Остров Хислоп Виктория

Глава тринадцатая

Всю следующую неделю Маноли не мог избавиться от смутного раздражения. Что произошло в тот вечер между ним и Марией? Такое поведение было нехарактерно для него: Мария не имела ничего общего с женщинами, которых он встречал во время своих странствий. Кроме того, обычаи и традиции, регулировавшие отношения между мужчинами и женщинами в Плаке, заметно отличались от тех, что были приняты в городах, где он побывал. Здесь, в критской провинции, за каждым движением и каждым словом внимательно следили. Маноли помнил об этом, когда приходил к Анне, и хотя он всегда соблюдал определенные границы, одновременно молодой человек осознавал, что играет с огнем. В Анне он видел скучающую, праздную женщину, которая собственными руками возвела стену между собой и своей родной средой. Анна воплотила в жизнь свое стремление оказаться там, где за рутинную повседневную работу платят другим, и расчитывалась за это вынужденным бездельем. Ее социальный статус значительно повысился, но теперь она, не имея подруг, барахталась в общественном вакууме – и неудивительно, что она была так рада вниманию Маноли. Когда Анна замечала его, ее глаза радостно вспыхивали, а губы сами складывались в довольную улыбку, поэтому делать вид, что ее не существует, было бы со стороны Маноли просто грубостью.

Мария была совсем другим человеком. И дело не только в том, что ей, в отличие от сестры, не хотелось выйти замуж за человека из внешнего мира – казалось, она вообще не хочет выходить замуж. Она жила в маленьком домике со своим овдовевшим отцом, на первый взгляд всем довольная, хотя Маноли был уверен, что замуж хотят выйти все без исключения девушки. Молодой человек не признался бы даже самому себе, что больше всего его привлекает в Марии именно ее безразличное отношение к матримониальным вопросам. Впрочем, времени у него было вполне достаточно, и при надлежащем терпении он должен был рано или поздно одержать победу. Чего-чего, а уверенности в себе мужчинам рода Вандулакис хватало с головой: ведь они почти всегда получали то, к чему стремились. И Маноли находился в очень выигрышном положении. Пожалуй, самым важным было то, что Фотини защищала Марию от сплетен относительно Маноли и Анны, которые уже начали ходить по деревне. Основным источником этих разговоров был брат Фотини Антонис. Со дня поцелуя у церкви, который ничего не значил для Анны и так много – для Антониса, прошло уже пять лет, но обида, что его так бессовестно обманули, по-прежнему жила в сердце молодого человека. Со временем он проникся к Анне презрением и со злобным удовольствием наблюдал за постоянными приходами к ней двоюродного брата мужа. В последнее время Александрос и Элефтерия Вандулакисы проводили больше времени в Неаполи, чем в Элунде, и приходы Маноли участились. Антонис не забывал подробно рассказывать об этом всякий раз, когда заходил поужинать в прибрежную таверну, которая стала теперь жилищем его сестры.

– Недавно он провел у нее целых два часа! – торжествовал Антонис.

– Я не хочу слушать это! – заявила Фотини, подливая брату раки. – А главное, я не хочу, чтобы все это дошло до Марии.

– И почему же? Ее сестра шлюха. Ты думаешь, она до сих пор этого не знает? – бросил Антонис.

– Конечно же, не знает. Да и ты не можешь ничего знать – что с того, что Анну навещает кузен ее брата? Они родственники, разве нет?

– Одно дело, если бы он бывал у нее время от времени, и совсем другое, что он шастает к ней каждый день. Даже родственники не торчат друг у друга целыми днями.

– Что бы ты ни думал на этот счет, Мария не должна ничего знать. Как и Гиоргис. Он и так достаточно настрадался. Замужество Анны – это лучшее, что случилось в его жизни, поэтому держи рот на замке. Антонис, я не шучу.

И чтобы показать, что она действительно не шутит, Фотини со стуком поставила перед братом бутылку и сердито зыркнула на него. Она защищала Гиоргиса и Марию Петракисов так же упорно, как если бы они были ее собственной плотью и кровью, и прежде всего старалась, чтобы до них не дошли все эти зловредные слухи. Ну зачем Анне, жизнь которой так сильно изменилась в ту ночь, когда она познакомилась с Андреасом, рисковать всем этим? Сама мысль об этом казалась Фотини просто смехотворной. Кроме того, в ее душе теплилась надежда, что Маноли, о котором так много говорил Антонис, рано или поздно обратит внимание на сестру жены своего двоюродного брата. После того памятного обеда в день Святого Георгия Мария только и делала, что говорила о Маноли, и вскоре Фотини уже в подробностях знала, о чем они беседовали в тот день.

Маноли и раньше бывал в Плаке. Поскольку он приходился Гиоргису пусть дальним, но все же родственником, деревенские мужчины встретили его достаточно радушно, и вскоре он сделался завсегдатаем местного бара. Он заходил сюда чуть ли не каждый день: играл в нарды, раздавал крепкие сигареты и, выпуская клубы табачного дыма, вместе со всеми обсуждал политические вопросы. Даже в этой небольшой деревушке, расположенной на дороге, которая вела лишь к деревням еще меньшим, люди не могли не обращать внимания на события, которые происходили в мире политики. Особенно близко к сердцу они принимали то, что происходило в континентальной части Греции.

– Во всем виноваты коммунисты! – восклицал Лидаки, опустив кулак на стойку бара.

– Да что ты можешь знать? – отвечал ему кто-то из односельчан. – Если бы не монархия, дела в Греции шли бы намного лучше.

Затем в дискуссию вступал кто-то еще, и нередко она затягивалась до поздней ночи. Местная поговорка гласила: «Там, где встречаются два грека, всегда начинается спор», а в таверне обычно собиралось около двадцати местных мужчин, так что в спорах здесь недостатка не было.

У Маноли было более широкое представление о мире, чем у жителей деревни – многие из которых бывали разве что в Ираклионе или Ханье, – поэтому после его появления споры стали более насыщенными и интересными. Несмотря на то что он старался не хвастаться любовными победами, которые были едва ли не главной составляющей его путешествий, завсегдатаи таверны с большим интересом слушали его рассказы об Италии, Югославии и северной части Греции. Маноли был веселым, жизнерадостным человеком, который всегда оживлял атмосферу в баре, и почти всем сельчанам он пришелся по душе. Когда в политических дебатах возникала пауза, Маноли заполнял ее анекдотом-другим, и это обычно снимало напряжение. Его рассказы о старых турецких кварталах Афин, Испанской лестнице в Риме и белградских барах действовали на жителей Плаки подобно гипнозу, так что, когда он говорил, в зале обычно воцарялась тишина, прерываемая лишь редким постукиванием четок. Маноли был хорошим рассказчиком, и его красочные повествования о кратком пребывании в тюрьме, о штиле, в который попал его корабль прямо посреди моря, и о дуэли в переулке одного из югославских портовых городов очень нравились слушателям. Это были рассказы человека, который порхал по свету подобно беззаботному мотыльку. Они выставляли Маноли достаточно безрассудным, но не злым, и молодой человек не раз ловил себя на мысли, что скрывает подробности, по которым слушатели могли бы решить, что он не пара дочери Гиоргиса.

Даже Антонис прекратил прятаться в угол каждый раз, когда появлялся легкомысленный кузен его хозяина, и тепло приветствовал его. Молодых людей связывали пристрастия в музыке, а также то обстоятельство, что оба провели несколько лет вдали от окрестностей Элунды. Несмотря на то что они были на несколько десятилетий моложе пожилых рыбаков, с которыми вместе пили, в некоторых вопросах они были мудрее и опытнее сельчан. Еще в детстве Маноли научился играть на лире, и во время странствий музыкальный инструмент играл роль его компаньона и одновременно некой страховки: иногда только это умение спасало его от голода. Неоднократно Маноли приходилось играть и петь, чтобы отработать свой ужин, и лира была единственной из вещей, которую он никогда не ставил на кон в игре. Сейчас драгоценный инструмент висел на стене за стойкой бара, и когда раки в бутылке Маноли подходило к концу, он брал лиру и начинал петь, наполняя ночной воздух звуком дрожащих струн.

Точно так же деревянная флейта тиаболи была верным спутником Антониса в годы, проведенные вдали от дома. Ее сочное звучание слышали сотни горных пещер и пастушьих хижин, оно смягчало сердца и души его товарищей, помогало им коротать долгие часы в дозоре. Маноли и Антонис были очень разными людьми, но музыка была для них чем-то вроде нейтральной полосы, на которой материальное и общественное положение не имело значения. Обычно они играли в баре по часу и более, и мелодии, которые они наигрывали, буквально очаровывали посетителей бара и всех, кто мог их слышать через открытые окна, – а в неподвижном теплом воздухе музыка разносилась очень далеко.

Несмотря на то что жители Плаки знали об огромном богатстве, которым владели родители Маноли и которое он благополучно спустил, большинство сельчан приняли его как своего, как человека, которому приходится зарабатывать на жизнь тяжким трудом и который, как все, хочет завести жену и семью. И хотя Мария в баре не появлялась – а стремление увидеть ее было главной движущей силой визитов Маноли в Плаку, – молодой человек обнаружил, что и без этого деревня нравится ему все больше и больше. Отношения, поддерживаемые друзьями детства в течение всей жизни, преданность своей семье и образ жизни, который не менялся на протяжении столетий, – все это обладало для Маноли немалой притягательностью. Молодой человек говорил себе, что если бы ему удалось заполучить такую женщину, как Мария, – или, возможно, кого-то из других деревенских красоток, – то это помогло бы ему окончательно остепениться. Однако за исключением религиозных праздников, проходивших в деревне, у него почти не было возможности встретиться с Марией.

Формальности, которые строго соблюдались в таких деревнях, как Плака, выводили Маноли из себя. И хотя ему пришлась по душе устойчивость местных традиций, громоздкие ритуалы ухаживания он находил просто смехотворными. Молодой человек знал, что ему нельзя рассказать о своих намерениях Анне, к тому же в последнее время он бывал у нее намного реже. Маноли решил, что если он хочет завоевать Марию, то ему необходимо от чего-то отказаться. Когда он в последний раз зашел к Анне, молодая женщина была неожиданно резка с ним.

– Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне! – саркастически воскликнула она.

– Послушай, – сказал Маноли, – я считаю, что больше не должен приходить к тебе на обед. В поместье о нас начали ходить нехорошие слухи.

– Дело твое! – с глазами, от злости полными слез, бросила Анна. – Я так понимаю, ты уже вдоволь наигрался со мной и решил заняться кем-то еще!

С этими словами она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Маноли знал, что будет скучать по их уединенным беседам и по искорках в глазах Анны, но эту цену он готов был заплатить.

Поскольку дома у него некому было готовить еду, он часто ел в тавернах Элунды или Плаки. Каждую пятницу он приходил в таверну Фотини – теперь она заправляла там со Стефаносом.

Как-то в июле Маноли сидел на прибрежной площадке и смотрел на море и Спиналонгу. Остров в форме большого, наполовину погруженного в воду яйца стал теперь для него привычной деталью ландшафта, и, как и остальные местные жители, время от времени он задавался вопросом, как там живется. Но не более того. Спиналонга – груда камней, населенная прокаженными, – существовала где-то на дальних границах его мира.

На столе перед Маноли стояла тарелка с мелкой морской рыбой, а когда он накалывал на вилку очередную рыбешку, его внимание привлекло какое-то движение в море. В сгущавшемся мраке от острова к берегу скользила моторная лодка, вздымая на почти гладкой поверхности моря высокую волну. В лодке сидели два человека, и, когда она приблизилась к пристани, Маноли увидел, что один из них похож на Марию.

– Стефанос! – крикнул Маноли. – Это что, Мария с Гиоргисом? Но ведь ваши женщины не ловят рыбу?

– Они были не на рыбалке, – ответил Стефанос. – Они возят припасы в колонию прокаженных.

– Правда? – медленно пережевывая рыбу, проговорил Маноли. – Что ж, кто-то ведь должен это делать.

– Гиоргис занимается этим вот уже много лет. Это более прибыльное дело, чем рыбная ловля, и более надежное, – сказал Стефанос, ставя на стол перед Маноли тарелку с жареной картошкой. – Но в основном он делает это потому…

Фотини, которая была неподалеку, почувствовала, к чему может привести этот разговор. По всей видимости, Стефанос забыл о нежелании Гиоргиса распространяться о трагической смерти Элени от лепры, и прежде всего о намерении пожилого рыбака не допустить, чтобы эту тайну узнали Вандулакисы.

– Привет, Маноли! – сказала она и поставила на стол тарелку с тушеными баклажанами. – Только что приготовила, с чесночком! Надеюсь, вам понравится. Прошу прощения, мне надо кое-что сказать мужу.

Взяв Стефаноса за руку, она увела его в кухню.

– Не болтай лишнего! – воскликнула она, когда дверь за ними закрылась. – Нам всем надо забыть, что мать Анны и Марии жила на Спиналонге, и никогда не вспоминать об этом. Мы знаем, что этого нечего стыдиться, но Александрос Вандулакис может иметь другое мнение на этот счет.

Стефанос потупил взгляд:

– Да знаю я, знаю! Но иногда на меня словно что-то находит. Ну и дурак же я… – пробормотал он. – Маноли бывает здесь часто, и я забываю, что он родственник Анны.

– На самом деле меня волнует не Анна, – призналась Фотини. – Дело в том, что к Маноли неравнодушна Мария. Они встречались лишь однажды, это было в доме Анны, но Мария постоянно говорит о нем. По крайней мере, со мной.

– Правда? Бедняжке очень нужен муж, но Маноли, как по мне, слишком легкомысленный для нее, – ответил Стефанос. – Правда, особого выбора у нее нет.

Стефанос был неглупым человеком и понял, что задумала жена: им с Фотини следовало распланировать и разыграть небольшой сценарий, который должен был свести Маноли с Марией.

Ровно неделю спустя подвернулась подходящая возможность. Когда в следующую пятницу Маноли вошел в таверну, Фотини выскользнула через черный ход и побежала к дому Петракисов. Гиоргис уже поужинал и ушел в бар играть в нарды, а Мария сидела у окна и в свете заходящего солнца пыталась читать.

– Мария, он здесь! – задыхаясь, сообщила Фотини. – Маноли в таверне! Почему бы тебе не зайти и не повидаться с ним?

– Не могу, – ответила Мария. – Что подумает отец?

– Бога ради, тебе уже двадцать три года! Смелее! Твой отец ни о чем не узнает.

Она схватила подругу за руку и потащила к двери. Мария сопротивлялась, но как-то неуверенно – в глубине души ей очень хотелось оказаться в таверне.

– И что я ему скажу? – обеспокоенно спросила она.

– Можешь не волноваться, – заверила ее Фотини. – Такие мужчины, как Маноли, привыкли сами вести разговор. Поверь, ему есть что тебе рассказать.

Фотини не ошибалась. Когда они вошли в таверну, Маноли сразу же взял ситуацию под контроль. Не спрашивая, что Мария делает здесь, он пригласил девушку за свой столик, принялся расспрашивать, чем она занималась со времени их прошлой встречи и как дела у ее отца. Затем он с уверенностью, которой часто недоставало в подобных ситуациях местным мужчинам, предложил:

– Недавно в Агиос Николаос открылся новый кинотеатр. Ты не хотела бы сходить туда со мной?

Мария, и без того взбудораженная новой встречей с Маноли, покраснела еще больше и опустила взгляд, не в состоянии что-то ответить.

– Было бы неплохо, – наконец выдавила она из себя. – Но здесь это не принято: ходить в кино с человеком, которого почти не знаешь…

– Тогда я попрошу Фотини и Стефаноса пойти с нами. Они будут залогом того, что мы не нарушаем местных обычаев. Как насчет понедельника? Насколько я знаю, в этот день таверна закрыта?

Не успела Мария осмыслить предложение и придумать, что можно возразить, как дата уже была согласована. Три дня спустя они вчетвером должны были отправиться в Агиос Николаос.

Маноли держался безупречно, и это успокоило Марию и окружающих. Они стали выбираться из деревни еженедельно: каждый понедельник, ровно в семь, Мария с Маноли и Фотини со Стефаносом встречались у таверны и ехали в Агиос Николаос. Там они смотрели новый фильм, а после вместе ужинали.

Гиоргис пришел в восторг, когда узнал о том, что за ее дочерью ухаживает симпатичный молодой мужчина. К тому же Маноли понравился ему еще задолго до того, как с ним познакомилась Мария. Несмотря на то что подобные поездки в Агиос Николаос без формального обручения шли вразрез с обычаем, таково было веяние времени, к тому же присутствие замужней пары, сопровождавшей Марию с Маноли в этих поездках, должно было заткнуть деревенским кумушкам рты.

Все четверо получали немалое удовольствие от общества друг друга, а регулярные выезды из Плаки заметно оживляли их однообразную жизнь. Эти поездки были наполнены безудержным весельем и смехом, основным источником которого были шутки и выходки Маноли. В мечтах Мария уже видела это красивое выразительное лицо рядом с собой весь остаток жизни. Когда Маноли смотрел ей в глаза, она ощущала, что ее бросает в жар или дрожь. Говоря комплименты, Маноли частенько поддразнивал ее, и его поступки нередко приводили ее в замешательство. Этот мужчина был настоящим лучом света в тусклом невыразительном мире Марии, но иногда она задумывалась, способен ли он хоть к чему-то относиться серьезно. Его возбуждение легко передавалось окружающим, и Марии, которая никогда раньше не ощущала такого беззаботного счастья, стало казаться, что эта эйфория и есть любовь.

Впрочем, на ее совести всегда лежала тяжелым камнем мысль о том, что будет с ее отцом, если она выйдет замуж. Обычно после свадьбы девушки покидали отчий дом и переселялись в дом родителей мужа. У Маноли не было родителей, но даже думать о том, что он может переселиться в тесный домик в Плаке, было глупостью – он вращался совсем в других общественных кругах. Мысли Марии вновь и вновь возвращались к этому. Кроме того, она неоднократно задумывалась, почему Маноли так до сих пор и не поцеловал ее.

Дело было в том, что Маноли с самого начала решил: если он хочет завоевать Марию, ему следует вести себя безукоризненно. И хотя ему казалось нелепостью, что он провел в обществе девушки десятки часов и до сих пор не коснулся ее (хотя во время своих странствий мог затащить девицу в постель спустя несколько минут после знакомства), он держал себя в руках. Его безудержно тянуло к Марии, а необходимость ждать была для него изюминкой, украшавшей эти отношения. Молодой человек был уверен, что его терпение будет вознаграждено, а ожидание лишь заставляло его желать Марию еще сильнее. В первые месяцы ухаживания, когда он смотрел на продолговатое лицо девушки, окруженное ореолом темных волос, она стыдливо опускала глаза, боясь встретиться с ним взглядом. Если бы Маноли посмотрел на Марию более пристально, то заметил бы, как пульсирует кожа на ее лебединой шее, когда она смущенно улыбается ему. Молодой человек знал, что, возьми он эту девственницу, ему больше не будет дороги в Плаку. В прошлом он лишил невинности не один десяток девушек, но на этот раз обстоятельства были совсем иными: он просто не мог опозорить Марию и ее родных, к тому же пора было остепениться.

Мучимая завистью и чувством обиды, Анна издали наблюдала за ходом событий. Со времени того обеда Маноли почти не навещал ее, и даже когда все Вандулакисы собирались вместе, он старался держаться от жены двоюродного брата подальше.

«Да как он смеет так обращаться со мной!?» – про себя возмущалась Анна.

Она узнала от отца, что Маноли ухаживает за Марией. «Возможно, он делает это только для того, чтобы спровоцировать меня? – спрашивала себя молодая женщина. – Как же дать ему знать, что вообще-то мне все равно?»

Однако такой возможности ей не предоставлялось, а значит, выхода не было. Анна изо всех сил пыталась не думать о Маноли с Марией и для этого затеяла ряд крайне экстравагантных проектов по обустройству дома. Но ее не оставляла мысль, что параллельно в Плаке разворачиваются неприятные для нее события. Ей было попросту некому излить душу, и гнев копился в ней, как пар в скороварке.

Обеспокоенный скверным расположением духа жены, Андреас расспрашивал ее, что случилось, но Анна неизменно отвечала, что все в порядке. В конце концов Андреас сдался. Он уже некоторое время ощущал, что безмятежные дни начала их совместной жизни ушли в прошлое вместе с любящими взглядами и теплыми словами, и основным его интересом стали хозяйственные дела. Элефтерия также обратила внимание, что невестка изменилась. Лишь несколько месяцев назад Анна казалась такой счастливой и оживленной, а теперь, похоже, постоянно на что-то злилась. Для самой Анны скрывать свои эмоции было ужасной мукой, ведь она привыкла поступать как раз наоборот. Ей хотелось кричать, визжать, рвать на голове волосы, но во время редких приездов к ним Марии и отца имя Маноли даже не упоминалось.

Интуиция подсказала Марии, что, заведя отношения с Маноли, она попала на территорию сестры и что Анна, возможно, считает всех членов семейства Вандулакис своей собственностью. Поэтому девушка решила, что не стоит обострять положение, обсуждая его. Она понятия не имела о том, как сильно мучилась Анна, и решила, что недовольный вид сестры связан с тем, что ей до сих пор не удалось зачать ребенка.

В феврале, спустя несколько месяцев после того как начались еженедельные поездки в город, Маноли отыскал Гиоргиса в баре. Тот сидел за столиком один и, окутанный клубами табачного дыма, читал местную газету. Когда Маноли подошел, он поднял голову.

– Гиоргис, я могу присесть? – вежливо спросил Маноли.

– Конечно, – ответил Гиоргис, возвращаясь к чтению. – Разве это место принадлежит мне?

– Я хотел бы спросить у вас кое-что. Давайте сразу к делу: я хочу жениться на вашей дочери. Вы не возражаете?

Гиоргис тщательно свернул газету и положил ее на стол. Маноли показалось, что прежде чем он заговорил, прошла целая вечность.

– Не возражаю ли я? Конечно же, не возражаю! Ты ухаживаешь за самой красивой девушкой в деревне больше полугода, и я уже думал, что ты никогда не задашь этот вопрос. Давно пора!

Столь прямой ответ был вызван безудержной радостью, которая охватила Гиоргиса при словах Маноли. Подумать только – не одна, а обе его дочери станут членами самого могущественного семейства в этой части Крита! Но в мыслях Гиоргиса не было снобизма – только искренняя радость за детей, за будущее которых ему теперь не приходилось волноваться. Чего еще мог желать отец для своих дочерей – особенно если этот отец был простым рыбаком? Через окно бара в море за спиной Маноли можно было разглядеть мерцающие огни Спиналонги. Если бы только Элени могла разделить с ним эту радость!

На мгновение утратив дар речи, Гиоргис положил руку на запястье Маноли.

– Спасибо! Обещаю, я буду заботиться о Марии. И должен сказать, мы не оставим вас одного, – добавил Маноли, который хорошо понимал, в какое положение поставило бы Гиоргиса замужество Марии. – Эй, подайте-ка самую лучшую цикуду! – обратился молодой человек к Лидаки. – Нам надо кое-что отпраздновать. Свершилось чудо – я больше не сирота!

– Ты о чем? – переспросил владелец бара, подходя к столику с бутылкой и двумя бокалами в руках.

Мужчины Плаки уже успели привыкнуть к недомолвкам Маноли и знали, что сейчас он должен все объяснить.

– Гиоргис согласился стать моим тестем. Я женюсь на Марии!

Эти слова услышали другие посетители бара, и еще до того как сама Мария узнала обо всем, мужчины деревни выпили за ее будущее с Маноли.

Когда в тот вечер Гиоргис вернулся домой, Мария уже готовилась ко сну. Ее отец вошел в дом, быстро закрыв дверь, чтобы не впустить пронзительный февральский ветер и не выпустить тепло, и повернулся к дочери. Мария заметила на его лице какое-то необычное выражение – судя по всему, смесь волнения и восторга.

– Мария, – сказал Гиоргис, протянув руки и заключив дочь в объятия, – Маноли попросил у меня твоей руки.

Мария опустила голову. На нее нахлынула радость и одновременно боль, а в горле встал тугой комок.

– И что ты ему ответил? – спросила она мгновенно пересохшими губами.

– То, чего хотела бы ты. Само собой, я согласился!

Никогда в жизни Мария не испытывала такого моря чувств. Ее сердце в один миг превратилось в кипящий котел, содержимое которого отказывалось смешиваться, а внутри все сжалось от беспокойства.

«Что же это такое? – думала она. – Неужели счастье так похоже на тошноту?»

Человек не способен представить себе чужую боль и чужую любовь. Мария не сомневалась, что любит Маноли, – и ничего удивительного, ведь он такой забавный и остроумный! Но вообразить себе всю жизнь, проведенную рядом с ним, оказалось сложнее, и девушка ощутила укол тревоги. А что будет с отцом? Она незамедлительно выразила свое беспокойство:

– Замечательно, папа! Просто замечательно, но что будет с тобой? Я не могу оставить тебя здесь одного.

– Не волнуйся за меня, я останусь здесь. Мне не хочется уезжать из Плаки: у меня по-прежнему полно дел.

– Ты о чем? – спросила Мария, прекрасно зная ответ.

– О Спиналонге. Остров нуждается во мне, и пока я в состоянии водить туда лодку, я буду делать это. Я нужен доктору Лапакису и островитянам.

Что бы ни происходило в мире, лодка Гиоргиса ежедневно сновала между Спиналонгой и Критом. На остров необходимо было отвозить новых колонистов и товары, а также материалы для финансируемых правительством строек и проектов. И Гиоргис был ключевым винтиком этого механизма. Мария понимала, как много он значит для острова, и, хотя они редко обсуждали эту тему, знала, что снабжение Спиналонги всем необходимым было для отца делом жизни и одновременно данью памяти Элени.

В ту ночь и отец, и дочь спали плохо. Они едва дождались утра. Днем Гиоргис должен был отвезти Марию в дом Маноли в поместье Вандулакисов. Было воскресенье, и Маноли встретил гостей на пороге своего жилища. До этого Мария никогда не бывала в здании и не видела его, а теперь оно должно было стать ее домом. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что по размеру дом вчетверо превосходит их жилище в Плаке, и мысль о том, что она будет жить в таком месте, пугала ее.

– Добро пожаловать! – воскликнул Маноли, согрев ее сердце этими словами. – Заходите, дорогие гости! На улице так холодно!

Это и впрямь был, пожалуй, самый холодный день в году. Надвигался шторм, и ветер дул, казалось, одновременно со всех сторон, вздымая ворох прошлогодних листьев и бросая их в людей. Когда они вошли в дом, первым впечатлением Марии было то, что здесь не хватает света и как-то неуютно, но это и неудивительно для дома, в котором есть служанка, но нет хозяйки. Маноли проводил их в гостиную, которая была более опрятной и обжитой – помимо всего прочего, Мария заметила вышитые кружевные покрывала и несколько фотографий на стенах.

– Скоро должны прибыть мои дядя и тетя, – немного нервно объяснил Маноли и обратился к Марии: – Твой отец не возражает против нашего брака. Ты будешь моей женой?

Мария выдержала паузу, которая показалась обоим вечностью. В обращенных на нее глазах Маноли появились мольба и неуверенность.

– Да, – наконец ответила девушка.

– Она сказала «да»! – воскликнул Маноли, снова став прежним, уверенным в себе. Он обнял Марию и стал целовать ей руки, после чего подхватил ее и кружил по комнате, пока она не взмолилась о пощаде. Маноли всегда умел удивить ее, и нынешний взрыв чувств снова застал ее врасплох. Этот мужчина был живым воплощением заводной мелодии пентозали.

– Ты будешь моей женой! – взволнованно проговорил он. – Дядя и тетя так хотели снова встретиться с тобой! Но пока их нет, мы должны обсудить с вами, Гиоргис, один важный вопрос. Вы хотели бы переехать сюда?

Как обычно, Маноли сразу взял быка за рога. Предлагая Гиоргису жить с ними, он делал все возможное, чтобы поддержать традиционный для Греции уклад, согласно которому дети ухаживали за состарившимися родителями. Маноли не обсуждал этот вопрос с Марией и понятия не имел обо всех существующих сложностях, но был уверен, что девушка очень хотела бы, чтобы отец был рядом.

– Маноли, это очень любезно с твоей стороны, но я не могу уехать из Плаки. Мария, ты ведь понимаешь, почему я должен остаться?

– Да, папа, я хорошо тебя понимаю и не возражаю – если пообещаешь, что будешь постоянно приезжать к нам. Во всяком случае, мы будем регулярно навещать тебя.

Гиоргис знал, что младшая дочь умеет держать слово и не разочарует его, как Анна, письма и визиты которой в последнее время сделались совсем уж редкими.

Маноли было трудно понять привязанность будущего тестя к старому дому в деревне, но он не стал настаивать. В эту минуту на каменистой дороге, ведущей к дому, зашуршали шины, затем хлопнули дверцы машины. Маноли поспешил к двери, чтобы встретить Александроса и Элефтерию. Последовали теплые приветствия и обмен рукопожатиями. Несмотря на то что пути Вандулакисов и Петракисов не пересекались вот уже несколько месяцев, они были рады вновь увидеть друг друга. Как глава семейства, Александрос счел нужным произнести речь:

– Гиоргис и Мария, для меня большая честь приветствовать вас как членов нашей семьи. Я уверен, что дорогие моему сердцу покойные родители Маноли, мой брат и его жена, тоже были бы рады тому, что Маноли нашел свое счастье с этой девушкой.

Эти слова явно были сказаны от всего сердца, и Мария покраснела от смущения и удовольствия. Как и в случае с Анной, Александрос и Элефтерия хорошо понимали, что о значительном приданом речь не идет, – Мария могла принести с собой разве что вышивку и кружева, которые должны были немного смягчить спартанскую обстановку в доме их племянника. Однако они не стали акцентировать на этом внимания, поскольку выигрыш от женитьбы Маноли на местной девушке перекрывал всю финансовую невыгодность этого брака. Кроме того, этот союз должен был стать исполнением обещания, которое Александрос дал отцу Маноли, – обещания позаботиться о благополучии своего племянника. Когда юноша сбежал в Европу, Александроса долгое время мучило чувство вины, ведь он не смог выполнить клятву, данную Яннису на его смертном одре. Пока длились странствия Маноли, Александрос по большей части даже не знал, жив ли его блудный племянник, не говоря уже о том, где он сейчас находится. Однако, женившись на Марии, Маноли неизбежно должен был пустить корни в Элунде, а значит, Андреас мог твердо рассчитывать на его помощь в управлении огромным поместьем Вандулакис.

Теперь в ознаменование союза следовало выпить.

– Иассас! – дружно вскричали все пятеро под звон бокалов.

Спустя некоторое время разговор перешел на более практическую тему: обсуждение времени свадьбы.

– Мы могли бы пожениться на следующей неделе, – заявил Маноли.

– Не говори глупости! – фыркнула Элефтерия. – Ты понятия не имеешь, сколько нужно времени, чтобы подготовить хорошую свадьбу. Для этого потребуется хотя бы полгода.

Все понимали, что Маноли шутит, но он продолжал гнуть свою линию:

– Я уверен, мы сможем справиться быстрее. Давайте поедем к священнику и спросим, сможет ли он поженить нас прямо сегодня!

Впрочем, шутил он лишь отчасти. Маноли был охвачен нетерпением, словно тигр, почуявший близость добычи. Мысли молодого человека уносились в будущее: Мария, бледная, робкая и прекрасная, ждет его прихода; ее волосы рассыпались по подушке, а великолепное обнаженное тело на белоснежной постели освещает свет луны… Целых шесть месяцев!

«О боже, смогу ли я ждать так долго?»

– Мы должны организовать все так, как этого хотели бы твои родители, – сказал Александрос. – Все должно пройти как следует! – добавил он, хорошо понимая, что творится в душе у племянника.

Маноли выразительно посмотрел на него. Он знал: Александрос считает, что ему нужна твердая рука, и, хотя испытывал к дяде самые теплые чувства, любил поддразнивать его.

– Ну конечно же, все пройдет как должно, – уже искренне заявил он. – Обещаю, мы не нарушим традиций.

Вернувшись домой, Мария сразу же бросилась к Фотини, чтобы рассказать ей новости.

– Меня тревожит только одно, – заявила она. – Отец.

– Мы будем присматривать за ним, как и наши родители, – заверила ее Фотини. – Мария, не переживай ты так. Тебе давно пора выйти замуж, и, я уверена, твой отец прекрасно это понимает.

Мария попыталась успокоиться, но это было непросто. Все говорило о том, что необходимость заботиться о Гиоргисе всегда будет стоять между ней и ничем не омраченной радостью жизни.

Глава четырнадцатая

Обручение Маноли и Марии вылилось в настоящий пир, на который пригласили всю Плаку. Этот праздник состоялся через месяц после предложения Маноли. И жених, и невеста были на седьмом небе от счастья. Очень многие подруги Марии были выданы родителями за мужчин, которых они не любили и к которым должны были взрастить какие-то чувства – подобно тому, как выращивают герань в горшке. В то время браки заключались в основном по расчету, и Мария благодарила высшие силы за то, что ее брак будет заключен по любви. Благодарить ей следовало, в том числе, и родную сестру, но удобная возможность для этого так и не подвернулась – они с Анной виделись довольно редко. К удивлению и даже недоумению многих, Анна не появилась и на обручении – Андреас приехал туда только с родителями.

Маноли пришлась по сердцу идея обзавестись семьей. Он твердо решил, что жизнь в стиле «перекати-поле» осталась в прошлом, и наслаждался мыслью о том, что теперь у него будет семья и, возможно, дети. В отличие от Марии, которая еженедельно возносила в церкви хвалы Господу, Маноли считал, что ему следует благодарить за удачу множество богов, главным образом Афродиту, которая подарила ему эту прекрасную девушку. Он скорее не женился бы вообще, чем женился без любви, – а в его избраннице любовь к нему сочеталась с редкой красотой.

Празднование было в самом разгаре, и центральная площадь Плаки была заполнена веселящимися людьми. Стефанос обносил огромными подносами с едой толпу, в которой совсем затерялись Мария с Маноли.

В какой-то момент Маноли отвел двоюродного брата в сторону.

– Андреас, – почти кричал он, пытаясь перекрыть громкую музыку и пение, – ты хотел бы быть попечителем свадьбы?

Попечитель свадьбы, или кумбаро, считался в традиционном греческом бракосочетании почти такой же важной фигурой, как священник, и обычно именно его приглашали стать крестным отцом первенца.

Андреас ожидал этого приглашения – более того, не пригласи Маноли его на эту роль, это сильно уязвило бы его. Они были больше чем братьями, и он являлся идеальным кандидатом на роль человека, который должен помочь скрепить любящие сердца, – особенно если принять во внимание, что он приходился Марии зятем. Однако то, что это приглашение было делом почти решенным, не уменьшило его радости.

– С удовольствием, брат! Это большая честь для меня, – ответил он.

Андреасу почему-то всегда хотелось защищать Маноли. Он хорошо помнил время, когда умер дядя и Маноли поселился в их доме. Андреас, уравновешенный и серьезный мальчик, и Маноли, необузданный и гораздо менее дисциплинированный, были сама противоположность. В отличие от большинства братьев и сестер, в детстве они практически не дрались и не завидовали друг другу. Вышло так, что в пятилетнем возрасте каждому из них дали брата и товарища. Эта дружба самым благотворным образом повлияла на Андреаса, открыв для него радости дружеской игры. С другой стороны, не приходилось сомневаться, что Маноли нуждается в твердой руке дяди. Вполне естественно, что Андреас, как старший на полгода, взял кузена под свое покровительство, хотя заводилой в их походах по обширному поместью обычно выступал именно Маноли.

Мария получила в подарок кое-какие вещи, которые должны были войти в ее приданое, а само празднование затянулось до поздней ночи. На рассвете деревня была самым тихим местом на Крите – даже собаки возобновили лай лишь когда солнце довольно высоко поднялось над горизонтом.

Когда Андреас приехал домой, все спали. Александрос и Элефтерия ушли с празднования раньше, и тишина в доме показалась ему гнетущей. Он осторожно прошел в спальню и услышал, как пошевелилась Анна.

– Привет, – прошептал он как можно тише. На случай, если жена все же спит.

На самом деле Анна в эту ночь так и не сомкнула глаз. Она ворочалась на постели, терзаемая злостью на тех, кто сейчас веселился в Плаке. Перед ее мысленным взором стояли светящееся улыбкой лицо сестры и темные глаза Маноли, обнимающего невесту, – пара принимала поздравления.

Андреас включил свет, и Анна повернулась на спину.

– Ну как? – спросила она. – Весело было?

– Все прошло отлично, – ответил Андреас и, не глядя на жену, начал раздеваться. – Маноли предложил мне стать попечителем свадьбы!

Если бы он присмотрелся внимательнее, то увидел бы на лице Анны следы слез. Обида стала еще больше, когда она услышала о предложении Маноли, хотя этого и следовало ожидать. Андреасу отводилась важная роль в жизни Маноли и Марии, а ее словно тыкали носом в счастье сестры. В темноте глаза Анны вспыхнули гневом, и она зарылась лицом в подушки.

– Спокойной ночи, Анна, – проговорил Андреас, забираясь в кровать. Несколько секунд спустя в комнате раздался его храп.

Ветреный март пролетел очень быстро. Пришла настоящая весна с буйством раскрывающихся почек и цветов. К лету приготовления к свадьбе уже шли полным ходом. Церемония была назначена на октябрь, и предполагалось, что гости будут пить за здоровье молодых первое вино этого урожая. Как и раньше, Мария и Маноли каждую неделю ездили в город – по-прежнему в компании Стефаноса и Фотини. Невинность девушки была негласным условием брачного контракта, а поскольку все хорошо знали, насколько сильными могут быть соблазны, Марию старались не оставлять наедине с женихом вплоть до брачной ночи.

Теплым майским вечером, когда неразлучная четверка сидела в кафе в Агиос Николаос, Мария обратила внимание на необычный вид Фотини – ее подруга казалась смущенной, и в то же время ей явно хотелось поделиться какой-то новостью.

– Что случилось, Фотини? У тебя вид кошки, которая съела сметану.

– Именно так я себя чувствую… У нас будет маленький! – не сдержалась Фотини.

– Так ты беременна! Но это же замечательно! – воскликнула Мария, сжав руку подруги. – И когда он должен родиться?

– Наверное, месяцев через семь.

– Это где-то через пару месяцев после нашей свадьбы! Я буду почти каждый день приезжать в Плаку, чтобы проведать тебя, – заявила Мария, не в силах сдержать восторг.

Друзья выпили за хорошую новость. Обеим девушкам казалось, что лишь недавно они лепили пироги из песка, а сейчас уже обсуждают такие серьезные вопросы, как брак и материнство.

Некоторое время спустя, обеспокоенная тем, что уже очень давно не видела Анну, а также удивленная полным, судя по всему, отсутствием у сестры интереса к предстоящему бракосочетанию, Мария решила, что они сами зайдут к ней в гости. Август был невыносимо жарким, и температура почти не падала даже ночью. Вместо того чтобы, как обычно, поехать в Агиос Николаос с Фотини и Стефаносом, Маноли и Мария отправились в гости к Анне. Это был смелый ход. Их никто не приглашал, и не было никаких гарантий, что надменная и одновременно скрытная в последнее время Анна захочет принять их. Подспудно Мария догадывалась о причине этого молчания: ее сестра могла вести себя подобным образом только в одном случае, а именно чтобы выразить свое неудовольствие. Марии хотелось раз и навсегда пролить свет на ситуацию. Те несколько писем, которые она отправила – в одном описывалось пропущенное Анной якобы из-за болезни празднование обручения, в другом перечислялись замечательные подарки, которые Мария получила как приданое, – остались без ответа. В доме Вандулакисов был телефон, но у Марии с Гиоргисом его не было, и общение между сестрами замерло на отметке «ноль».

Маноли искусно вел машину по хорошо знакомой дороге к огромному дому Вандулакисов. Сидящая рядом Мария заметно нервничала.

«Смелее! – говорила себе девушка. – Она всего лишь моя сестра. Зачем так волноваться из-за поездки в гости к человеку, с которым мы столько лет прожили в одном доме?»

Автомобиль остановился. Мария вышла первой: сначала Маноли никак не мог вытащить ключи зажигания, потом ему понадобилось расчесать волосы перед зеркалом заднего вида. Охваченная нетерпением, Мария ждала его. Наконец жених подошел к двери и повернул вычурную дверную ручку – в конце концов, это здание в каком-то смысле было и его домом. Однако дверь не открывалась. Взявшись за молоток, Маноли постучал. Наконец дверь открылась, но на пороге стояла не Анна, а Элефтерия.

Увидев парочку, она заметно удивилась. К Вандулакисам редко кто приходил без предупреждения, но все знали, что Маноли не тот человек, который станет усложнять себе жизнь соблюдением этикета. Элефтерия сердечно обняла племянника.

– Заходите, заходите! – произнесла она. – Рада вас видеть. Если бы я знала, что вы приедете, мы могли бы поужинать вместе. Но я сейчас же организую для вас что-нибудь…

– На самом деле мы пришли повидаться с Анной, – перебил Элефтерию Маноли. – Как она? Мы не видели ее уже несколько месяцев.

– Правда? Я и не знала. Сейчас поднимусь и сообщу ей, что вы пришли.

С этими словами Элефтерия вышла из комнаты.

Из окна своей спальни Анна заметила знакомую машину, когда та еще только подъезжала к дому. «Что же делать?» – задумалась она. Долгое время молодой женщине удавалось избегать близких встреч с Маноли и сестрой – ей казалось, что если она не будет видеть кузена своего мужа, то тяга к нему постепенно пройдет. Однако как она ни старалась, Маноли постоянно незримо присутствовал здесь. Когда муж возвращался после очередного дня, проведенного в полях и рощах поместья, Анне чудилось, что это пришел Маноли, а по ночам, когда они с Андреасом занимались любовью, стоило ей закрыть глаза, и начинало казаться, что рядом с ней Маноли. Ее чувство к этому полному жизни двойнику мужа было столь же велико, как и в тот день, когда он положил между холмиками ее груди букет полевых цветов, и малейшее воспоминание о нем возбуждало ее. Анне безумно хотелось вновь увидеть лучистую улыбку, которая зажигала ее тело и от которой по спине бежали мурашки, но теперь такие встречи могли происходить только в присутствии Марии и были бы вдвойне мучительными от осознания того, что Маноли никогда не будет принадлежать ей.

До этого вечера Анна делала вид, что контролирует ситуацию, но теперь ее загнали в угол. Два человека, которых она любила и ненавидела больше, чем кого бы то ни было, ждали ее в гостиной.

Элефтерия осторожно постучала в дверь.

– Анна, пришла твоя сестра с женихом! – не входя, сообщила она. – Ты спустишься к ним?

Элефтерия уже некоторое время назад заподозрила, что Анна скрывает от всех свое чувство к Маноли. Она единственная точно знала, как часто Маноли заходил к ее невестке, кроме того, видела, что в день обручения Маноли и Марии Анна вовсе не была больна. И сейчас она чувствовала, как не хочется Анне выходить из своей комнаты: чтобы подойти к двери и открыть ее, потребовалось бы лишь несколько секунд. Похоже, ее подозрения оказались правдой! Подождав еще немного, Элефтерия постучала в дверь снова, на этот раз настойчивее:

– Анна! Ты идешь?

Из спальни долетел резкий ответ невестки:

– Да иду, иду! Я спущусь через минуту.

Подправив яркую помаду и лишний раз расчесав пышные волосы, блестевшие подобно стеклу, Анна распахнула дверь спальни и спустилась по лестнице. Сделав глубокий вдох, она толкнула дверь, ведущую в гостиную. Она выглядела как настоящая хозяйка этого роскошного дома – хотя пока что его хозяйкой была Элефтерия. Подойдя к сестре, Анна вежливо поцеловала ее в щеку, после чего повернулась к Маноли и протянула ему бледную, вялую руку.

– Привет, – с улыбкой произнесла она. – Какой сюрприз! Приятный сюрприз…

Чего-чего, а актерских способностей Анне всегда хватало, и в каком-то смысле ей действительно было приятно увидеть наяву мужчину, который стал для нее настоящим наваждением. Но, разумеется, лишь приятными чувствами дело не ограничивалось. Анна думала о Маноли каждый день на протяжении многих месяцев, а теперь он стоял перед ней, суровый и одновременно более привлекательный, чем она помнила. Когда Анна немного пришла в себя и осознала, что до сих пор сжимает руку Маноли, ей показалось, что прошло несколько минут, – хотя на самом деле пролетело только секунды две-три. Почувствовав, что ладонь влажная от пота, молодая женщина отдернула руку.

– Мы так давно с тобой не виделись! – сказала Мария. – Сейчас время летит очень быстро… Ты же знаешь, что в октябре мы поженимся?

– Конечно же, знаю! Чудесная новость, просто чудесная!

Вошла Элефтерия, держа поднос с бокалами и блюдцами с оливками, кубиками сыра фета, миндалем и еще теплыми пирожками со шпинатом. То, что она сумела за короткое время приготовить такое количество закусок, было настоящим чудом, но пожилая женщина сочла нужным извиниться, что ей не удалось предложить им что-нибудь более существенное. Подойдя к буфету, она достала причудливой формы графинчик с оузо и разлила напиток по бокалам.

Все расселись за столом: Анна присела на самый краешек стула, а Маноли с непринужденным видом откинулся на спинку. Комната была залита теплым оранжевым светом заходящего солнца, проникающим сквозь кружевные занавески. Беседа вышла чуть натянутой, тем не менее Анна старалась хоть как-то участвовать в ней. Она знала, что этого требуют правила этикета.

– Расскажи, как там отец, – обратилась она к сестре.

Трудно было понять, почему она это спросила: просто из вежливости или потому, что ее действительно это интересовало.

– У него все в порядке. Он был очень рад узнать о нашей помолвке. Мы предложили ему жить у нас, но он непреклонен в своем решении остаться в Плаке, – сообщила Мария.

Мария всегда пыталась убедить себя, что Анна не появляется в Плаке по уважительным причинам. Во-первых, она жила довольно далеко, во-вторых, у нее наверняка было немало обязанностей как у жены и хозяйки такого большого дома… Девушка знала, что вскоре у нее тоже появятся подобные обязанности, и если бы Анна согласилась хоть изредка навещать отца, то это облегчило бы ее жизнь. Она уже собиралась поднять эту тему, когда в прихожей послышались голоса.

Это вернулись Александрос и Андреас, которые ездили осматривать земли на плато Ласитхи, и хотя двоюродные братья каждый день виделись на работах в поместье, они обнялись как старые друзья, которые не встречались несколько лет. Элефтерия налила мужу и сыну оузо, и они сели за стол.

Девушка ощущала напряженность атмосферы, но не могла понять, в чем причина. Анна непринужденно болтала, однако Мария заметила, что большинство ее фраз адресуются Маноли, а не ей. «Наверное, дело в том, как мы сидим», – подумала она. Маноли сидел прямо напротив Анны, а Андреас и Мария – с той же стороны стола, что и Анна, к тому же между ними оказалась Элефтерия.

Маноли уже успел забыть, как сильно его тянуло к Анне. В ее поведении ощущалось скрытое кокетство, и он с чувством легкой ностальгии вспомнил их послеобеденные беседы. Несмотря на то что он был официально обручен, ловелас в его душе никуда не исчез.

Элефтерия тоже почувствовала, что поведение Анны изменилось. В последние месяцы она чаще всего сидела за столом с хмурым видом, ограничиваясь односложными ответами, сегодня же была необычно оживлена – ее щеки раскраснелись, а с лица не сходила радостная улыбка. А главное, она необычайно живо реагировала на все, что говорил Маноли.

Как обычно, за столом слышно было в основном Маноли. Анна с трудом сдерживала раздражение, когда Маноли обращался к Марии со словами «моя прекрасная невеста», – она решила, что он делает это намеренно, чтобы позлить ее. «Конечно же, он снова играет со мной, как играл тогда, в свои полуденные приходы, – думала она. – И видно, что он не забыл, как мы тогда флиртовали». То, как Маноли смотрел на нее, как он наклонялся вперед, обращаясь к ней так, словно в комнате нет никого, кроме них, не позволяло усомниться в этом. Ах, если бы в комнате и впрямь никого не было! Час, проведенный в обществе Маноли, стал для Анны одновременно сладостным и мучительным.

Говорили в основном о предстоящей свадьбе – о том, на какой день назначена церемония, кого пригласили, а кого нет, о роли попечителя свадьбы, предложенной Андреасу. Когда Мария и Маноли собрались уходить, было уже довольно темно. Чтобы гости не ударились о какой-нибудь предмет мебели, Элефтерия зажгла неяркую лампу.

– Анна, я хотела сказать тебе еще кое-что, – проговорила Мария, решив не уходить, не обсудив эту важную тему. – Ты не могла бы на днях навестить отца? Я знаю, что ты занята, но он был бы очень рад тебя повидать.

– Хорошо, зайду, – с необычайной для себя покладистостью ответила Анна. – Я и впрямь совсем забыла о своих дочерних обязанностях – очень некрасиво с моей стороны. Я обязательно приеду в Плаку. Как насчет третьей среды сентября? Так будет удобно?

Анна произнесла это непринужденным тоном, но Мария ощутила скрытое в словах раздражение. Ее сестра хорошо знала, что среда для нее в сентябре ничем не отличалась от среды в апреле, июне или августе, – как, впрочем, и от любого другого дня недели. Она шесть дней в неделю делала одни и те же домашние дела, и если не брать во внимание воскресений, то не было абсолютно никакой разницы, в какой день приедет Анна. Кроме того, Мария ожидала, что ее сестра навестит их пораньше.

– Вполне. Я передам отцу, – сказала она. – Я уверена, он будет ждать твоего приезда с нетерпением. Обычно он возвращается со Спиналонги часов в пять – привозит доктора Лапакиса.

«Черт побери, зачем она упоминает об острове?!» – подумала Анна. Она надеялась, их связь с колонией прокаженных навсегда осталась в прошлом, и знала, что Марии тоже лучше не ворошить прошлое – по крайней мере, в присутствии Вандулакисов. Почему бы ныне забыть о том, что было давно? Все и так знают, что Гиоргис постоянно возит на Спиналонгу товары и доктора Лапакиса. Зачем лишний раз напоминать об этом?

После теплого прощания Мария и Маноли сели в автомобиль и уехали. По дороге Мария думала о том, что хоть Анна и была излишне резка, но лед в их отношениях, похоже, начал таять. Она всегда старалась не судить сестру, сдерживать критические замечания, так и просившиеся на язык, но удавалось ей это с переменным успехом.

– Анне надо возобновить поездки в Плаку, – сказала она. – Если отец останется один, ей придется навещать его чаще.

– Сомневаюсь, что она будет это делать, – ответил Маноли. – Для этого ей придется каждый раз заставлять себя. И потом, ей не нравится, когда все идет не так, как она хочет.

Это замечание озадачило Марию. Маноли говорил об Анне с уверенностью человека, который хорошо ее понимает. Понять мотивы поведения Анны было не так уж сложно, тем не менее девушку удивило, как Маноли смог сделать столь точные выводы.

Мария начала вести обратный отсчет дней до свадьбы. До нее оставалось четыре недели. Она хотела бы, чтобы это время пролетело как можно быстрее, но мысль о том, что ей придется оставить отца одного, по-прежнему камнем лежала на сердце. Девушка решила заранее сделать все возможное, чтобы облегчить для отца тяготы новой жизни. Прежде всего она постаралась, насколько это возможно, привести дом в порядок. Летом, когда температура как снаружи, так и внутри дома была почти нестерпимой, делать генеральную уборку было непросто. С наступлением сентября стало немного прохладнее, и Мария с энтузиазмом принялась за дело.

Подошла среда, в которую пообещала приехать Анна. Мария знала, что в доме еще оставались кое-какие вещи сестры, и решила, что она, возможно, захочет забрать их с собой. «Быть может, скоро ей понадобятся детские игрушки», – рассуждала девушка, уверенная, что рано или поздно в доме Вандулакисов родится ребенок.

Обычно столь тщательную уборку дома Мария выполняла только весной, но это был особый случай. В целом в маленьком домике царил порядок – Мария всегда была образцовой хозяйкой, тем не менее следовало пересмотреть старый шкаф, наполненный мисками и тарелками, которыми редко пользовались, но которые все же не мешало бы вымыть. Кроме того, следовало натереть мебель, почистить подсвечники и картинные рамы.

Работая, Мария тихо напевала под музыку, звучавшую по радио. Было три часа дня.

В динамиках зазвучала одна из ее любимых песен в исполнении Микоса Теодоракиса. Энергичная мелодия бузуки была идеальным аккомпанементом для такой работы, как уборка, и Мария включила громкость на максимум. Музыка заглушила звук открывшейся двери, а поскольку Мария в тот момент стояла к двери спиной, то не заметила, как Анна тихо проскользнула в дом и уселась на стул.

Минут десять Анна наблюдала, как работает сестра. Она не собиралась помогать Марии – хотя бы потому, что на ней было белое платье из тончайшего хлопка, расшитое голубыми цветами. Она получала извращенное удовольствие от вида усердно работающей сестры, но что-то мешало ей полностью наслаждаться минутой. Как может Мария выглядеть довольной жизнью и беззаботно напевать, драя запыленные полки шкафа? Впрочем, когда Анна вспомнила о мужчине, за которого вскоре должна была выйти замуж сестра, то сказала себе, что у Марии и впрямь есть основания быть счастливой. Как же это обидно! Анна недовольно пошевелилась, и Мария, услышав скрип дерева по каменному полу, от неожиданности вздрогнула.

– Анна! – вскрикнула она. – И давно ты здесь сидишь?

– Да уж давненько, – бесцветным тоном произнесла ее сестра. Она знала, что Марии не понравится, что она тайком наблюдала за ней.