за человек? Хочу задать миллион вопросов, и не в последнюю очередь – откуда у меня на запястьях шрамы? Но не здесь, не при всех. Я смущена, меня как будто раздели. Все, чего мне хочется, – оказаться у себя в комнате, забраться под одеяло и закрыть глаза.

Открывается дверь, входят Джиджи с Эдом. Я нетвердо встаю и бросаюсь в объятия Джиджи.

По комнате грохочет голос Эда.

– Что здесь происходит? Мы все обошли, а вас нигде нет.

Слышу, как Тед торопливо все объясняет. Не могу оторваться от Джиджи, и она меня не отстраняет. Через несколько минут все-таки отпускаю ее, подходит Эд и обнимает меня за плечи:

– Как ты, малыш? Такое потрясение.

Я качаю головой, не в силах что-либо ответить. Он смотрит на Хейли:

– Посиди вместе с Эддисон. Я хотел бы поговорить с этим господином.

Гэбриел встает и делает шаг ко мне, но Блайт останавливает его, и он опять садится рядом с ней.