Остров Хислоп Виктория
Листовки все сыпались и сыпались с неба, и вскоре на берегу уже лежал сплошной белый ковер. Волны слизывали его, смешивая с белой пеной.
Какое-то время дети стояли молча.
– Надо отнести это в деревню, – сказал кто-то, подняв несколько листовок. – Мы должны предупредить родителей.
Дети пошли дальше. В руках они несли листки с предупреждением, а их сердца сжимал страх.
Такие же листовки были сброшены и на другие окрестные деревни, но эффект, который они произвели, был совсем не таким, как ожидали немцы.
– Ты сошел с ума, – заявила Анна после того, как отец, просмотрев, отбросил листовку. – Как можно быть таким легкомысленным? Эти партизаны ставят нас всех под удар – только потому, что им хочется приключений!
В углу комнаты затаила дыхание Мария: она чувствовала, что вот-вот грянет гром. Гиоргис сделал глубокий вдох, изо всех сил стараясь сдержаться и не излить гнев на голову дерзкой дочери.
– Скажи, Анна, ты и впрямь думаешь, что они делают это ради себя? Замерзают в пещерах, питаются травой, подобно диким животным… Ты это всерьез?!
Анна опустила голову. Она обожала провоцировать скандалы, но видеть отца в таком гневе ей доводилось нечасто.
– Ты не слышала, что они рассказывают, – уже чуточку спокойнее продолжал Гиоргис. – Ты не видела, как они, пошатываясь, заходят посреди ночи в бар, еле живые от голода, худые как смерть и в изношенной до дыр обуви! Они делают это ради тебя, Анна, а также ради меня и Марии!
– И ради нашей мамы, – тихо произнесла Мария из угла.
Все, что сказал Гиоргис, было правдой. Зимой, когда горы были усыпаны снегом, а в ветках скрюченных падубов завывал ветер, партизаны замерзали до полусмерти: они прятались в лабиринте пещер высоко в горах, из-за недостатка воды вынужденные ловить ртом капли со сталактитов и едва живые от усталости и голода. Летом же, когда остров принимал на себя всю мощь южного солнца, выжигающего растительность и иссушающего ручьи, на смену холоду приходила непобедимая жажда.
Листовки, подобные тем, что подобрали дети, лишь укрепляли критян в решимости бороться с врагом. О том, чтобы покориться, не могло быть и речи – пусть даже сопротивление было связано с огромным риском для жизни. Немцы стали появляться в Плаке все чаще, обыскивая дома в поисках партизан, оружия и радиостанций. Солдаты регулярно допрашивали Вангелиса Лидаки, поскольку он был едва ли не единственным мужчиной в деревне, которого они встречали: все остальные взрослые мужчины и парни были либо в море, либо на окружающих деревню холмах. Ночью немцы не появлялись, и это обстоятельство местные жители быстро научились ценить: оккупанты просто боялись после наступления темноты появляться в глухих местах, где каждый камень и каждый куст могли таить смерть.
Однажды в сентябре, когда Гиоргис и Павлос, как обычно, сидели за столиком в углу, в бар вошли три незнакомца. Мужчины коротко взглянули на них и вернулись к неспешной беседе. До оккупации острова и начала партизанского движения в деревне редко появлялись чужаки, но в последнее время это стало обычным делом. Один из незнакомцев подошел прямо к столику.
– Отец! – воскликнул он.
Рот Павлоса от изумления приоткрылся. Это действительно был Антонис, но узнать его было почти невозможно, настолько сильно сказались на внешности парня несколько месяцев лишений и войны. Одежда мешком висела на его исхудалом теле.
Когда в бар вошли Савина, Фотини и Ангелос, которых позвал сын Лидаки, лицо Павлоса было еще мокрым от слез. Встреча прошла именно так, как должно проходить воссоединение любящих людей, которые до этого не расставались даже на несколько дней. Радость от встречи с сыном и братом была перемешана с болью: из-за голода и других тягот Антонис выглядел на целое десятилетие старше, чем тот мальчик, с которым они попрощались год назад.
Антониса сопровождали два англичанина, однако ничто во внешности не выдавало их национальности. Загоревшие до черноты и обросшие бородой, которая ничем не отличалась от растительности на лицах местных мужчин, они уже знали греческий достаточно хорошо, чтобы свободно поддерживать беседу. Англичане рассказали, что им даже удавалось, встретившись с вражескими солдатами, убедить их, что они обычные критские чабаны. За прошедший год они исходили остров вдоль и поперек – одной из главных их задач было отслеживать перемещение итальянских частей. Штаб итальянцев располагался в Неаполи, крупнейшем городе префектуры Ласитхи, а их войска, казалось, только и делали, что ели, пили и веселились, – как правило, в обществе местных шлюх. Однако в западной части города стояли и другие отряды, и отслеживать их маневры было сложнее.
Привыкшие к отсутствию пищи желудки троих мужчин с трудом приняли рагу из баранины, а их головы кружились от цикуды. Они до глубокой ночи рассказывали о своих похождениях.
– Ваш сын стал отличным поваром, – сказал Савине один из англичан. – Никто лучше его не умеет готовить хлеб из желудей.
– А также рагу из улиток и чабреца! – вторил ему другой.
– Неудивительно, что вы так исхудали, – ответила Савина. – До войны Антонис не умел даже жарить картошку.
– Антонис, расскажи о том случае, когда мы убедили фрицев, что мы братья, – предложил англичанин.
Вечер продолжался, и вскоре тревога и страх были окончательно вытеснены всеобщим весельем. Откуда-то появились лиры, и началось пение. Англичане изо всех сил пытались запомнить слова мантинад, рассказывающих о любви и смерти, борьбе и свободе, и даже, расчувствовавшись, нестройно подпевали грекам, плечом к плечу с которыми они сражались с врагом.
Антонис заночевал в своем доме, а английских солдат приютили односельчане, готовые взять на себя этот риск. Это была первая ночь за год, которую кто-либо из них провел не на жесткой критской земле, а в мягкой постели. Но поскольку им надо было уйти еще до рассвета, радость от ночевки на соломенном тюфяке была для мужчин недолгой: проснувшись, они натянули сапоги, повязали черные тюрбаны и двинулись в сторону гор. В этих бородатых парнях и впрямь ничто не выдавало англичан: их нельзя было отличить от местных жителей, и оставалось только надеяться, что среди критян не найдется предателей, готовых за вознаграждение выдать их немцам.
На Крит пришел голод, и случаи, когда в обмен на «немецкие драхмы» выдавалось местонахождение партизан, стали не такой уж редкостью. Голод способен сломить волю даже самых честных людей, и иногда подобное предательство становилось причиной таких ужасов, как массовые казни и уничтожение целых деревень. Немощных и больных сжигали вместе с их жилищами, а у мужчин отбирали оружие и расстреливали. Опасность предательства многократно возросла, поэтому Антонис и его соратники старались как можно реже бывать в родных местах – ведь приход подвергал опасности прежде всего их близких.
Единственным местом на Крите, до которого немцы не добирались, оставалась Спиналонга. Так проказа защитила островитян от другой, еще худшей болезни – оккупации. Да, лепра убивала людей и разрушала семьи, но немцы умели делать и то, и другое намного лучше.
Вскоре после того как Крит был захвачен немцами, приезды Николаоса Кирициса в Плаку прекратились: оккупационные власти с большим подозрением отнеслись к его регулярным путешествиям между Ираклионом и Спиналонгой. По этой причине, а также из необходимости ухаживать за ранеными и больными, Кирицис вынужден был на время отказаться от своих исследований. Одним из последствий бездумной высадки десанта стало то, что всех местных медиков обязали едва ли не сутками напролет помогать раненым и больным немцам, перевязывая раны, накладывая гипс и леча дизентерию, туберкулез и малярию, под власть которых подпали полевые госпитали. Возвращаясь домой поздно ночью, Кирицис настолько уставал, что даже не вспоминал о больных проказой, помощь которым лишь недавно была основной целью его жизни.
Отсутствие доктора Кирициса было, пожалуй, наихудшим побочным эффектом войны для обитателей Спиналонги. Пока он еженедельно приезжал на остров, в сердцах многих колонистов жила надежда на лучшее будущее, но теперь для них вновь существовало лишь грустное настоящее.
Поездки Гиоргиса на остров стали регулярнее, чем раньше. Он видел, что несмотря на стремительно выросшие цены афиняне по-прежнему могут позволить себе все те предметы роскоши, которые он поставлял им до войны.
– Дело в том, – сказал он как-то вечером односельчанам, чинившим сети на берегу, – что я показал бы себя глупцом, если бы задавал слишком много вопросов. У них есть деньги, так кто я такой, чтобы судить их за то, что они покупают все по ценам черного рынка?
– Но ведь многие из наших живут впроголодь! – воскликнул один из рыбаков.
Основной темой разговоров в баре в последнее время стала зависть к афинянам.
– Ну почему они питаются лучше нас? – вопрошал Павлос. – И как они могут позволить себе покупать шоколад и хорошие сигареты?
– У них есть на это деньги, вот и все, – отвечал Гиоргис. – Зато у них нет свободы.
– Свобода! – фыркнул Лидаки. – Ты называешь это свободой? Наша страна захвачена проклятыми немцами, наших парней пытают, а стариков сжигают заживо вместе с их жилищами? Они более свободны, чем мы! – воскликнул он, ткнув указательным пальцем в Спиналонгу.
Зная, что спорить смысла нет, Гиоргис промолчал. Даже односельчане, хорошо знавшие Элени, иногда забывали, что она тоже живет на острове. Иногда они нехотя извинялись перед Гиоргисом за бестактные замечания, но всей правды они не ведали: как на самом деле обстоят дела на Спиналонге, знали только Гиоргис и доктор Лапакис. Хотя Гиоргис ни разу не был в поселке и видел лишь стены крепости и вход в темный туннель, Элени много рассказывала ему о жизни колонии.
В последнее посещение Спиналонги Гиоргис обратил внимание на то, что состояние жены вновь ухудшилось. Сначала у нее появились неприглядного вида шишки на груди и спине, а главное – на лице, и хотя Гиоргис говорил себе, что их причиной могут быть переживания, в глубине души он знал грустную правду. Элени рассказала, что что-то постоянно сжимает ей горло, и пообещала поговорить на этот счет с доктором Лапакисом. Женщина изо всех сил старалась при муже держаться бодро – не хотела огорчать его и дочерей.
Гиоргис знал, что болезнь постепенно берет над Элени верх и что она, как и большинство колонистов независимо от их финансового положения, все больше теряет надежду.
Мужчины, с которыми Гиоргис чинил сети и сидел в баре, коротая время за игрой в нарды или карты, были его приятелями с самого детства. Если бы он не бывал так часто на Спиналонге, то, вероятно, придерживался бы таких же ограниченных и нетерпимых, как у них, взглядов на жизнь островитян. Но эти поездки наделили его пониманием, недоступным односельчанам. Гиоргис старался сдерживаться, не желая бесцельно укорять их за невежество, но и одобрять их взгляды не мог.
Как и прежде, он регулярно доставлял на остров пакеты и коробки. И какое ему дело, что содержимое этих пакетов было приобретено на черном рынке? Он был уверен, что обладай его односельчане деньгами этих афинян, они тоже покупали бы себе все лучшее. Он и сам был бы не прочь приобретать для дочерей дорогие вещи и качественные продукты, которые даже на Спиналонге могли позволить себе очень немногие. Сам он, досыта накормив Анну с Марией, отвозил оставшуюся часть своего улова на Спиналонгу – самых больших из выловленных им лещей или окуней обычно съедали колонисты. Эти люди были больны, и общество изолировало их, но преступниками они не были – а жители Плаки, очевидно, об этом постоянно забывали.
Немцы боялись Спиналонгу с ее сотнями прокаженных обитателей, а потому не препятствовали поставке товаров на остров: они не хотели, чтобы кто-то из колонистов покинул остров и приехал искать пропитания на Крит. Но один из островитян все же воспользовался возможностью сбежать. Это произошло в конце лета сорок третьего года, когда выход Италии из войны вынудил немцев увеличить свое военное присутствие в провинции Ласитхи.
Тем вечером Фотини, Анна, Мария и еще пять или шесть детей, как обычно, играли на берегу моря. Они уже успели привыкнуть к присутствию немецких солдат, и то, что один из них прохаживался взад-вперед вдоль побережья, не вызывало у них ни малейшего интереса.
– Давайте пускать по воде камушки, – предложил один из мальчишек.
– Да, у кого первого подпрыгнет двадцать раз! – ответил второй.
Берег был усеян мелкой плоской галькой, и вскоре камушки уже летели в воду, отскакивая от спокойной поверхности моря, но двадцать отскоков пока что не удавалось сделать никому.
Внезапно один из мальчиков закричал:
– Стойте! Стойте! Там кто-то есть!
Он не ошибся – пролив пересекал вплавь какой-то человек. Немецкий солдат тоже его заметил и теперь, сложив руки на груди, с гримасой отвращения наблюдал за его приближением. Предвидя, что может произойти дальше, дети закричали пловцу:
– Поворачивай обратно! Возвращайся!
– Что он делает? – воскликнула Мария. – Неужели он не понимает, что его застрелят?
Продвижение пловца было медленным, но поворачивать он явно не собирался. Либо он не видел солдата, либо был готов пойти на смертельный риск, лишь бы вырваться из колонии. Дети продолжали кричать во весь голос, но когда немец поднял винтовку, чтобы выстрелить в колониста, испуганно замолчали. Солдат дождался, пока пловец приблизился к берегу метров на пятьдесят, тщательно прицелился и нажал на курок. Попасть в цель было несложно – по существу, это было хладнокровное убийство. Война шла уже несколько лет, и дети не раз слышали рассказы о кровопролитиях и казнях, но ничего этого еще не видели. В реальности все оказалось намного страшнее, чем в пересказе других людей. Прогремел выстрел, через несколько секунд эхом отразившийся от критских гор, и по безмятежной поверхности моря начало расплываться малиновое пятно.
Анна, самая старшая из детей, закричала на солдата:
– Ах ты свинья! Немецкий ублюдок!
Кто-то из младших детей расплакался от страха и потрясения – это были слезы расставания с детством. Из домов начали выскакивать люди, и сразу увидели рыдающих, сбившихся в кучку детей. Ходили слухи, что в последнее время немцы взяли на вооружение новую тактику: получив известие, что на деревню готовится нападение партизан, они брали в заложники местных девочек. Зная, что немцы вполне способны причинить детям зло, сельчане сначала решили, что солдат, стоявший напротив них спиной к берегу, совершил что-то ужасное, и уже были готовы голыми руками разорвать его на куски. Но тут немец невозмутимо повернулся к морю и указал на остров. Тело уже исчезло под водой, но красное пятно, похожее на разлитое масло, по-прежнему держалось на поверхности.
Анна, всегда соображавшая быстрее других, отошла от остальных детей и крикнула встревоженным взрослым:
– Это был прокаженный!
Разом все поняв, сельчане отвернулись от немецкого солдата. Волнение улеглось на глазах: такое событие, как смерть прокаженного, жителей Плаки не касалось. В конце концов, остров был полон точно такими же. Убедившись, что дети целы и невредимы, крестьяне стали расходиться. Солдат ушел, а вскоре исчезло и пятно на поверхности моря – от беглеца не осталось и следа.
Но на Гиоргиса это событие подействовало совсем иначе. Его отношение к обитателям Спиналонги могло быть каким угодно, но только не равнодушным. В тот же вечер, после того как он привел свою потрепанную волнами лодку к берегам острова, Элени рассказала ему, что больным, хладнокровное убийство которого наблюдали жители Плаки, был молодой человек по имени Микос. Выяснилось, что после наступления темноты он частенько переплывал пролив, чтобы навестить жену и ребенка. Говорили, что в день его смерти ребенку исполнилось три года и он решил хоть раз увидеть сына при свете дня.
Дети на берегу были не единственными зрителями разыгравшейся трагедии: за Микосом наблюдала толпа, собравшаяся на пристани Спиналонги. На острове не существовало правил или законов, которые могли бы удержать колонистов от подобных необдуманных поступков. Кроме того, жены, мужья или любимые, способные остановить человека, были у немногих островитян. Микос напоминал колонистам умирающего с голоду: все его мысли и поступки определялись безудержным желанием видеться с женой и сыном, особенно с сыном. В мальчике он видел себя времен детства, еще не изуродованного болезнью. Но вышло так, что за свое желание ему пришлось заплатить жизнью.
В ту ночь Спиналонга погрузилась в траур по Микосу. В церкви возносились молитвы за упокой его души, которые перешли в нечто вроде отпевания, – хотя тела, разумеется, не нашли. На острове никогда не обходили вниманием чью-либо смерть: к смерти здесь относились с почтением, какого не было в других уголках Крита.
Еще долго после этого случая Фотини, Анна, Мария и другие дети, которые были на берегу вместе с ними, жили под впечатлением случившегося. В одно мгновенье, короткое, как прыжок камушка по воде, беззаботный мир их детства сменился другим, намного более мрачным.
Глава девятая
Несмотря на то что жизнь мужчины, застреленного в считанных метрах от берега, ничего не значила для большинства жителей Плаки, ненависть, которую они испытывали к немцам, после этого случая усилилась. Эта трагедия вновь открыла им глаза на жестокие реалии войны и заставила осознать, что деревня так же беззащитна перед ее ужасами, как любой другой уголок охваченной пожаром Европы. При этом сельчане отреагировали на событие по-разному. Для большинства из них единственной силой, способной восстановить мир на земле, был Бог, и окрестные церкви заполнились людьми, молящимися о прекращении войны. Некоторые старики, например бабушка Фотини, теперь проводили в обществе священника столько времени, что от них постоянно исходил запах ладана.
– Бабушка пахнет, как церковная свечка! – повторяла Фотини, пританцовывая вокруг старушки, которая в ответ лишь снисходительно улыбалась единственной внучке. И пусть Бог, похоже, ничего не делал, чтобы помочь грекам победить в войне, пожилая женщина все равно была твердо убеждена, что он на их стороне, а когда до нее доходили рассказы о разрушении и осквернении церквей, то это лишь укрепляло ее веру.
Панегирии, то есть дни святых, отмечались с прежним размахом. Священники даже чаще, чем раньше, снимали иконы со стен и устраивали крестные ходы, сопровождавшиеся какофонией звуков труб и барабанов местного духового оркестра. Возможно, этим праздникам не хватало изобилия пищи и фейерверков, но после того как святыни возвращались в церкви, люди, как и раньше, пускались в неистовые пляски и пели с ничуть не меньшим, если не с большим, чем в довоенные времена, пылом. Гнев и недовольство продолжающейся оккупацией смывались потоками лучшего вина, но после того как наступал рассвет, принося с собой отрезвление, люди видели, что в мире ничего не изменилось. Те, вера кого не была крепка как гранит, все чаще стали задаваться вопросом, почему Бог не отвечает на их молитвы.
Заметно было, как удивляют немцев эти странные религиозные празднества, но у них хватало ума не запрещать их. Впрочем, испортить людям праздник оккупанты были готовы всегда: это были то допросы священника прямо перед началом церемонии, то обыски домов в самый разгар танцев.
В церкви Спиналонги каждый день горели свечи за страждущих на Крите и во всем мире. Островитяне хорошо понимали, что их сограждане живут в постоянном страхе перед немецкими репрессиями, и молились за скорейшее окончание войны.
Доктор Лапакис, веривший в силу медицины намного больше, чем в божественное вмешательство, тоже начал постепенно утрачивать веру. Он понимал, что из-за войны исследования и тестирование лекарств были практически заброшены. Доктор не раз писал Кирицису в Ираклион, но поскольку обычно на эти письма не было ответа, то пришел к выводу, что его коллега занимается более неотложными делами, и настроился ждать конца войны. Постепенно Лапакис довел еженедельное количество посещений Спиналонги до шести: некоторым из больных требовался постоянный медицинский уход, и Афина Манакис уже сама не справлялась. К числу таких пациентов относилась и Элени Петракис.
Гиоргис навсегда запомнил день, когда, приехав на остров, увидел вместо стройной фигуры жены плотную фигуру ее подруги Элпиды. Сердце его бешено забилось. «Что с Элени?» – без слов кричало оно. Это был первый случай, когда жена не вышла его встречать.
Элпида заговорила первой.
– Гиоргис, не волнуйтесь, – произнесла она, стараясь держаться уверенно. – С Элени все хорошо.
– Тогда где она?
В голосе Гиоргиса прозвучал охвативший его страх.
– Доктор Лапакис на несколько дней положил ее в больницу. Он сказал, что надо внимательно понаблюдать за ее горлом, пока состояние не улучшится.
– А оно улучшится? – спросил Гиоргис.
– Я на это надеюсь, – ответила Элпида. – Я уверена, врачи делают все, что в их силах.
На самом деле никакой уверенности у женщины не было и близко: она знала об истинном состоянии Элени ничуть не больше, чем сам Гиоргис.
Оставив на берегу все, что привез, Гиоргис поплыл обратно в Плаку. Была суббота, и Мария сразу обратила внимание, что отец вернулся намного раньше, чем обычно.
– Ты так быстро, – заметила она. – Как мама? Ты привез письмо?
– Нет, сегодня письма нет, – ответил Гиоргис. – На этой неделе мама была очень занята и не нашла времени написать.
Это было правдой, но чтобы Мария не начала расспрашивать его, Гиоргис повернулся и вышел из дому.
– Я вернусь часа в четыре, – сказал он. – Мне надо починить сети.
Девочка сразу почуяла, что произошло что-то неприятное, и это чувство не отпускало ее весь день.
Следующие несколько месяцев Элени провела в больнице: она была слишком слаба, чтобы преодолеть путь до пристани и встретить Гиоргиса. Каждый день, привозя на остров доктора Лапакиса, Гиоргис понапрасну искал глазами жену: ее не было ни под сосной, где она обычно стояла, ни в туннеле. Возвращаясь обратно, Лапакис рассказывал ему о состоянии Элени. В первое время он сообщал лишь полуправду – что-нибудь наподобие «Ее организм все еще борется с болезнью» или «Мне кажется, сегодня ее температура несколько упала».
Но вскоре доктор осознал, что рождает у Гиоргиса обманчивые надежды и чем тверже тот будет убежден, что все идет хорошо, тем тяжелее ему будет перенести утрату, которая, как Лапакис в глубине души знал, приближалась. Когда он говорил, что организм Элени все еще сопротивляется болезни, то не лгал: ее тело действительно вело ожесточенную битву с бациллами, пытающимися взять над ней верх. Состояние больного лепрой могло изменяться в сторону как ухудшения, так и улучшения. Пятна на ногах, спине, шее и лице Элени выросли в числе, и как бы она ни повернулась, ее постоянно мучила сильная боль. Ее тело превратилось в скопление язв, которые Лапакис лечил как мог. Прежде всего он соблюдал основополагающий принцип, согласно которому, поддерживая чистоту и дезинфицируя раны, можно было замедлить развитие болезни.
Как-то Элпида привела к Элени Димитрия. В последнее время мальчик жил с Контомарисами. Все надеялись, что переезд будет временным, но, похоже, мальчику предстоит жить у Контомарисов еще долго.
– Привет, Димитрий, – тихо проговорила Элени, после чего, повернув голову к Элпиде, с усилием сказала: – Спасибо тебе.
Эти слова были едва слышны, но Элпида поняла: Элени передавала заботу о тринадцатилетнем мальчишке ей. «По крайней мере, теперь она не будет беспокоиться, что за Димитрием некому присмотреть», – подумала пожилая женщина.
В последние недели Элени лежала в небольшой отдельной палате – ее перевели сюда, чтобы другие пациенты не смущали ее своим присутствием, а она не беспокоила их постоянными стонами. Когда Элени становилось особенно невмоготу, Афина Манакис старалась быть при ней неотлучно, с ложки кормила ее жидким супом и меняла простыни, перепачканные выделениями из язв. Однако количество пищи, которое требовалось Элени, все уменьшалось, и однажды она дала понять, что больше не может глотать, – отныне в ее горло не проходила даже вода.
На следующее утро Лапакис обнаружил, что его пациентка задыхается и даже не может ответить на вопросы. Все говорило о том, что наступила окончательная стадия заболевания.
– Госпожа Петракис, мне надо осмотреть ваше горло, – мягко произнес доктор, зная, что из-за новых язв вокруг губ женщине будет больно даже раскрыть рот достаточно широко.
Осмотр лишь подтвердил опасения Лапакиса. Он перевел взгляд на Афину Манакис, которая стояла по другую сторону койки.
– Мы сейчас вернемся, – сказал он, пожав Элени руку.
Врачи вышли из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. Доктор Лапакис торопливо заговорил приглушенным голосом:
– У нее в горле с полдюжины язв, к тому же воспалился надгортанник. Я даже не могу увидеть, распухла ли глотка. Остается лишь создать для нее как можно более комфортные условия. Думаю, ей недолго осталось.
Вернувшись в палату, доктор присел на кровать рядом с Элени и взял ее за руку. Казалось, за ту минуту, пока он отсутствовал, женщина стала задыхаться еще сильнее. Доктор Лапакис не раз наблюдал это состояние у других пациентов и знал, что больше ничего сделать нельзя: жить Элени оставалось лишь несколько часов. Больница стояла на возвышении, и из ее окон открывался живописный вид на Спиналонгу и окружающее море. Сидя рядом с Элени и прислушиваясь к ее затрудненному дыханию, доктор время от времени бросал взгляд на Плаку за проливом и думал о Гиоргисе, который должен был приплыть на остров в конце дня.
Дыхание Элени сделалось совсем уж судорожным, ее полные страха и слез глаза были широко раскрыты. Доктор Лапакис видел, что этот уход из жизни не будет мирным. Словно пытаясь ободрить женщину, он сжал ее руку и так застыл.
Конец наступил через два или три часа: воздух просто перестал поступать в распухшее горло, и попытка Элени сделать очередной вдох оказалась тщетной.
В такой ситуации самое лучшее, что мог сказать врач охваченным скорбью родным, было «Ваш любимый человек умер мирно». Это была неправда, которую Лапакис произносил много раз и которую ему предстояло выговорить еще не однажды. Он торопливо вышел из больницы: к приезду Гиоргиса ему хотелось быть на берегу.
В море между островом и Плакой уже покачивалась на высоких мартовских волнах лодка Гиоргиса. Пожилого рыбака удивило, что доктор Лапакис уже дожидается его: обычно ему приходилось ждать своего пассажира. Потом он обратил внимание на то, что доктор Лапакис держится как-то необычно, и занервничал.
– Вы не спешите? Давайте немного побудем здесь, – предложил Лапакис, понимая, что ему следует сообщить печальную новость прямо сейчас, чтобы дать Гиоргису возможность хоть немного прийти в себя перед встречей с дочерьми.
Он протянул руку, помогая Гиоргису выйти на берег, после чего сложил руки на груди и опустил взгляд. Носком туфли он нервно подбивал камешек на земле.
Еще до того как доктор заговорил снова, Гиоргис понял, что его надеждам не суждено было сбыться.
Они присели на низенький каменный парапет вокруг группы сосен и стали смотреть в море.
– Она умерла, – тихо произнес Гиоргис.
Он догадался о том, что произошло, не только по теням, которые легли на лицо Лапакиса под конец трудного, исполненного печали дня: сердце подсказало ему, что Элени больше нет на острове.
– Мне очень жаль, – ответил доктор. – Мы ничего не могли сделать. Она умерла мирно.
Он обнял Гиоргиса за плечи, а тот, опустив голову, заплакал горькими слезами, которые капали на его забрызганные сапоги и пыльную землю.
Мужчины сидели так долго, почти час. К семи часам небо начало темнеть, воздух стал свежим и прохладным, а слезы Гиоргиса иссякли. Теперь он ощущал только опустошение и странное облегчение, которое снисходит на скорбящих, когда первые, самые большие волны горя уходят.
– Наверное, девочки уже беспокоятся, что меня нет, – сказал он. – Нам надо возвращаться.
Они уселись в лодку и сквозь сгущающуюся тьму поплыли навстречу огонькам Плаки. По пути Гиоргис признался Лапакису, что скрывал от дочерей, насколько тяжелым было состояние Элени.
– Вы поступили абсолютно правильно, – поддержал его доктор. – Еще месяц назад я верил, что она может победить в битве с болезнью. Надеяться никогда не поздно.
Гиоргис пришел домой намного позже, чем обычно, и дочери действительно заметно волновались из-за его отсутствия. В ту же секунду, как он вошел в дом, они поняли, что случилось нечто ужасное.
– Что-то с мамой, да? – с ходу спросила Анна.
Лицо Гиоргиса исказилось гримасой боли, и он схватился за спинку стула. Мария подошла и положила руки ему на плечи.
– Садись, отец, – сказала она. – Расскажи, что произошло.
Гиоргис сел за стол и попытался успокоиться. Прежде, чем он заговорил, прошла пара минут.
– Ваша мама… умерла…
Последнее слово он едва смог вытолкнуть из горла.
– Умерла! – вскрикнула Анна. – А мы даже не знали, что она умирает!
Старшая из дочерей Элени никогда не признавалась даже самой себе, что болезнь матери может иметь лишь одно, неизбежное последствие. Решение Гиоргиса не рассказывать девочкам, как быстро ухудшается состояние Элени, привело к тому, что ее смерть стала для них громом среди ясного неба. Им вдруг показалось, что мать умерла дважды, и горе, которое они испытали пять лет назад, вернулось вновь, еще более сильное, чем прежде. Анна стала старше и несколько мудрее, чем была, но ее первой реакцией был гнев на отца за то, что тот никак не предупредил их о приближающейся катастрофе.
В течение пяти лет девочки представляли себе мать по фотографии Гиоргиса и Элени, висевшей на стене над печью. У них остались лишь общие воспоминания об Элени, о материнской доброте и устоявшемся порядке, когда все идет своим чередом. О том, какова Элени на самом деле, они давно забыли, в их головах теперь жил ее идеализированный образ в народном костюме: в длинной пышной юбке, узком переднике и роскошной салтамарке, вышитой блузке с рукавами, разрезанными до локтя. На фотографии у Элени была улыбка на лице и длинные темные волосы, заплетенные в косу и обернутые вокруг головы, – словом, типичная красавица с острова Крит, навеки запечатленная в расцвете своей красоты. Необратимость материнской смерти девочкам только предстояло постичь. Они всегда лелеяли в душе надежду, что она вернется, и по мере того как разговоры о лекарстве от лепры становились все более настойчивыми, эта надежда крепла. А теперь такой вот поворот…
Рыдания Анны, доносившиеся из комнаты на втором этаже, были слышны даже на центральной площади деревни. Горе Марии проявлялось не так заметно. Глядя на отца, она видела перед собой человека, физически раздавленного бедой: смерть Элени не только положила конец всем его надеждам и ожиданиям, но и лишила его единственного настоящего друга. Когда Элени вынуждена была перебраться на Спиналонгу, жизнь Гиоргиса пошла наперекосяк, теперь же она окончательно развалилась.
– Она умерла мирно, – сказал он Марии за ужином.
Они сидели за столом вдвоем: Анне тоже поставили тарелку, но уговорить ее спуститься вниз, а тем более поесть, так и не удалось.
Все трое были абсолютно не готовы к последствиям, которые принесла с собой смерть Элени. Необычное «треугольное» построение их семьи должно было стать временным, но это была всего лишь их надежда…
Сорок дней в передней комнате горела лампада, а все двери и окна в доме были закрыты в знак уважения к усопшей. Элени была похоронена на Спиналонге, под одной из бетонных плит, из которых состояло поселковое кладбище, но еще долго в память о ней горела одинокая свеча, установленная в церкви Девы Марии, что стояла на самом краю деревни, так близко к морю, что в шторм волны бились о фундамент строения.
Но прошло несколько месяцев, и Мария с Анной выбрались из темной пропасти горя. На какое-то время их личная трагедия наложилась на бурные события, происходящие в мире, но когда они сбросили кокон скорби, то оказалось, что жизнь продолжается.
В апреле был дерзко похищен генерал Крейпе, командующий немецкими войсками на Крите, и напряжение, витавшее в воздухе острова, усилилось. Крейпе попал в засаду, с помощью местных партизан устроенную отрядом союзников, переодетых в немецкую форму, и, несмотря на активные поиски, был тайно переправлен из Ираклиона на высокогорную базу поблизости от южного побережья Крита. Оттуда генерала вывезли в Египет. Таким образом, он стал наиболее ценным военнопленным, захваченным союзниками за время войны. Многие критяне боялись, что неизбежные карательные акции будут проведены с еще большей жестокостью, чем обычно, однако немцы однозначно давали понять, что эти акции прошли бы в любом случае. Пожалуй, пик жестокости пришелся на май. Возвращаясь из Неаполи, Вангелис Лидаки увидел по пути несколько сожженных деревень.
– Их просто стерли с лица земли! – восклицал он в баре. – Там не осталось ни одного здания!
Когда односельчане выслушали его рассказ о столбах дыма, которые до сих пор поднимались с пепелищ деревень, когда-то стоявших к югу от гор Ласитхи, они еще долго не могли прийти в себя от гнева.
Несколько дней спустя Антонис, на минутку заглянувший в родной дом, чтобы сообщить родителям, что еще жив, принес газету, которую издавали на Крите немцы. Как обычно, тон статьи был угрожающим.
«Деревни Маргарикари, Локрия, Камарес и Сактурия, а также некоторые другие населенные пункты нома Ираклио были стерты с лица земли, а их жители соответствующим образом наказаны.
Эти деревни давали приют коммунистическим бандам, и все их население было признано нами виновным в недонесении.
При поддержке местных жителей бандиты свободно перемещались по окрестностям Сактурии, получая от них кров и пищу. В Маргарикари бандит Петрак Георгис открыто праздновал Пасху вместе с местными жителями.
Жители Крита, мы призываем вас осознать, кто является вашим истинным врагом, и защищать себя от тех, кто может превратить вас в жертвы карательных мер. Мы всегда предупреждали об опасности, которой вы подвергаетесь, сотрудничая с британцами, и чаша нашего терпения переполнилась. Немецкий меч опустится на головы всех тех, кто связан с бандитами и британцами».
Газету передавали из рук в руки до тех пор, пока она не была зачитана до дыр, но и эта статья не ослабила решимости жителей Плаки.
– Все это лишь показывает, что немцы впадают в отчаяние, – заявил Лидаки.
– Да, но мы тоже в ужасном положении, – возразила его жена. – Что с нами будет? Если мы перестанем помогать партизанам, то сможем спокойно спать по ночам.
Разговор затянулся далеко за полночь. Отказаться от борьбы, сдавшись на милость оккупантам, означало пойти против всего, что было естественным для жителей Крита. Жители Плаки единогласно решили, что надо продолжать борьбу. Помимо всего прочего, они просто любили чувство опасности. Если не считать таких крайних случаев, как затянувшаяся на десятилетия кровная вражда между семьями, критские мужчины упивались противостоянием. Женщины же, наоборот, почти все молили Бога о мире – и было похоже, что их мольбы не остались без ответа. Ситуация в Европе складывалась для немцев не лучшим образом, и было понятно, что войне скоро придет конец.
Распространение подобных угроз вполне могло быть проявлением отчаяния, но что бы ни двигало немцами, несколько деревень действительно были стерты с лица земли. На месте домов там остались лишь обгорелые развалины, а где когда-то цвели сады, дымились головешки.
Анна заявила отцу, что они должны рассказать немцам все, что знают.
– Чего ради мы должны подвергать Плаку такой опасности? – спрашивала она.
– По большей части это всего лишь враки! – отвечала ей Мария.
– Вот именно, что «по большей части»! – горячилась ее сестра.
Впрочем, пропагандистская война велась не только немцами. Британцы также развернули свою агитационную кампанию, подобрав для этого весьма эффективное оружие. Они распространяли кинохроники, в которых утверждалось, что враг слабеет, а также распускали слухи о высадке на острове британских частей и преувеличивали успехи партизан. Лозунгом этой кампании было слово «капитуляция», и нередко немецкие солдаты, просыпаясь по утрам, видели огромные буквы «К» на своих блок-постах, стенах казарм и автомобилях. Даже в таких глухих деревнях, как Плака, матери нервничали, с нетерпением ожидая сыновей после выполнения подобных «художеств». Мальчишки были убеждены, что своими выходками они приближают общую победу, но при этом не задумывались, какой опасности себя подвергают.
Подобные действия могли показаться малозначительными по отдельности, но вместе они постепенно изменяли настроение на Крите. Немцев теснили по всей Европе, и в фундаменте рейха появлялись все более широкие трещины. Это коснулось и Крита: моральный дух местных немецких частей упал до такой степени, что в них даже началось дезертирство.
Мария первой заметила, что небольшой гарнизон, стоявший в Плаке, куда-то исчез. Обычно ровно в шесть часов солдаты устраивали на главной улице деревни небольшой парад, который должен был демонстрировать их силу. По пути они иногда допрашивали встречных местных жителей.
– Происходит что-то странное, – заявила Мария Фотини. – Ты ничего не заметила?
Вскоре положение прояснилось. Прошло десять минут, но знакомый стук кованых сапог так и не раздался.
– Ты права, – ответила Фотини. – Все тихо.
Напряжение, висевшее в воздухе, сразу развеялось.
– Давай пройдемся! – предложила Мария.
Вместо того чтобы поспешить на берег моря, как они это обычно делали, девочки прошли всю центральную улицу от начала до конца. Последним стоял дом, в котором несколько лет располагался немецкий гарнизон. Его входная дверь и ставни были распахнуты настежь.
– Ну что, пошли? – произнесла Фотини. – Надо посмотреть внутрь.
Поднявшись на цыпочки, девочка через окно заглянула в дом. Ее глазам открылись стол, на котором не было ничего, кроме пепельницы с горой окурков, и четыре стула, два из которых валялись на полу.
– Кажется, они ушли! – заявила Фотини. – Я захожу в дом.
– Ты уверена, что их здесь нет? – спросила Мария.
– Абсолютно, – прошептала ее подруга, осторожно переступая порог.
За исключением кое-какого мусора и пожелтевшей немецкой газеты, лежащей на полу, никаких признаков присутствия немцев здесь не было. Девочки бросились обратно и сообщили замечательную новость Павлосу, который тут же отправился в бар. Не прошло и часа, а об уходе немцев уже знали все без исключения жители деревни. Вечером они собрались на площади, чтобы отпраздновать освобождение своего маленького уголка греческой земли.
Спустя несколько дней, одиннадцатого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, был освобожден Ираклион. Несмотря на кровь, которая была пролита немцами за три с половиной года, им позволили выйти из города беспрепятственно, без боя и потерь. Впрочем, щадить предателей, уличенных в сотрудничестве с оккупантами, никто не собирался… Однако немецкое военное присутствие в западной части Крита сохранялось еще несколько месяцев.
На следующий год, в уже по-летнему теплый майский день, Лидаки как обычно сидел в своем баре, небрежно перетирая стаканы и слушая радио. Когда музыка была прервана ради какого-то сообщения, он почувствовал легкое раздражение, но затем уловил необычайную торжественность в голосе диктора и насторожился.
– Сегодня, восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, Германия подписала безоговорочную капитуляцию. Таким образом, в течение нескольких дней немецкие войска будут выведены из Ханьи и Крит вновь станет свободным.
Музыка зазвучала снова, и Лидаки подумал, не было ли это сообщение плодом его воображения. Он встал, вышел на порог и увидел, что к двери торопливо идет Гиоргис.
– Ты слышал?! – воскликнул он.
– Слышал! – ответил Лидаки.
Значит, это было правдой, и война действительно закончилась! И хотя жители Крита никогда не теряли веру в то, что рано или поздно им удастся изгнать врага со своего острова, охватившая всех радость была поистине безудержной. Пожалуй, такого буйного веселья Плака не видела еще никогда.
ЧАСТЬ 3
Глава десятая
1945
Казалось, долгое время люди вдыхали ядовитый газ, а теперь им вновь позволили дышать чистым воздухом. В родные деревни начали возвращаться со всех концов Крита партизаны, и каждое такое возвращение превращалось в полномасштабный праздник с бесконечными бутылками раки. Через две недели после окончания оккупации прошел религиозный праздник Святого Константина, но на этот раз в нем не было почти ничего религиозного. Тяжелая туча, несколько лет душившая островитян, ушла, унеся с собой безумие войны. По всему Криту жарили на вертелах откормленных коз и овец, а в небо над островом взлетали многочисленные фейерверки, напоминая кое-кому о взрывах, которые гремели в их городах в дни войны. Однако эти воспоминания были мимолетными: надо было двигаться вперед, а не жить прошлым.
На день Святого Константина девушки Плаки надели свои лучшие наряды. Когда они стояли в церкви, то думали о чем угодно, но не о делах религиозных. Несмотря на то что Фотини и дочери Гиоргиса уже достигли девичества, родители все еще воспринимали их как детей, считая такими же невинными, как прежде. Впрочем, такая наивность присуща родителям во всем мире, и многие из девушек уже давно целовались с местными парнями в оливковых рощах, растущих вдоль дороги из школы.
Мария и Фотини все еще были нецелованными, Анна же успела превратиться в настоящую кокетку. Теперь за ней ходила целая ватага парней, переполняя ее душу счастьем: стоило ей приветливо улыбнуться или повести плечом, и юнцы приходили в безудержный восторг. Она же упивалась этим вниманием к себе.
– Сегодня будет особенный день, – заявила Анна. – Я чувствую это всем сердцем.
– С чего бы это? – спросила Фотини.
– Почти все деревенские парни вернулись, вот почему, – ответила девушка.
В деревню действительно вернулось несколько десятков молодых мужчин, которые были совсем еще мальчишками, когда уходили в партизаны несколько лет назад. Некоторые из них стали убежденными коммунистами и готовились бороться против правых сил, которые пришли к власти в континентальной части Греции, – а это означало, что страну вновь втянут в противостояние и кровопролитие.
В числе прочих в Плаку вернулся и брат Фотини Антонис. Несмотря на то что он тоже проникся левыми идеями, больше всего на свете сейчас ему хотелось забыть обо всем и беззаботно пожить в родной деревне. Он сражался за Крит, и теперь Крит был свободен. За прошедшие годы Антонис окреп и возмужал, и узнать в нем исхудавшего паренька, который, озираясь, пришел в Плаку в первую военную весну, было практически невозможно. Он отрастил бороду и густые усы, и казалось, что ему не двадцать три, а лет на пять больше. Долгое время он питался исключительно горными травами, улитками и мясом диких животных, которых удавалось поймать, терпел морозы зимой и ужасную жару летом – и победа, ради которой он сносил все эти лишения, наконец пришла!
В эту ночь на окруженного романтическим ореолом Антониса положила глаз Анна. Не одна она была такая, но девушка была уверена, что сможет вырвать у героя войны хотя бы поцелуй. Антонис был стройным и двигался с грацией дикого зверя, и, когда начались танцы, Анна сделала все, чтобы он обратил на нее внимание. В противном случае он был бы единственным мужчиной в деревне, который не заметил ее. И дело не только в том, что Анна была на полголовы выше остальных деревенских девушек. У нее были более длинные и пышные, чем у соперниц, волосы, доходившие до бедер, а белки огромных миндалевидных глаз сверкали так же ярко, как белоснежные хлопчатобумажные рубашки на девушках. Ее жемчужные зубки блестели, когда она смеялась или болтала с подругами, и она осознавала свою красоту и то, что почти все молодые люди не сводят с нее внимательных взглядов, дожидаясь, когда заиграет музыка и празднество начнется по-настоящему. В этот праздничный вечер Анна чуть ли не светилась в темноте, а все остальные девушки были незаметны в ее тени.
С трех сторон площади выстроились столы и лавки, а с четвертой установили длинные подмостки, уставленные десятком блюд с горами сырных пирожков и пряных колбасок, коржиков, абрикосов и апельсинов с восковидной кожурой. Над площадью витал запах жареной ягнятины, от которого у сельчан начинали течь слюнки. Но нарушать порядок было нельзя: праздничному столу предшествовали танцы.
Первое время парни и мужчины о чем-то разговаривали, сгрудившись в кучу. Возбужденно хихикающие девушки расположились отдельно от них, но это длилось недолго. Заиграла музыка, все закружилось и затанцевало. Мужчины и женщины поднялись со своих стульев и лавок, а парни и девушки разбежались по площади. Вскоре на площадке, отведенной под танцы, было уже не протолпиться. Анна знала, что раз внутренний, девичий круг идет в направлении, противоположном внешнему, мужскому, рано или поздно они с Антонисом окажутся лицом к лицу. Эти несколько секунд следовало использовать с наибольшей выгодой. «Но как показать ему, что теперь я не просто подруга его младшей сестры?» – спросила девушка себя.
Ей не пришлось что-то делать. Антонис уже был напротив и под медленную мелодию пентозали смотрел прямо ей в глаза из-под традиционного для Крита мужского головного убора, закрывавшего почти весь лоб. Сакири была шапкой воина, которую молодые люди носили, чтобы показать, что они уже стали мужчинами, то есть не просто достигли соответствующего возраста, а и пролили кровь врага. Антонис имел полное право носить сакири – он убил даже не одного, а нескольких вражеских солдат. Он всей душой надеялся, что никогда больше не услышит изумленного вскрика и судорожного вздоха, которые издает человек, когда ему под лопатку входит лезвие ножа. Никакого торжества Антонис при этом не испытывал, но зато это давало ему право считать себя наследником палликариев, бесстрашных воинов в коротких штанах и высоких сапогах, защищавших землю Крита в прошлые века.
Анна широко улыбнулась юноше, которого война сделала мужчиной, но тот не улыбнулся в ответ. Глаза цвета эбонита неотрывно смотрели в ее глаза, и, когда круг сдвинулся, Анна даже ощутила нечто вроде облегчения. Танец закончился, а ее сердце все еще билось в сумасшедшем темпе. Девушка вернулась к стайке подруг, которые рассматривали мужчин (и Антониса в том числе), вертевшихся перед ними подобно юле. И этот танец стоил того, чтобы на него посмотреть: ноги танцоров отрывались от земли, и под аккорды трехструнной лиры и лютни они синхронно взлетали более чем на полметра, завораживая зрителей удалью и энергией.
Замужние женщины и вдовы тоже с интересом наблюдали за этим танцем, хотя он предназначался вовсе не для них, а для томных девиц, сгрудившихся в углу площади. Музыка достигла апогея, и Антонис завертелся с головокружительной скоростью. Анна больше не сомневалась, что он танцует именно для нее. Когда музыканты умолкли и танцоры остановились, зрители захлопали и одобрительно закричали. Уже спустя несколько секунд зазвучала очередная мелодия, и на середину площади вышла группа мужчин постарше.
Анна с решительным видом отошла от подруг и направилась к Антонису, который в этот миг наливал себе вина из большого глиняного кувшина. Несмотря на то что до этого дня он много раз видел девушку у себя дома, сегодня он впервые по-настоящему обратил на нее внимание. До прихода немцев Анна была лишь маленькой девочкой, но теперь она превратилась в очень красивую молодую женщину с великолепной фигурой.
– Привет, Антонис, – просто сказала она.
– Привет, Анна.
– Наверное, в горах ты постоянно упражнялся в танцах – получается у тебя очень хорошо.
– Там мы танцевали разве что с козами, – со смехом ответил Антонис. – Они очень прыгучие, и, может быть, мы действительно научились у них паре прыжков.
– Потанцуем еще? – спросила девушка, перекрикивая усилившуюся музыку.
– Да! – воскликнул Антонис, по-прежнему широко улыбаясь.
– Вот и хорошо. Я буду ждать, – проговорила Анна и вернулась к подругам.
У Антониса возникло чувство, что девушка предложила ему нечто большее, чем просто один танец. Когда заиграла мелодия, подходящая для танца в паре, он подошел к ней, взял за руку и вывел в круг. Когда он обнял Анну за талию и вдохнул невероятно чувственный запах ее пота, у него закружилась голова – аромат розы или лаванды даже в сравнение не шел с этим пьянящим запахом. Они начали двигаться, и молодой человек почувствовал на своей щеке жаркое дыхание девушки.
– Встретимся за церковью, – прошептала она ему на ухо.
Анна знала, что в церковный праздник посещение церкви, даже в разгар веселья, не вызовет ни у кого подозрений. Кроме того, в этот день церковь чествовала не только Святого Константина, но и его жену, Святую Елену, а значит, никто не удивится, что она отправилась поставить свечку за упокой души матери. Девушка быстро прошла церковь, вышла наружу и остановилась в темной аллее. Спустя минуту показался Антонис, всматривавшийся в темноту. Анна шагнула ему навстречу, и их раскрытые губы встретились.
Антониса никто не целовал так даже тогда, когда он платил за это хорошие деньги. В последние месяцы войны молодой человек регулярно бывал в публичных домах Ретимно. Тамошние девицы любили партизан и предоставляли им значительную скидку – особенно если клиент был таким симпатичным, как Антонис. Профессия проститутки стала единственной, которая процветала во время оккупации: мужчинам, вынужденным расстаться с женами, необходимо было хоть как-то сбросить напряжение, а молодые парни активно пользовались возможностью получить первый сексуальный опыт, ведь сделать это в своей деревне им было бы намного сложнее. Но в тех поцелуях не было любви. Сейчас же в объятиях Антониса оказалась девушка, которая целовалась как проститутка, но при этом, вероятно, была девственницей, – а главное, Антонис ощущал обуревающее Анну желание. Ошибки быть не могло, и каждая частица его существа желала, чтобы этот невероятный поцелуй продолжался. Но при этом его разум был ясным, как никогда. Он вернулся в родную деревню, чтобы жениться и остепениться, и здесь, буквально на пороге дома, встретил женщину, страстно желавшую его любви. Это была судьба.
Анна мягко отстранилась.
– Нам пора возвращаться на площадь, – сказала она, понимая, что если они будут целоваться дальше, отец неизбежно обратит внимание на ее отсутствие. – Но давай пойдем разными дорогами.
Девушка вышла из темноты и проскользнула в церковь, где несколько минут устанавливала зажженную свечку перед образом Девы Марии с маленьким Иисусом. Ее губы, все еще влажные после поцелуев Антониса, шевелились в молитве.
Читать бесплатно другие книги:
