Девочка из снов Резник Юлия

Глава 25

Иса

— Она слетела с катушек, лишь когда Акай потребовал развода. Собственно, это и сбило нас с толку. Сбило, даже несмотря на то, что мы практически сразу узнали об увлечении Иды биатлоном.

— Почему? — наши с Саной глаза встречаются.

— Да потому, что когда человек так долго закрывает глаза на измену супруга, от него не ждешь каких-то решительных действий. Тем более таких, как убийство или рейдерский захват.

— Понятия не имею, зачем ей понадобилась моя фирма.

— Ида считала, что ты забрала все, что у нее было — мужа. И в отместку хотела забрать то, что было важно для тебя. Кстати, ты можешь объяснить, почему при всей своей одержимости тобой Акай все же не развелся?

— Из-за капитала. Любой развод — это всегда дележка имущества. Он не хотел уступать того, что считал своим. К тому же…

— Что? — веду пальцами по ее прохладной щеке.

— Я ведь и так всегда была рядом. А штамп… Думаю, он имел бы для Акая какой-то смысл, если бы у нас могли родиться дети.

— У вас был Богдан.

— Дети, которыми он смог бы гордиться, понимаешь? Вот, мол, посмотрите, мои наследники. А Богдан… Богдан был не тем, кого Акай мог бы представить своим партнерам, — горько уточняет Сана.

— Но он все же потребовал развода.

— Да. Когда в нашей жизни появился Петька, Акай решил, что мы сможем стать семьей. Ему было крайне важно передать свои гены, понимаешь? На этот счет у него был реальный пунктик. — Сана бросает на меня короткий взгляд и снова отворачивается. — Петька стал для него подарком. Больше всего в этой жизни он хотел продолжения…

Если предположения Саны верны, Акай продолжается не только в Петьке. И самое дерьмовое, что я понятия не имею, как относиться к этой новости. Это так странно — выяснив, наконец, кто твой отец, тут же его потерять. Я бы многое отдал, чтобы с ним поговорить. Расспросить его. Узнать получше. Акай, безусловно, величина. Из тех мужиков, которыми их отпрыски реально могут гордиться. Из тех, кому те заглядывают в рот, и на кого стремятся быть похожими. И хоть я ненавижу его за все, что он сделала с Саной и моей матерью, эта ненависть не абсолютна. Как такое возможно? Понятия не имею.

— Ты уверена в том, что я его сын?

В конце концов, она могла придумать эту легенду по ходу. Боясь, что иначе Акай меня просто убьет. И, вполне возможно, такая ложь для нас была бы гораздо лучшим выходом. Но почему-то… я не хочу, чтобы её слова оказались ложью.

— Уверена. Я, конечно, далеко не сразу сопоставила факты, но теперь у меня нет сомнений.

Мне стоит расспросить, о каких фактах она толкует, но прямо сейчас гораздо больше меня волнует другое.

— Тебя это напрягает?

Сана задумчиво качает головой.

— Нет. Скорее злит.

— Злит? — удивляюсь я такому ответу. — Но почему?

— Потому что Акай даже мертвый заставляет меня плясать под свою дудку. — Сана касается моей щеки лбом.

— В каком смысле? — хмурюсь я.

— Ну, я же все-таки полюбила Темекая? Темекая-младшего, но все же.

— Я не Акай, — рычу, обхватив затылок Саны ладонью.

— В тебе от него гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Ты такой же одержимый, Иса.

Ч-черт! Вероятно, она права. Это не объяснить вот так, сходу. Но я понимаю, о чем Сана толкует. Я не имел возможности узнать отца поближе, да. Но когда я заглядываю в себя чуть глубже, я все отчетливей вижу его черты. Вот такая херня, ребята.

— Тебя это напрягает? — повторяю сипло, веду носом вверх по безупречно вылепленной скуле, закусываю нежное ушко.

— Н-нет.

— Тогда почему ты дрожишь? — сминаю ладонью упругую грудь. Её напряжённый сосок упирается аккурат по центру.

— Потому что хочу тебя. Как будто ты не знаешь, что со мной делаешь! Но за дверью Петька… И он может в любой момент выйти.

Да. Петька. Может, Сана права? И старый хрыч действительно руководит нашими жизнями с того света?

— Ты правда хочешь его усыновить?

— А ты? Хочешь отправить парня туда, где сам едва выжил?

— Я такого не говорил, — свожу брови.

— И от меня ты отказываться не собираешься, так ведь?

— Вот именно. Даже не мечтай, — рычу.

— Тогда тебе нужно свыкнуться с мыслями о детях.

Я хмурюсь. Чуть отстраняюсь, чтобы видеть ее лицо.

— Почему ты говоришь о Петьке во множественном числе?

— Потому что, кроме племянника по отцу, у тебя имеются брат и сестра по матери. — Да… Точно. Дети Елены. Совсем малыши. — Эй, милый, ты в порядке?

— Нет. Нет! Я ни черта не знаю о детях. Петька хотя бы взрослый. С ним можно поговорить по-мужски, и он поймет. А что я буду делать с пятилетками?!

— Любить их? — нежно улыбается Сана. — Я думаю, ничего больше детям не нужно.

— Нет, — качаю головой из стороны в сторону.

— Да. Когда Елена уйдет, о них совершенно некому будет позаботиться.

Обуреваемый незнакомыми прежде чувствами и сомнениями, вскакиваю со стула. Меряю шагами комнату. Нет. Невозможно. Ну, какой из меня родитель? Я ни черта об этом не знаю. А значит, сделаю что-то не так и все непременно испорчу. Все комплексы, все страхи, которые, как мне казалось, я давно уже перерос, выбираются из глубин подсознания и вгрызаются мне в глотку. Я будто возвращаюсь на годы назад. Я снова тот мальчик, который всерьез верит, что недостоин лучшего.

У Саны звонит телефон, но я так погружен в свое дерьмо, что её разговор проходит будто сквозь меня.

— Иса… Иса!

— Да, что случилось?

— Елене стало хуже… — Сана нерешительно закусывает губы. — Ты не хотел бы с ней попрощаться?

Хороший вопрос. Я совру, если скажу, что простил эту женщину. Умом я, конечно, понимаю, почему она от меня избавилась. Но не могу принять этого сердцем.

Твою же мать! Я был просто ребенком. Маленьким беззащитным ребенком, который так сильно нуждался в маме.

— Нам пока не стоит вместе показываться в поселке, — бурчу я.

Сана долго молча на меня смотрит. После кивает и, не медля больше ни секунды, хватается за свой чемодан.

— Скажи Петьке, что я вернусь при первой же возможности.

Меня хватает на двадцать минут. А после я устремляюсь за Саной следом. У домика Елены — никого. Прохожу внутрь. На столе в большой комнате горит лампадка. Мелькает мысль, что я опоздал. Сердце обрывается и, ухнув куда-то вниз, отскакивает к горлу. Я пячусь.

— Иса? Пришел, значит… — Сана сжимает мою ладонь, делясь своим теплом, своей бесконечной силой.

— Пришел, — сглатываю я. — Она еще…

— Жива. Но тебе лучше поторопиться.

Сана провожает меня в крохотную спальню моей матери и тактично удаляется. А я ведь даже один на один с этой женщиной не знаю, что и сказать. В нос забивается запах лекарств, больного человека и, удивительно, дамской пудры. Я могу представить, как пахла моя мама, когда была здорова. Мне бы понравилось, как она пахнет.

Я остервенело растираю лицо, да так и не найдя слов, залипаю на фотографии в рамке. На ней Елена запечатлена в компании нарядных детишек. В ее руках — букет осенних цветов, из чего я делаю вывод, что фотография сделана в День знаний. И если темпераментом я, скорее, в отца, то телосложением и чертами лица — в мать однозначно.

Запрокидываю голову к потолку. Это так странно — находить себя в ком-то.

У изголовья кровати — потертый стул. Бедность в этих краях чудовищная, и удивляться ничему не приходится. Осторожно, боясь, что стул не выдержит моего веса, сажусь. И наталкиваюсь на ее мутный, но внимательный взгляд.

— Привет. Меня зовут Иса. Я — начальник охраны заповедника. Помнишь, я тебя как-то даже подвозил? А еще я твой сын, вот. Не знаю, нужно ли тебе это, но на всякий случай знай, что я простил тебя и зла не держу.

Я потом еще много о чем трепался. Приободренный одной-единственной мутной слезинкой, скатившейся по ее запавшей щеке. Рассказывал всякие глупости из своей жизни в кадетском училище, о местах, где мне удалось побывать, о своих братьях из Теней. В общем, обо всем, что в моей жизни было хорошего. О плохом я не говорил…

Заткнулся, лишь когда полностью осип. К тому моменту Елена была уже мертва.

— Ты как? — на пояс ложатся мягкие ладошки моей женщины.

— Нормально. Зачем-то сказал, что она может не беспокоиться о детях. — Оборачиваюсь в полупрофиль, наблюдая за реакцией Саны.

— И правильно. Знаешь, что? Я безумно тобой горжусь.

— Ты хоть понимаешь, что пока дело не закроют, тебе со всей этой оравой придется справляться одной?

— Думаешь, у меня не получится? Или… ты боишься за мою психику?

— Да твоим нервам кто угодно позавидует. Столько всего пережить и не спятить… Как подумаю, что мог тебя потерять…

— Но не потерял же.

— Потому что Акай закрыл тебя грудью.

— Грудью он закрыл тебя, когда ты бросился наперерез пуле! Обещай, слышишь, обещай, что никогда больше… не станешь так рисковать!

Мы надежно спрятаны в тени деревьев, но я все равно оглядываюсь. Нельзя, чтобы кто-то узнал, как все произошло на самом деле. Да, Ида первой нажала на курок. Но в ответ в нее стрелял вовсе не Акай. А я, в пылу скандала дотянувшийся-таки до оружия.

— Обещаю, малышка. Ты же помнишь, что я собрался вести максимально скучную жизнь?

— Боюсь, с тремя детьми скучать нам не придется.

Тихая грусть на душе сгущается. Становится плотнее, явственней. Мы стольким людям обязаны своим счастьем, что просто не можем сплоховать. Я… не могу. Слишком многим должен. В первую очередь отцу, который мне уступил Сану. Сейчас я понимаю, что уступил, да. Может быть, разглядев во мне что-то такое… Оценив по достоинству, да.

— Думаю, мы справимся.

— Хорошо…

— Мне нужно идти. Кажется, менты приехали.

— Ладно.

— Не забудь, что у нас назначено на пятницу, — шепчу я, скрываясь в темноте.

У меня есть три дня до назначенной даты. И я с головой погружаюсь в работу. Меня прислали в эти края, потому что опасались наращивания влияния Акая на умы здешнего электората. А оказалось, что он, вообще не имея никаких политических амбиций, просто тащил этот край на себе. Из банальной любви. К этой земле и людям, ее населяющей. Он боролся с постсоветской разрухой, противостоял варварскому разграблению природных ресурсов, выступал за сохранение природы и давал отпор браконьерам. По факту для этих земель в одиночку он делал больше, чем все органы власти, вместе взятые. После смерти Акая в крае начнется хаос. И никто пока не понимает, как с ним совладать. Регион отдален от центра, оживившееся шакалье для него — как тот кот в мешке. Люди взволнованы, хоть до конца еще сами не понимают, что их ждет. И под кем они будут.

Демьян будто бы между делом замечает, что я нужен конторе здесь. А значит, мне действительно придется остаться. Не то чтобы я собирался уехать. Просто не планировал так долго вести двойную жизнь. Впрочем, я и сам понимаю, что не могу бросить этих людей. Людей, которых я успел узнать. С некоторыми из которых успел подружиться.

Я соглашаюсь. Но с единственным условием. Моя женщина должна знать обо мне правду. Я рассказываю ей все, как есть, в пятницу. Дорога нам предстоит длинная и напряженная. Так почему бы не обсудить то, что действительно важно? К удивлению, на Сану мои откровения не производят особенного впечатления.

— Я догадывалась, что ты из непростого ведомства, — пожимает она плечами и, подводя черту под этим разговором, отворачивается к окну. Мы направляемся на консультацию к известному шаману, и, похоже, прямо сейчас все ее мысли — о предстоящей встрече. Ну, или она переживает о детях, которых я уговорил оставить на няньку.

— Уже совсем немного осталось. Волнуешься?

— Немного.

Врет. Волнуется. Вон, даже губы трясутся… Гашу в себе малодушное желание повернуть назад.

Шесть часов! Сана проводит наедине с шаманом шесть часов… А когда мое терпение лопается, и я шагаю к домику, готовый, если потребуется, вытащить ее оттуда силком, она появляется на пороге. Живая-здоровая. Только уж больно тихая. Мне приходится натуральным образом закусывать язык, чтобы ничего не спрашивать. Захочет поделиться — хорошо, а нет — я не стану настаивать.

— Шаман сказал, что я сама на себя навлекла беду, когда отмежевалась от своего дара и отдала камень. Духи этого не прощают и обычно утаскивают таких отказников, как я, за собой.

— Но ты жива, — напоминаю я мягко.

— Да, но… — Сана кусает губы и довольно резко меняет тему: — Ты знал, что злые маски шаманы надевают для того, чтобы отпугнуть духов?

— Нет, — хмурюсь я, не понимая, куда она клонит.

— И я не знала. А еще я не знала, что на земле живут люди, которым даже эти маски не нужны. Духи их и так стороной обходят. Шаман сказал, что меня от них охранял вот такой… злой человек.

Эпилог

Иса

Я не был в конторе почти полгода, но с тех пор мало что поменялось. Разве что Демьян переехал в кабинет побольше. А так — те же гулкие неприветливые коридоры, те же запахи — запыленной бумаги, чистящих средств и, как ни странно, герани, те же лица.

— Ну, наконец-то! — бьет ладонями по столу Первый, когда я, постучав, вхожу в кабинет. — Где ты бродил? Мне доложили о твоем приезде еще десять минут назад!

Богданов хмурится. Выходит из-за стола мне навстречу и, позволяя себе наверняка гораздо больше, чем с любым другим своим подчиненным, разводит в стороны руки. Объятья выходят короткими и по-мужски крепкими.

— Мне ж никто не сказал, что ты переехал. Вот я и поперся не туда.

— А, да, еще в августе, — Демьян трет шею ладонью. — Присаживайся. Разговор будет серьезным.

— Это я понял. Не зря ж ты меня вызвал в канун Нового года.

— Так уж вышло. Сроки нужно соблюсти.

— Какие сроки? — удивленно вскидываю брови. Первый выставляет перед собой указательный палец, мол, секундочку, снимает трубку, набирает короткий номер и, бросив «Иван Савельич, ждем только вас», — вновь сосредотачивает на мне все свое внимание. С каждой секундой происходящее нравится мне все меньше. Трудно даже предположить, о чем будет наш разговор, если даже Князев собирается принять в нем участие. Я его и видел-то всего пару раз. На закрытых протокольных мероприятиях.

— Ты хоть бы предупредил меня, к чему готовиться, — закидываю удочку.

— К работе, Иса. Как всегда. Ничего нового.

— Я правильно понимаю, что родная контора и не думает меня отпускать? — считаю нужным уточнить для порядка. Не то чтобы это так меня напрягало, но с другой стороны, я должен понимать ситуацию, чтобы как-то спланировать нашу жизнь.

— А ты так уж хочешь уйти?

— То, чем я занимаюсь сейчас — слишком мелко, — начинаю я и замолкаю, потому что это довольно сложно объяснить в двух словах. А развить мысль не получается. Нас прерывает Князев.

— Добрый день, господа.

Встаю. По привычке вытягиваюсь по струночке, но Иван Савельич взмахом руки велит мне отбросить формальности.

— Ну и погодка. В ваших краях тоже так? — кряхтит он, усаживаясь на стул.

— Хуже. Из-за снежных бурь мой рейс трижды переносили, — докладываю по всей форме, если уж ему захотелось поговорить со мной о погоде.

— Эх! Красота у вас там, наверное. Не то, что здесь, — дергает галстук. — Или все же тебе суета столицы милее? Не надумал сбежать поближе к цивилизации, м-м-м, Иса… Акаевич?

Наши взгляды с Князевым встречаются.

— Напротив. Я бы очень хотел остаться.

Иван Савельич, от которого наверняка не укрылся металл в моем голосе, усмехается.

— Что ж, тогда одной проблемой меньше.

— Правда? Мне трудно судить, не имею перед глазами общей картинки.

— А! Так тебя еще не ввели в курс дела, выходит?

— Боюсь, что нет.

— Я решил вас дождаться, Иван Савельевич. Чтобы все одним махом.

— Ну, что ж, тогда перейдем к делу. Сразу скажу, у нашего плана масса противников. Акай оставил после себя лакомый куш. Многие спят и видят, чтоб отхватить кусок пожирней. Пока Демьяну удалось отстоять твои, Иса, интересы, но сразу скажу, дальше все будет зависеть исключительно от тебя.

— Может, для лучшего понимания вы все же объясните, в чем заключается этот самый план? — с трудом гашу закипающее внутри раздражение. Бесит, что мы ходим кругами, и никак не перейдем к делу.

— В принятии тобой наследства.

Чего? Перевожу взгляд с Князева на Богданова и обратно. Вряд ли речь идет о стареньком домике моей матери. А значит…

— Каким образом? — сиплю. — Формально я Акаю — никто.

— Проведенная генетическая экспертиза свидетельствует об обратном. А за решением суда, как ты понимаешь, дело не станет.

Конечно, нет, если, мать его так, в этом решении заинтересованы на самом верху. Но, постойте… Генетическая экспертиза? Милостивый боже. Я действительно его сын. Мне следовало догадаться, что этот момент не пройдет мимо руководства.

— Окей. Допустим, в наследство я вступлю. А что дальше?

— В каком смысле?

— Чего от меня хотят? Чтобы я отдал его государству? — туплю в попытке понять, какая роль мне отведена в этом спектакле.

— Если только один маленький заводик в В*. На остальное никто не претендует.

Небольшой заводик в В* — на самом деле большое предприятие, с контактами в оборонке. Понятно, почему именно на него позарились. А в остальном…

— Как не претендует? — удивляюсь. — Я же докладывал. Там столько претендентов, что…

— Вот именно, — перебивает меня Князев. — Поэтому нам нужен тот, кто сумеет сохранить в регионе прежний порядок. Хорошенько все взвесив, мы решили, что тебе вполне по силам сберечь наследие отца, продолжить его инициативы по развитию края и… как бы это сказать? Приглянуть за всем остальным.

По факту он хочет, чтобы я взял на себя функции Акая. Киваю, игнорируя сползающий вниз по позвоночнику холод.

— Вы хотите, чтобы я стал кем-то вроде смотрящего?

То, что такие люди существуют — ни для кого не секрет. Но, черт, я не уверен, что справлюсь. Вообще не уверен. Где я, а где мой отец? У меня из образования — одиннадцать классов.

— Это можно и так назвать.

— Я ни черта не знаю о бизнесе, — вынужден признать очевидное. Мне приходится усиленно контролировать каждый звук, вырывающийся из глотки, и, наверное, поэтому мой голос звучит так странно. Ну и ладно. Уж лучше так, чем если бы в него таки просочилась захватившая меня паника. Или липкий, как дикий мед, страх.

В опустевшей вдруг голове звонким эхом прокатывается мерзкий голос интернатской учительницы. Я столько лет не вспоминал о ее насмешках, и вот — пожалуйста. Детские травмы напоминают о себе в самый неподходящий момент.

— Тебе и не надо все знать. По крайне мере, никто этого от тебя не требует сразу. У Темекая отличный руководящий состав. Эти ребята знают, что им делать и куда двигаться. Так что у тебя будет время осмотреться и разобраться, что к чему.

— Ну, не знаю. Я… могу отказаться?

Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю до конца их осмыслить. А когда это происходит, в моей душе поднимается такая злость, что, подстегиваемый ею, я вскакиваю со стула и начинаю метаться туда-сюда по кабинету, наплевав на то, как это выглядит со стороны. И как может быть расценено.