Правдивая история Пули Клэр

Райли

Англичане, решил Райли, очень похожи на здешнюю погоду. Изменчивые и непредсказуемые. Сложные. День кажется погожим, потом вдруг откуда-то налетит шквал и пойдет град, отскакивая от тротуаров и капотов автомобилей. Как бы прилежно ни следил за прогнозом, никогда не знаешь точно, что случится в следующую минуту.

Со времени неудачной свадьбы Хазард был сам не свой. Райли был уверен, что тот не пьет и не принимает наркотики. Хазард сильно сокрушался, и чувствовалось, что он усвоил суровый урок, но весь как-то сник.

А между тем Моника немного приободрилась. Она и Райли много времени проводили вместе, подолгу предаваясь на ее диване горячим ласкам. Но она была как роза с шипами – красивая, душистая, многообещающая, но, если приблизишься, уколешься о шипы.

Хотя Райли пару раз оставался на ночь, у них по-прежнему не было секса. Это смущало Райли. Для него секс был в жизни одним из простых удовольствий, как серфинг, свежеиспеченные булочки или хорошая прогулка на восходе. Он не видел смысла сдерживаться теперь, когда между ними не осталось секретов. Тем не менее Моника придавала этому такое значение и относилась с такой осторожностью, словно это была неразорвавшаяся бомба.

И Моника так и не сказала ему, поедет ли с ним путешествовать. Не то чтобы это влияло на его планы. Ему не нужны были планы. Он просто соберет рюкзак, отправится на вокзал и посмотрит, что будет дальше. Но ему хотелось бы знать, – представляя себя на ступенях Колизея, он должен знать, представлять ли себе, что рядом сидит Моника. Или нет.

Райли выдернул маленький сорняк из цветочного бордюра, который уже был почти безупречным перед ем, как он начал работу. Миссис Понсонби любила, чтобы все было идеально. Никаких случайных сорняков, лобковых волос или мужей. И, как он догадывался, никаких развлечений. Она угощала их с Бреттом чаем – каким-то особым, с цветочным вкусом. Он предпочитал обычный чай. Известного ему сорта.

Передавая Райли кружку с чаем, миссис Понсонби слегка задела его руку и дольше, чем нужно, задержала на нем взгляд.

– Скажите мне, если вам понадобится что-то еще, Райли, все что угодно.

Это смахивало на сценарий из плохого порнофильма семидесятых. Что не так с домохозяйками из Челси? Скука? Или они просто ищут занятие, более привлекательное, чем обычные тренировки по пилатесу, или их возбуждает риск, на который они идут? Возможно, он все это придумал и миссис Понсонби предлагала ему всего-навсего шоколадное печенье?

Как только Райли закончил там, он отправился в «Мамин маленький помощник», где выращивал нарциссы в горшках для кафе Моники. Идея состояла в том, чтобы заполнить кафе цветами для занятия по рисованию четвертого марта, на пятнадцатую годовщину смерти Мэри. Моника собиралась испечь торт. Лиззи, новая подруга Алисы из детсада, была примерно одного возраста с Мэри, поэтому она предложила поискать ее снимки в Интернете, чтобы развесить на стене.

С тех пор как Лиззи вмешалась в жизнь Алисы, та сильно изменилась. Лиззи наладила для Банти нужный режим, и Алиса стала меньше уставать, поскольку ребенок теперь хорошо спал. Алиса объявила, что Лиззи расщепила ее геном. Райли толком не знал, что такое геном, но это было не важно. Поскольку Лиззи часто сидела с ребенком, Алисе не приходилось постоянно таскать Банти с собой. Она также перестала непрерывно пялиться в свой телефон. Очевидно, Лиззи сказала, что Алисе нужно урезать общение в соцсетях. Честно говоря, немного раздражало то, что Алиса теперь начинала каждую фразу словами: «Лиззи говорит…»

Джулиан по-прежнему не имел представления о предстоящей вечеринке. Возможно, до него даже не дошло, что Моника запомнила дату, которую он упомянул вскользь довольно давно. Даже Алисе удалось сохранить все в тайне. Это должно было стать большим сюрпризом.

Лиззи

Лиззи пока удавалось не поддаться искушению порыться в бельевых ящиках Алисы. Это казалось каким-то нелояльным. В отношении Макса она не испытывала подобной лояльности, поэтому от души порылась в его ящиках. Ей не попалось никаких указаний на то, что у Макса есть любовная интрижка: никаких сомнительных чеков в карманах, никаких следов помады на воротниках или спрятанных сувениров. Лиззи была экспертом в вынюхивании неверности – как свинья, выкапывающая из земли трюфели. Она с облегчением вздохнула. У Алисы, пусть и легкомысленной болтушки, доброе сердце, и она не заслуживает, чтобы ее обманывали. Однако Лиззи не собиралась окончательно снять Макса с крючка. Если не женщина отвлекает его от дома, то, значит, это пренебрежение и отсутствие интереса к измученной жене и маленькому ребенку.

Она также следила за утилизацией бытового мусора. У Алисы с Максом накапливалось изрядное количество винных бутылок, и Лиззи догадывалась, что львиную долю вина выпивала Алиса, но с удовольствием стала замечать, что с тех пор, как ей удалось наладить для Банти более предсказуемый и управляемый режим, число бутылок уменьшается.

И наконец, Лиззи по-быстрому пошарила в корзине для мусора, стоявшей в ванной. Всегда интересно. И в этот раз она не разочаровалась. Лиззи нашла пустую упаковку от снотворного – неудивительно, что от Макса не дождаться помощи с ночными кормлениями, – и один использованный тест на беременность. Хвала Создателю, он был отрицательным. Иначе это могло бы доконать Алису. И по крайней мере, они с Максом все же занимаются сексом.

Теперь вот Лиззи с большим удовольствием гуглила Интернет на Алисином ноутбуке в поисках фотографий покойной жены Джулиана. Ей нравилось копаться в Интернете. Это был как бы гигантский бельевой ящик, готовый раскрыть все свои тайны. Лиззи быстро проглядела историю просмотра. Как можно было предположить, Макс смотрел порно, но ничего слишком противного или незаконного.

Лиззи искала по именам Мэри и Джулиана Джессопа и нашла их чудесную свадебную фотографию, где они стоят на ступенях ратуши Челси. На Мэри было белое мини-платье и белые сапоги на высоком каблуке, а на нем – невероятно элегантный белый костюм с расклешенными брюками и лиловой шелковой рубашкой. Оба заразительно смеялись. Лиззи отослала фотографию на Алисин принтер. Под свадебной фотографией она нашла девичью фамилию Мэри – Сэндилэндс. Теперь стало еще интереснее.

Лиззи услышала, как в замке поворачивается ключ, и быстро закрыла страницу.

– Привет, Лиззи! Все в порядке? – спросила Алиса.

– Все замечательно. Я накормила Банти детским рисом и яблочным пюре, и она отключилась в положенное время. Думаю, до шести утра ты ее не услышишь.

– Ты ангел, – сказала Алиса.

Она сняла кашемировое пальто и повесила его на вешалку у двери, сбросила с ног сапожки с высоченными каблуками и села за кухонный стол рядом с Лиззи. Макс сразу отправился наверх. Она слышала, как закрылась дверь его кабинета.

– Как прошел романтический ужин? – спросила Лиззи.

– Отлично, спасибо, – ответила Алиса без особого энтузиазма, как отметила Лиззи. – Потрясающий новый ресторан, тут неподалеку. Супермодный. Там был и Хазард с какой-то девушкой. Сногсшибательной. Как там у нас с фотографиями?

– Здорово. Я нашла несколько замечательных. Мэри была красоткой. Немного напоминает мне Одри Хепберн. С широко распахнутыми глазами, такая невинная с виду, как Бэмби. Посмотри.

Сидя на кровати, Лиззи прислушивалась к храпу Джека. Иногда храп вдруг надолго замирал, и она пугалась – уж не умер ли он? – думая, что будет очень горевать. Потом, словно мощно запускался двигатель машины, он начинал снова.

Лиззи почесала голову. Черт! Она почти не сомневалась, что один из этих маленьких негодников из детсада снова заразил ее вшами. Следует ли ей спать в отдельной комнате, пока не изведет их? Она взглянула на почти лысую голову Джека. Вероятность того, что какая-нибудь заблудившаяся вошь сумеет там спрятаться, была исчезающе мала. Но Лиззи не хотела заводить с ним очередную дискуссию о паразитах. Ему понадобилось несколько недель, чтобы пережить инцидент с круглыми червями.

Она выдвинула собственный ящик для белья, посмеиваясь над иронией ситуации, и достала тетрадь, найденную в детсаду. Теперь настала ее очередь писать, и она в точности знала, что напишет.

Хазард

Прошло шесть дней после той свадьбы, и Хазард наконец почувствовал, что жизнь возвращается в свою колею. Он физически оправился после попойки, чувствуя в себе еще большую решимость. То, что он так резко вновь ударился в пьянство, напомнило ему, насколько лучше было воздерживаться. Он также понял, что «всего один стакан» – это недостижимая иллюзия.

Бизнес Хазарда постепенно расширялся, и впервые за долгое время он чувствовал себя счастливым и спокойным. Его беспокоила лишь одна сторона его жизни. Если не считать новых друзей из художественного кружка, Хазард был лишен светской жизни. Прекратив пить, он стал немного затворником, и такое положение дел не могло продолжаться вечно. Хазарду до сих пор не давало покоя то, что он едва не поцеловал Монику. Мало того что она совершенно не его тип, но к тому же девушка Райли, а Хазард не связывается с подружками других парней. Во всяком случае, больше не связывается.

Проблема состояла в том, что Хазард не мог вспомнить, какой же тип его.

Хазард пытался расчесать свои спутанные волосы, когда заметил записку, спрятанную в комоде, как послание в бутылке, плавающей в море его прежней истории и выброшенной на сегодняшний берег. На записке было нацарапано его нетвердым почерком: «ЕЕ ЗОВУТ БЛАНШ». А внизу женской рукой было приписано: «ЕЕ НОМЕР 07746 385412. ПОЗВОНИ ЕЙ».

Хазард улыбнулся. Большинство женщин рассердились бы, найдя такую записку. Может быть, Бланш была лучше, чем он помнил. В конце концов, он тогда был не в себе. И она, без смнения, его тип – сногсшибательная блондинка, уверенная в себе и готовая на все. Надо ей позвонить. На его улице открылся новый супермодный ресторан – как раз такой, какие он любил. Если она свободна, они могут пойти туда вечером.

Хазард не ошибся по поводу ресторана: точно в его вкусе – минималистский индустриальный стиль. В ресторане, заполненном нарядно одетыми людьми, царил дух превосходства, слышался гул светских сплетен. Все это было ужасно. Хазард возвращался мыслями к своему столику в кафе Моники и старому кожаному креслу под торшером в окружении книг. Он посматривал на Бланш, стараясь разглядеть что-то в ее распахнутых голубых глазах, но видел только отражение своего же лица.

Бланш рассеянно ковырялась вилкой в салате из цикория со свеклой, который заказала. Она была не в состоянии съесть больше двух ложек. Между тем Хазард, умирая от голода, быстро сметал крошечные порции еды, которые ему приносили. Для него это было новое ощущение. По сути дела, Хазард уже много лет по-настоящему не ел в модном ресторане. Большую часть времени он бегал в туалет и обратно, чтобы нюхнуть кокса, и потом ему приходилось симулировать энтузиазм к еде, которая по вкусу напоминала ему картон.

– Разве тебе не нравится этот ресторан? – пытаясь перекричать шум, в третий раз спросила Бланш.

– Нравится, – соврал Хазард, потом, пытаясь поддержать разговор, добавил: – Интересно, как оформил бы этот зал мой друг Джулиан? Он художник.

Хазард указал на бессмысленные уродливые инсталляции, свисающие с потолка и напоминающие детские мобильные телефоны, словно спроектированные кем-то под наркотой.

– О-о, художник! Я его знаю? – взвизгнула Бланш.

– Сомневаюсь. Ему семьдесят девять лет, – сказал Хазард.

Интерес Бланш поутих.

– Хазард, ты такой милый, что заботишься о старичках! – захихикала она. – Знаешь, когда я училась в школе, нас заставляли раз в неделю ходить на чаепития со стариками в качестве одной из общинных обязанностей. Мы называли это «тусовки с бабушками». – Она изобразила в воздухе знак кавычек. – Конечно, мы там ничего такого не делали. Просто сидели в комнатах, где пахло мочой, и слушали бесконечную нудную болтовню о старых временах, считая минуты до того момента, когда можно будет перед школой выкурить по сигаретке со своим парнем. – Она снова захихикала, потом вдруг задумалась. – Слушай, а большое наследство он оставит тебе по завещанию?

Хазард уставился на нее. Он продолжал думать о Монике и о том, насколько веселее было бы здесь с ней. Что было странно, поскольку веселье и Моника не очень сочетались одно с другим. Так или иначе, они с ней вряд ли попали бы сюда. Моника ни за что не стала бы заказывать столик в этом ресторане. Он заставил себя вновь сконцентрироваться на бездумной болтовне об общих знакомых, скучных местах и бессмысленных символах статуса.

И Хазард со всей очевидностью понял, что ему просто не вписаться в прежнюю жизнь. Теперь он был другой человек. И как ни пытался, он никак не мог отбросить мысль, что, может быть, подошел бы Монике. Монике, самой сильной и самой уязвимой женщине из тех, что он знал.

Как только появилась возможность, Хазард оплатил счет, скривившись при виде заоблачной цены салата, который Бланш не съела, и оставил ее с друзьями, оказавшимися в баре. В другом конце ресторана он заметил обедающих Алису с мужем. Как чудесно, что даже в браке и с детьми можно сохранять романтические отношения, чувствуя себя уютно в обществе друг друга и даже не испытывая потребности в разговоре.

Выйдя на Фулхэм-роуд, Хазард прошел мимо кафе Моники. В ее квартире над кафе горел свет. Вероятно, она там сейчас с Райли занимается безудержным австралийским сексом.

Хазард пошел дальше – к своему пустому, тихому и надежному жилищу.

Алиса

У Алисы все еще сохранялось чувство разочарованности после так называемого свидания с Максом. Поддавшись после разговора с Моникой в поезде порыву вернуть назад их романтические отношения, она заказала столик на двоих в новом ресторане, открывшемся на их улице. Но она совершила ошибку, сказав Максу, что за столом им запрещается говорить о чем угодно, имеющем отношение к Банти. Проблема заключалась в том, что ни один из них, казалось, не в состоянии вспомнить, о чем они говорили до того, как Банти осчастливила их жизнь. Они подолгу смущенно молчали, и Алиса, к своему ужасу, осознала, что они превратились в одну из тех пар, над которыми они подсмеивались, когда встретились. Эти парочки сидели в ресторане, совершенно не зная, что сказать друг другу.

Алиса сделала фотографию и загрузила ее на свою страничку в Instagram. Это был первый ее пост за три дня. Она пыталась взять это под контроль. Но такому снимку она не могла противиться, потому что кафе «У Моники» выглядело чудесно. Повсюду на столах горели свечи и стояли букеты нарциссов. На центральном столе – изумительные фотографии Джулиана и Мэри, лимонный пирог – любимый Джулиана – и несколько бутылок «Бейлиса».

– Я начинаю беспокоиться, – сказала Моника. – Как считаешь, это ненормально – устраивать вечеринку для человека, который умер? Может быть, пока не пришел Джулиан, все это быстро убрать?

– Нет, это чудесно, – возразил Хазард. – Очень важно вспоминать людей, которых мы любили. И во всяком случае, не этим ли занимался Джулиан последние пятнадцать лет в пять часов вечера по пятницам? Просто сейчас у него есть друзья, с которыми можно отметить эту дату.

Алису удивлял Хазард. Она не думала, что он такой добряк. Этот мужчина был весь соткан из противоречий. Если бы не Макс, она бы чуточку в него влюбилась. Глядя на Хазарда, Алиса заметила, что он хмурится. Проследив за его взглядом, она увидела, как Райли обнимает Монику. Интересно. Вещи, которые замечаешь, оторвавшись от экрана айфона. Кто бы мог подумать?

Все было готово, часы показывали начало восьмого. Собрался весь класс рисования, все ждали. Не хватало лишь Джулиана.

– Джулиан никогда не опаздывает на занятия. – Моника явно игнорировала очевидность противоположного. – Единственное, что он воспринимает невероятно серьезно, – это его мастер-класс. О-о, и моду, конечно. И этого шелудивого пса.

– Это не пес, дорогая, – невольно пародируя Джулиана, произнес Райли. – Это шедевр. Как думаешь, не пора нам приложиться к «Бейлису»? Джулиан нас догонит.

– Конечно, – снова бросив взгляд на дверь, ответила Моника.

К половине восьмого Моника заметно поскучнела. Собравшиеся пытались отвлечь ее, но это не помогало. Алиса взяла свой телефон и открыла страничку Джулиана в Instagram.

– Моника, я выследила нашу приглашенную звезду, – сказала она. – Он только что запостил свое фото с командой какого-то телевизионного реалити-шоу на Слоун-сквер.

– Черт! Вот мерзавец! – воскликнула Моника; Алиса не видела Монику такой сердитой с того раза, когда та выгнала ее из этого кафе на Рождество. – И он не отвечает на мои звонки.

– Я пошлю ему сообщение в Instagram, – предложила Алиса. – Уверена, он проверяет.

ДЖУЛИАН, ПРЯМО СЕЙЧАС ТАЩИТЕ СВОЮ ТОЩУЮ ЗАДНИЦУ К МОНИКЕ, А ИНАЧЕ ОНА ВЗОРВЕТСЯ. С ЛЮБОВЬЮ, АЛИСА

Она набрала, глядя, как Моника расхаживает взад-вперед, с каждым шагом накручивая себя все больше и больше.

Джулиан появился только к восьми часам. Вопреки ожиданиям Моники, он даже особо не смущался. Ему не мешало бы подольститься к Монике. Алиса знала, каково это – лишиться расположения Моники, ничего смешного в этом не было.

– Прошу прощения, народ! Надеюсь, вы начали без меня! Никогда не угадаешь, что может случиться… Господи, что все это значит?

– Ну, мы закатили вам вечер-сюрприз. Мы подумали, что вам может быть немного грустно, поскольку сегодня – пятнадцатая годовщина кончины Мэри, так что мы решили помочь вам вспомнить ее, – произнесла Моника стальным голосом. – Вы забыли про ее годовщину, да?

– Нет, конечно нет! – ответил Джулиан, очевидно забывший об этом. – И огромное вам спасибо за все. Не могу сказать, как много ваше внимание для меня значит.

Алиса взглянула на Монику, чтобы проверить, удалось ли Джулиану успкоить ее. Ничуть не бывало.

– Что произошло с правдивостью, Джулиан? Как насчет того, чтобы делиться правдой? Вы хотя бы знаете, что такое правда? – поинтересовалась она.

Все замолчали, переводя взгляды с Джулиана на Монику и обратно, как зрители, наблюдающие за напряженным финалом в Уимблдоне.

– Ладно-ладно, Моника, я просто глупый старик, прости меня, – сказал он не слишком убедительно, загораживаясь ладонями, как от нападения.

Но Моника еще не закончила.

– Господи, почему вы проводите все время с «друзьями» из Instagram? – Она сердитым жестом взяла слово «друзья» в кавычки. – С пустыми знаменитостями из списка Б, а не с людьми, которые по-настоящему заботятся о вас? Вы понятия не имеете, что значит дружба.

Алиса с облегчением услышала, как открывается входная дверь, подумав, что новый посетитель поможет снять напряжение. И действительно, Моника остановилась на месте как вкопанная.

Отвернувшись от Джулиана, она уставилась на дверь, у которой стояла хорошо одетая седая женщина, показавшаяся ей странно знакомой.

– Здесь закрытое мероприятие, – сказала Моника. – Могу я вам чем-то помочь?

– Вероятно, вы Моника, – ответила женщина, сохраняя невозмутимость, несмотря на очевидное напряжение в комнате. – Я Мэри, жена Джулиана.

Мэри

Мэри только вечером представился случай посмотреть почту. На обед пришли Гас и Уильям, сыновья Энтони, со своими женами и детьми. На двоих у них было пятеро детей, которых она любила, как любила бы собственных внуков. Когда матери не видели, она совала им фунтовые монетки, шоколадные батончики и крекеры с сыром.

Она обожала свою нынешнюю роль старейшины рода. Со своего места во главе большого дубового стола она смотрела, как они уплетают ее стряпню. Энтони, ее партнер, сидел на другом конце стола. Но в ее семьдесят пять такие дни, как этот, казались ей довольно утомительными.

В почте в целом не было ничего волнующего. Последнее время так обычно и бывало. Сюрпризы пусть будут для молодых. Счет за электричество, каталог «Боден» и благодарственное письмо от дамы, которую она на прошлой неделе пригласила на обед. Но был там также тонкий пакет, надписанный вручную незнакомым ей почерком. На лицевой стороне было указано имя Мэри Джессоп, которым она не пользовалась уже пятнадцать лет. Едва покинув «Челси стьюдиос», Мэри вернула себе фамилию Сэндилэндс, словно опять стала девочкой, которой когда-то была.

Пятнадцать лет назад она не только оставила в прошлом свою замужнюю фамилию, она оставила все. Она оставила ему записку, в которой объясняла, что много лет мирилась с унижением и муками ревности к другим женщинам, но что наконец ее терпение иссякло. Она оставила также целую кучу инструкций – например, как включить стиральную машину, – написанных на клочках бумаги и рассованных по всему дому. Она долго заботилась о Джулиане и понимала, что ему будет трудно справляться без нее. Может быть, каждое ее послание будет напоминать ему о том, как много она для него сделала. Эта мысль ее успокоила, но потом она подумала, что, вероятно, он, едва убрав ее одежду из шкафов, переключит внимание на одну из натурщиц.

Интуиция подсказала ей, что перед тем, как распечатать пакет, нужно сесть, и она удобно устроилась в кухонном кресле, надела очки для чтения и осторожно вскрыла плотный конверт кухонными ножницами. Внутри лежала тетрадь в самоклеющейся обложке, на которой было написано: «Правдивая история». Как странно. Почему вдруг кто-то послал ей это? Мэри открыла тетрадь на первой странице.

Она сразу же узнала почерк и вспомнила первый раз, когда увидела его. Им были написаны слова: Дорогая Мэри, почту за честь, если Вы составите мне компанию на обеде в «Плюще» в субботу в девять часов вечера. Искренне Ваш, Джулиан Джессоп.

Тогда все в этой записке показалось ей чарующим и восхитительным. Ресторан «Плющ», о котором она так много слышала, но никогда там не бывала, обед в девять часов, а особенно – Джулиан Джессоп, художник. Она перевернула листок бумаги с запиской и увидела на обратной стороне набросок – несколько смелых карандашных линий, но ее лицо узнавалось безошибочно.

Почему она? Она совершенно не имела об этом понятия, но испытывала невероятную признательность. И она почти сорок лет была признательна, пока однажды не обнаружила, что ее признательность исчезла. И вскоре после этого она сама тоже исчезла.

Мэри начала читать.

Я ОДИНОК.

Джулиан? Солнце, вокруг которого все они вращались, удерживаемые силой притяжения. Каким образом Джулиан может быть одиноким? Незаметным?

Потом она прочитала следующие слова:

Мэри… умерла в относительно молодом возрасте, в шестьдесят.

Мерзавец! Он устранил ее. Как он посмел?!

Она понимала, что не стоит особо удивляться. У Джулиана всегда были довольно гибкие творческие взаимоотношения с правдой. Именно его способность переосмысливать события в соответствии с его потребностями позволяла ему так долго лгать Мэри. Все эти натурщицы, которых он только рисовал, ничего больше. Как она могла предположить такое? Она введена в заблуждение, она – ревнивый параноик. Но тем не менее вместе с пылинками в воздухе висел запах секса, смешанный с краской. С тех пор запах масляных красок всегда напоминал ей о предательстве.

На протяжении многих лет Мэри старалась не читать колонки светской хроники, не обращала внимания на то, как, стоило ей войти в комнату, стихали общие разговоры, а потом тема разговора быстро менялась. Она старалась не замечать сочувствующих взглядов одних женщин и злобных взглядов других.

Потом, вслед за большой неправдой Джулиана, быстро возникла простая правда:

Меня должны были любить больше всех… Я принимал Мэри как нечто само собой разумеющееся.

И она осознавала, что именно поэтому оставалась с ним так долго. Он заставлял ее чувствовать себя менее значительной, чем он, как будто он настолько лучше ее во всех отношениях, что она должна быть счастлива тем, что ей разрешили разделить с ним жизнь, греться в его лучах.

Равновесие нарушилось из-за довольно незначительного происшествия.

Мэри в своей форме акушерки пришла домой рано после ожидаемых родов, оказавшихся подготовительными схватками. Джулиан лежал, распростершись на диване с сигаретой «Голуаз» в руке, в толстовке художника на голое тело. Последняя из его натурщиц, Делфин, совершенно обнаженная, если не считать туфель на шпильке, стояла у камина, довольно скверно играя на альте Мэри.

Другие женщины уже много лет играли с ее мужем, но ни одна не играла на ее альте. Мэри вышвырнула Делфин, проигнорировав протесты Джулиана с упоминанием «искусства и музы» и ее «чрезмерного воображения, ведь это всего-навсего чертов альт».

Годами Мэри тешила себя мыслью о том, что Джулиан в конце концов вырастет из всего этого распутства и однажды обнаружит, что у него нет ни желания, ни энергии и что он утратил свой шарм. Но единственное, что менялось, – это разница в возрасте между ней и девицами Джулиана. Последняя, по оценке Мэри, была на тридцать лет моложе ее. На следующий день, когда он писал графиню Денби из Уорикшира, Мэри оставила ему свои хозяйственные записки и ушла.

Она никогда не оглядывалась назад.

Год спустя она познакомилась с Энтони. Он ее обожал. И обожает до сих пор. Он постоянно говорил ей, как счастлив, что нашел ее. Он заставил ее чувствовать себя особенной, любимой и спокойной. Он никогда не заставлял ее чувствовать себя благодарной, но она каждый божий день ощущала себя таковой.

Она пыталась связаться с Джулианом по поводу развода и несколько раз писала ему, но не получала ответа, поэтому в конечном счете отказалась от этих попыток. Чтобы чувствовать себя уверенно с Энтони, ей не нужна была официальная бумага, к тому же первый брак оказался для нее не слишком-то удачным.

Иногда она думала: а жив ли Джулиан? Она так долго ничего о нем не слышала. Но гордость мешала ей посмотреть в Интернете или поискать кого-нибудь, кто может знать, где он и что с ним. В любом случае, если бы он умер, ей сообщили бы как ближайшей родственнице, так ведь?

Она быстро прочла истории из тетради, следующие за историей Джулиана, не в состоянии нормально сосредоточиться, пытаясь – безуспешно – не выносить поверхностных суждений.

Моника – постарайся чаще расслабляться.

Хазард – ты храбрец, продолжай бороться со своими демонами.

Райли – милое дитя, надеюсь, ты найдешь свою девушку.

Алиса – ты понятия не имеешь, какое это счастье – иметь ребенка.

Оставалась только одна история. Короткая. Вероятно, ее написал человек, отправивший ей эту тетрадь. Почерк был беззастенчиво крупный, с множеством закорючек, и в букве «о» слова «любовь» был пририсован смайлик.

Дорогая Мэри!

Меня зовут Лиззи Грин. Вот правда обо мне: я ужасно любопытная. Некоторые могут сказать – пронырливая. Я люблю людей – их причуды, их достоинства, их тайны. Вот так я нашла Вас. Вы вовсе не умерли, а живете в Льюисе.

Вот еще что Вы должны обо мне знать: я ненавижу обман. Пока человек честен в отношении меня или себя самого, я буду изо всех сил защищать его. А Джулиан, как Вы знаете, не был честным.

Если и существует одна вещь, которой должна достичь «Правдивая история», так это сделать его создателя более правдивым.

Вот почему я и послала Вам эту тетрадь и почему сообщаю Вам, что Джулиан проводит арт-класс в кафе «У Моники» каждый понедельник в семь часов вечера.

С любовью,

Лиззи

Джулиан

Как можно было при виде ее прийти в ужас и одновременно страшно обрадоваться ее появлению? В нем кипели противоречивые эмоции, как два цвета в лавовой лампе. Она изменилась – конечно изменилась, – ведь прошло пятнадцать лет. Ее лицо увяло – немного. Но она осталась прямой, высокой и сильной, как серебристая березка, и вся светилась.

Неужели она всегда была такой, и он просто не замечал, или она стала такой, после того как ушла от него? И потом пришло тревожное понимание: наверное, это он уничтожил его – это внутреннее свечение. Именно оно всегда притягивало его к Мэри, но он потушил этот свет.

Он вспомнил, как в первый раз увидел ее в кафетерии больницы Святого Стефана. Потеряв ключи от дома, он влезал в коттедж по стене и сломал палец на ноге. Он услышал, как одна из акушерок позвала ее по имени – Мэри. Он не мог оторвать от нее глаз и нарисовал ее портрет на страничке блокнота для зарисовок, который всегда носил с собой, написал на обратной стороне приглашение на обед, вырвал листок и, ковыляя мимо, положил на ее поднос.

– Здравствуй, Мэри, – произнес он теперь, – я скучал по тебе.

Четыре слова, не дающие ни малейшего представления о пятнадцати годах сожалений и одиночества.

– Ты меня убил, – откликнулась она.

– Твой уход убил меня, – схватившись за ближайший стул для опоры, возразил он.

– Зачем вы лгали, Джулиан? – спросила Моника.

На этот раз очень деликатно. Мэри опередила его с ответом:

– Он лишь хотел, чтобы его любили. Все, чего он хотел, – это чтобы люди его любили. Понимаете… – Она замолчала, подыскивая нужные слова; в кафе слышался лишь приглушенный шум машин, катящихся по Фулхэм-роуд. – Если бы правда состояла не в том, каким он хотел себя видеть, он изменил бы ее. Это как добавить немного цвета к картине, чтобы скрыть несовершенства. Разве я не права, Джулиан?

– Да, хотя и не совсем, Мэри, – сказал он, потом замолчал, ловя ртом воздухом, как рыба, выброшенная на берег.

– Продолжайте, Джулиан, – потребовала Моника.

– Пожалуй, мне было легче поверить, что ты умерла, чем постоянно напоминать себе, что я оттолкнул тебя. Все эти женщины, вся эта ложь. Прости меня, прости меня, пожалуйста.

– Знаешь, дело не только в женщинах, Джулиан. Я к этому привыкла. А в том, что ты заставлял меня чувствовать себя такой ничтожной. У тебя такая энергия. Ты как солнце. Когда тебя кто-то интересует, ты обращаешь свои лучи на этого человека, и он купается в твоем тепле. Но потом ты поворачиваешься к кому-то другому, оставляя в тени того человека, и он тратит всю свою энергию на оживление воспоминаний о тех лучах.

Джулиан не решался взглянуть на Монику, своего нового друга, которого он подвел, как подводил в своей жизни многих людей.

– Я не хотел обидеть тебя, Мэри. Я любил тебя. И до сих пор люблю. Когда ты ушла, мой мир рухнул.

– Вот почему я здесь. Я прочла твою историю в этой тетради. – (Он впервые заметил, что она держит в руке «Правдивую историю». Как она к ней попала?) – Я тогда думала, что ты едва заметишь мое отсутствие, что мое место займет одна из тех девиц. Я понятия не имела, что для тебя это будет настолько тяжело. Я злилась на тебя, но совсем не хотела, чтобы ты страдал. – Она подошла к нему, положила тетрадь на стол и взяла обе его руки в свои. – Садись, старый дурачок, – сказала она.

И оба они сели за стол. Моника принесла им бутылку «Бейлиса» и рюмки.

– Знаешь, я больше не пью его, – сказала Мэри. – Слишком много воспоминаний. К тому же он гадкий на вкус. Не найдется ли у тебя красного вина, дорогой?

– Не беспокойся, Моника, я постараюсь обменять бутылки «Бейлиса», – вмешался Райли, словно это имело значение.

– Джулиан, мы сейчас уйдем, чтобы оставить вас одних, – сказал Хазард.

Джулиан кивнул и рассеянно махнул рукой другим студентам, когда Хазард стал выпроваживать их. Остались только Моника и Райли, чтобы прибраться после вечеринки.

– Ты счастлива, Мэри? – спросил он, чувствуя, что действительно хочет этого.

– Очень, – ответила она. – Уйдя от тебя, я научилась быть солнцем для себя самой. Я встретила чудесного мужчину, вдовца Энтони. Мы живем в Суссексе.

Хорошо. Он, конечно, хотел, чтобы она была счастлива, но не очень.

– И у тебя тоже счастливый вид, – сказала она, – со всеми этими новыми друзьями. Просто не забывай хорошо с ними обращаться, и пусть тебя снова не уводит в сторону всякая чепуха.

К ним подошла Моника с бутылкой красного вина и двумя бокалами.

– Может быть, мне уже слишком поздно меняться, – чувствуя некоторую жалость к себе, произнес Джулиан.

– Никогда не бывает слишком поздно, Джулиан, – ответила Моника. – В конце концов, вам всего лишь семьдесят девять. У вас куча времени, чтобы хоть что-нибудь исправить.

– Семьдесят девять? – переспросила Мэри. – Моника, ему восемьдесят четыре!

Моника

«Правдивая история» была основана на лжи. Дружба Моники с Джулианом, в последнее время занимавшая большое место в ее жизни, была не тем, чем казалась. Какую еще ложь насочинял Джулиан? А она потратила не один час на подготовку вечера памяти кого-то, кто вовсе не умер.

Джулиан и Мэри ушли из кафе около полуночи.

Прощаясь, Мэри обняла Монику.

– Спасибо тебе за то, что заботишься о моем Джулиане, – прошептала она Монике на ухо.

Ее дыхание было как воспоминание о летнем ветерке. Она стиснула руку Моники мягкой слабой рукой пожилой женщины. Потом за Мэри и Джулианом закрылась дверь, и колокольчик возвестил об их уходе нестройным звоном. И вместе с ними ушло полвека любви, страсти, гнева и печали, оставив за собой разреженный воздух.

Моника ужасно ругала себя за свои предположения, что Мэри скучная, что она «тряпка», что совсем не такая интересная, как ее муж. Мэри, с которой она познакомилась в тот вечер, была чудесной. Эта женщина излучала тепло, но под ее мягкостью скрывалась внутренняя сила, сила, позволившая ей отбросить почти сорок лет брака и начать все сначала.

Райли поднялся вместе с Моникой к ней в квартиру.

– Блин! Какой вечер. Было немного напряжно, правда? – сказал он, и Монику разозлило то, как небрежно он отозвался об этом вечере с его сильными эмоциями. – Кто, по-твоему, прислал Мэри эту тетрадь?

– Должно быть, Лиззи, – ответила Моника. – Она нашла в детсаду тетрадь, выпавшую из Алисиной сумки. И после этого стала помогать ей с Банти.

– Ты не считаешь, что с ее стороны было немного подло вот так подставить Джулиана? – спросил Райли.

– На самом деле я считаю, что она оказала ему услугу, заставив признаться в своей лжи. Он стал немного другим, когда уходил с этой встречи, правда? Меньше хвастовства и показухи, больше реальной жизни. По-моему, с этого момента он станет более симпатичным и счастливым человеком. И наверное, они с Мэри могут быть друзьями.

– Надеюсь. Хотя он мне всегда нравился такой, какой есть. У тебя найдется что-нибудь пожевать? Умираю от голода.

Моника открыла кухонный шкаф, поражающий своей пустотой.

– У меня есть немного кулинарного шоколада, если хочешь, – сказала она, отломив кусочек, положила его себе в рот и почувствовала, как эта сладость возвращает ей энергию.

Теперь, когда напряжение спало, она поняла, как голодна и измучена.

– Моника, перестань! – подал голос Райли. – Его есть нельзя. Он ядовитый.

– О чем ты говоришь, черт возьми?! – с набитым ртом спросила Моника.

– Кулинарный шоколад. Он ядовитый, пока его не приготовят.

– Райли, тебе об этом говорила мама, когда ты был маленький?

– Да! – ответил он, а Моника ждала, пока до него дойдет. – Она лгала мне, да? Чтобы я не таскал шоколад?

– Вот одна из тех вещей, которые мне так в тебе нравятся. Ты всегда полагаешь, что люди хорошие и говорят правду, потому что ты сам такой. Ты привык думать, что все будет хорошо, и поэтому так оно обычно и бывает. Кстати, мама говорила тебе, что, когда в фургоне с мороженым играет музыка, это означает, что мороженое закончилось?

– Да, действительно говорила, – ответил он. – Но знаешь, у меня есть и темные стороны. Все считают меня чертовски милым, но у меня не меньше плохих мыслей, чем у любого другого. Честно.

– О нет, Райли, нет! – Моника села рядом с ним на диван. – В тебе есть много такого, что мне нравится, – сказала она, протягивая ему несколько кусочков шоколада, – но я не люблю тебя.

Моника вспомнила слова Мэри о том, что она научилась быть для себя солнцем. Моника вспомнила разговор с Алисой в поезде. В одиночестве есть свои преимущества. Ей не нужен никто, вокруг кого надо бегать. Ребенок ей тоже не нужен. Ребенок не делает счастливой на всю жизнь. Она знала, что скажет ему.

– Я не могу поехать с тобой в путешествие, Райли. Прости. Мне надо быть здесь, с моими друзьями и кафе.

– Я типа ожидал, что ты это скажешь, – произнес Райли с расстроенным видом, что было совершенно на него не похоже, и положил шоколад на кофейный столик как ненужный утешительный приз. – Я понимаю, Моника. В любом случае поначалу я планировал ехать один. Со мной все будет в порядке. – (И она знала, что это так, с Райли всегда все будет в порядке.) – А если ты решишь, что совершила ужасную ошибку, то всегда сможешь приехать и разыскать меня в Перте.

– Пока ты не уехал, мы ведь можем остаться друзьями, да? – спросила она, думая, не совершает ли ужасную ошибку.

Ведь именно этого она давно хотела, а вот теперь просто отмахнулась от него.

– Конечно, – ответил он, вставая и идя к двери.

Она поцеловала его. Этот поцелуй говорил гораздо больше, чем просто «прощай». Он говорил: «Прости, и спасибо тебе, и я почти тебя люблю». Но не совсем.

А она не хотела жить «не совсем».

Райли ушел, унося с собой все ее мечты. Они двое стоят на мосту Вздохов в Венеции, плавают в уединенной бухточке на изумительном греческом острове, целуются в берлинском баре, слушая джаз-банд. Райли учит их детей серфингу. Моника привозит их в Фулхэм, чтобы показать кафе, где все это началось.

Моника уселась на диван, чувствуя ужасную усталость. Она взглянула на стоящую на каминной полке фотографию своей смеющейся мамы. Моника вспомнила, когда сделала этот снимок, – на семейном празднике в Корнуолле, за несколько недель до оглашения диагноза.

Я знаю, мне не нужен мужчина, мама. Я знаю, мне не стоит идти на компромисс. Я сама могу о себе позаботиться, конечно могу.

Но иногда так не хочется этого делать.

Хазард

Прошла неделя со времени неудачного свидания с Бланш и осознания по поводу Моники.

Хазард накинулся на работу, беря на себя все самые трудоемкие садовые дела и пытаясь таким образом отвлечься. Он перестал пользоваться кафе как офисом, и его удивило то, насколько ему стало не хватать этого, а также игр в нарды с Моникой.

Забавно было, что, потратив не одну неделю на сватовство Моники, Хазард теперь прочил ей в партнеры только себя самого.

Но он все испортил.

Его воспоминания о свадьбе были в лучшем случае отрывочными, но один эпизод с поразительной ясностью вновь и вновь прокручивался у него в голове: «Блин, Моника, не будь ты такой занудой. Ты мне не мать, не жена и даже не подружка, и на том спасибо. А не пошла бы ты…» Или что-то в том же духе.

На следующий день она обошлась с ним очень мило и потом была вполне дружелюбна. Похоже, она не держит на него зла, но теперь, когда она увидела его с такой стороны, ни за что не согласится с ним встречаться.

Так или иначе, она едет в путешествие с Райли. Добрый старый Райли, полная противоположность ему – надежный, честный, простой, добрый и щедрый.

Если Моника ему действительно дорога, Хазард должен порадоваться за них. Очевидно, из них двоих следует выбрать именно Райли. А вот Хазард не такой милый, и в этом состоит часть проблемы. Он ущербный и эгоистичный. И ему действительно очень нужна Моника.

Все в Райли раздражало Хазарда – начиная с дурацкого австралийского акцента и кончая его манерой свистеть во время работы. Выбрось это из головы, Хазард. Он ни в чем не виноват. Райли не сделал тебе ничего плохого.

– Ну и какое место вы с Моникой посетите первым? – спросил Хазард, подхватывая беззаботный свист Райли, хотя и понимал, что этот разговор будет для него неприятным.