Остров Хислоп Виктория

Глава двадцать пятая

Когда Фотини дошла в своем рассказе до этого места, она столкнулась с неприятной необходимостью описывать чувства того, кто и сам вполне способен рассказать о собственной судьбе. Хотя Фотини, как и любой человек, понимала, что должна была чувствовать София, кто мог рассказать эту историю лучше ее, на себе испытавшей удары безжалостной правды? Ведь это София в ту августовскую ночь снова и снова безуспешно пыталась перевести дух, когда родители признавались, что они вовсе ей не родители; ведь это Софии пришлось услышать, что ее настоящей матери уже нет в живых, а о личности ее биологического отца нельзя сказать ничего определенного. Девушка знала, что больше никогда не сможет быть ни в чем уверена. Даже если бы земля разверзлась у нее под ногами, а остров Крит потрясло величайшее землетрясение, она чувствовала бы себя в большей безопасности, чем тогда.

Фотини понимала, что есть только один выход, и все, что для этого нужно, – это позвонить Софии в Лондон. Она вышла, оставив Алексис созерцать уже ставший для нее привычным вид на Спиналонгу.

Взяв трубку, София сразу поняла, кто ей звонит.

– Фотини! Это ты?

– Я. Как поживаешь, София?

– Очень хорошо, спасибо. Моя дочь Алексис заезжала? Я передала с ней письмо для тебя.

– Конечно, заезжала, и она все еще здесь. Мы с большой пользой провели время, и я сделала почти все, о чем ты просила.

На другом конце линии молчали. Фотини почувствовала, что нужно поторопить события.

– София, сколько времени тебе понадобится, чтобы доехать сюда? Я рассказала Алексис все, что могла, но, думаю, есть вещи, которые я не вправе рассказывать. Скоро ей нужно будет уехать, чтобы встретиться со своим парнем, но если бы ты сумела добраться сюда до того, как она уедет, то мы могли бы провести пару деньков вместе. Что скажешь?

Снова молчание.

– София? Ты еще там?

– Да, конечно…

Приглашение было таким неожиданным! Существовала тысяча причин, по которым София не могла все бросить и вылететь в Грецию, но так ли все это важно на самом деле? София отбросила сомнения почти мгновенно. Она завтра же будет на Крите, а дальше будь что будет!

– Послушай, я сейчас узнаю, смогу ли попасть на ближайший рейс. Было бы здорово приехать в Плаку спустя столько лет.

– Хорошо. Я не стану ничего говорить Алексис, но буду держать кулаки на удачу, чтобы ты смогла добраться вовремя.

София без труда взяла билет на рейс до Афин. В это время года спрос на них в Грецию был невелик – к счастью, самолет вылетал из аэропорта Хитроу в тот же день. София поспешно сложила все самое необходимое в небольшую сумку и оставила Маркусу сообщение на автоответчике, в котором объяснила, куда отправляется. Самолет взлетел точно по расписанию, и к восьми вечера София уже мчалась в такси по направлению к Пирею, где успела сесть на ночной паром до Ираклиона. Пока он, мягко покачиваясь, двигался на юг, женщина с тревогой думала о том, с чем ей предстоит столкнуться по прибытии. Она до сих пор не могла до конца поверить, что сама приняла это решение. Приехав в Плаку, она неизбежно должна была столкнуться с неприятными воспоминаниями, но Фотини говорила так настойчиво! Возможно, ей и впрямь пришло время встретиться с прошлым лицом к лицу.

На следующее утро, менее чем через двадцать четыре часа после телефонного разговора между Плакой и Лондоном, Фотини увидела, как у бокового входа в таверну остановилась машина. Из нее вышла полная блондинка. Хотя с тех пор как она видела Софию в последний раз, прошло двадцать лет, а светлые волосы могли сбить с толку кого угодно, Фотини немедленно поняла, кто перед ней. Она поспешила навстречу.

– София, это ты? Поверить не могу! – воскликнула она. – Я до последней минуты сомневалась, что ты приедешь!

– Конечно, я приехала. Я много лет хотела вернуться, но каждый раз мне казалось, что время еще не пришло. К тому же ты никогда меня не приглашала, – добавила София шутливо.

– Ты же знаешь: чтобы приехать, тебе не нужно было ждать приглашения. Ты могла приехать когда угодно.

– Знаю.

София помолчала и оглянулась.

– Все выглядит так же, как раньше.

– Да, почти ничего не изменилось, – согласилась Фотини. – Ты же знаешь, что такое деревня. Стоит хозяину местной лавки покрасить ставни в другой цвет, как это вызывает бурю возмущения соседей!

Как и обещала, Фотини ни словом не обмолвилась Алексис о предстоящем приезде матери, и когда заспанная молодая женщина появилась на террасе и увидела мать, то пришла в изумление и поначалу даже подумала, не вызвал ли выпитый накануне бренди галлюцинации.

– Мама? – только и смогла вымолвить она.

– Да, это я, – ответила София. – Фотини пригласила меня, и мне это показалось отличным поводом побывать здесь.

– Вот так сюрприз! – воскликнула Алексис.

Три женщины уселись за стол под навесом и некоторое время потягивали холодные напитки.

– Как твой отпуск? – спросила София.

– Да так себе, – ответила Алексис, неопределенно пожав плечами. – Вернее, был так себе, пока я не приехала сюда. Теперь все пошло намного интереснее. Я отлично провела время в Плаке.

– Эд здесь, с тобой? – спросила София.

– Нет, я оставила его в Ханье, – ответила Алексис, глядя на свой кофе. За последние несколько дней она и думать забыла об Эде, и внезапно ей стало стыдно, что она бросила его так надолго. – Но я планирую завтра вернуться, – добавила она.

– Так скоро? – воскликнула София. – Но я ведь только что приехала.

– Что ж, – сказала Фотини, подходя к столу с новыми стаканами, – в таком случае у нас не так уж много времени.

Все трое знали, что собрались здесь не просто так. Иначе зачем было приезжать Софии? Голова у Алексис все еще шла кругом от того, что рассказала ей Фотини за последние несколько дней, но она знала, что в этой повести осталась последняя глава. Именно для того, чтобы ее рассказать, и прилетела мать.

Глава двадцать шестая

На следующее утро София должна была поехать в Афины, где ее ждала новая жизнь – жизнь студентки университета. Сундук с ее вещами надо было перевезти на несколько сотен метров вниз по дороге, к порту, и там погрузить на паром, который должен был отвезти ее в столицу Греции – город, расположенный километрах в трехстах к северу. Решимость Софии начать самостоятельную жизнь почти уравновешивалась одолевавшими ее страхом и беспокойством. Весь день она боролась с соблазном распаковать вещи и вернуть их на свои места: одежда, книги, письменные принадлежности, будильник, радиоприемник, картинки… Оставить хорошо знакомое ради неизвестного было непросто, и девушка сама не знала, чего ждет от Афин больше – радости или несчастий. Что-то среднее восемнадцатилетняя София даже представить себе не могла. Каждая косточка в ее теле ныла от предчувствия морской болезни, но возврата уже не было. В шесть часов вечера она пошла попрощаться с друзьями, с которыми ей предстояло надолго расстаться. Девушка знала, что общество приятелей отвлечет ее от дурных мыслей.

Вернувшись домой около одиннадцати, София увидела, что отец беспокойно меряет комнату шагами. Мать сидела на краешке стула, нервно сжав руки с белыми от напряжения костяшками пальцев. Ее лицо казалось каменным.

– Вы еще не спите? Простите, что задержала вас, – сказала София. – Но вы могли и не дожидаться меня.

– София, мы хотели поговорить с тобой, – мягко произнес отец.

– Сядь, пожалуйста, – попросила мать.

София встревожилась.

– Так официально… – проговорила она, опустившись на стул.

– До того как ты уедешь в Афины, мы хотели бы поведать тебе кое-что, – сказал отец.

Мать взглядом попросила его замолчать – в конце концов, почти все, что они собирались рассказать девушке, касалось ее жизни.

– Сама не знаю, с чего лучше начать, – сказала она. – Но в истории нашей семьи есть нечто такое, что тебе надо знать.

В ту ночь родители рассказали Софии все – точно так же, как это сделала несколько десятилетий спустя Фотини. Услышанное стало для девушки полной неожиданностью – у нее даже мысли не возникало, что в прошлом ее семьи могли иметь место подобные события. Ей казалось, что она стоит на вершине высокой горы, которую на протяжении тысячелетий складывали из тайн, и каждый последующий слой все прочнее запечатывал то, что было внутри. «Шила в мешке не утаишь», – почему-то вспомнила София, хотя все было как раз наоборот: родителям удалось сделать так, чтобы у нее не зародилось ни малейших подозрений, что что-то в ее происхождении нечисто. Все это выглядело как настоящий заговор. Позже, обдумывая услышанное, София решила, что об убийстве ее родной матери должны были знать десятки людей, но они на протяжении всех этих лет хранили молчание. И почему до нее не доходили слухи, которые неизбежно должны были бродить в тесном провинциальном мирке? Должно быть, за ее спиной люди шепотом говорили нечто вроде: «Бедная девочка! Интересно, она когда-нибудь узнает, кто ее настоящий отец?» Кроме того, несложно было вообразить все те злобные измышления, которые звучали в ее адрес из-за лепры. «Вы только подумайте, даже не одна прокаженная в семье, а сразу две!» С самого рождения на Софии лежало пятно позора, а она оставалась в благословенном неведении. Омерзительная болезнь, беспутная мать, отец-убийца… Девушка чувствовала, как отвращение выворачивает ее наизнанку. И то, что она ни о чем не догадывалась, никак нельзя было назвать благословением.

У Софии и мысли не возникало, что люди, сидящие сейчас перед ней, на самом деле ей не родители. Да и откуда было взяться такой догадке? Ей всегда казалось, что внешне она похожа и на Марию, и на Кирициса, – мало того, она не раз слышала это от других. Но оказалось, что с человеком, которого она всегда называла отцом, кровные узы связывали ее ничуть не больше, чем с первым встречным. София беззаветно любила своих родителей, но выяснилось, что они ей не родители, – и что, теперь ее чувства к ним должны были измениться? За один-единственный час ее мир перевернулся: прошлое растворилось, исчезло, и, оглянувшись назад, она могла увидеть лишь пустоту. Небытие.

Рассказ Марии София выслушала молча. К горлу девушки подступила и застыла там тошнота, но мысль о том, как, по-видимому, тяжело было Марии и Кирицису рассказать ей правду после всех этих лет, у нее так и не возникла. Это была ее правда, история ее жизни, которую они подделали, и она злилась на них.

– И почему вы не рассказали мне об этом раньше?! – наконец прервала она молчание.

– Мы хотели защитить тебя, – твердо сказал Кирицис. – Все эти годы ты прекрасно прожила, не зная об этой истории, так зачем надо было понапрасну тебя расстраивать?

– Мы любили тебя так, как могут любить ребенка только настоящие родители! – умоляюще произнесла Мария.

Ей с головой хватило бы и того, что ее единственный ребенок уезжал в университет, а тут еще стоящая перед ней девушка смотрела так, словно Мария была посторонней, а не человеком, который вырастил ее в любви и заботе. Они с Николаосом давно свыклись с мыслью, что София их ребенок, а то, что Бог не дал им собственных детей, заставляло их любить ее еще сильнее.

Но сейчас София видела в них лишь людей, которые всю жизнь ей лгали. Девушке было восемнадцать лет – возраст, когда мир часто воспринимается в черно-белом свете. Она сказала себе, что обязательно построит будущее, в котором все будет четким и определенным. Постепенно ее гнев сменился спокойной, холодной злостью, от которой стыли сердца людей, любивших ее больше всего на свете.

– До завтра, – сказала София, вставая. – Паром отходит в девять.

С этими словами София развернулась и вышла из комнаты.

Она проснулась очень рано и занялась последними приготовлениями к отъезду. В восемь часов они с Кирицисом молча погрузили ее багаж в машину. Все трое молчали и по пути в порт, а когда подошла минута прощания, София смогла выдавить из себя лишь несколько сухих слов.

– До свидания, – сказала она, поцеловав приемных родителей в щеку. – Я напишу.

В ней чувствовалась решимость, которая сказала Марии и Кирицису, что скорой встречи ждать не стоит. Они несколько раз напомнили девушке, чтобы та писала почаще, но было понятно, что в ближайшее время письма из Афин в их почтовом ящике не появятся.

Когда паром медленно отходил от причала, Мария подумала, что это самый тяжелый день в ее жизни. Все вокруг махали вслед своим близким, выкрикивая прощальные теплые слова, но Софии нигде не было видно: судя по всему, она забилась в какой-нибудь укромный уголок.

Не произнося ни слова, Мария с Кирицисом провожали судно взглядом, пока оно не превратилось в крошечную точку на горизонте. Пустота, которую они ощущали, была невыносимой.

Путешествие в Афины стало для Софии бегством от прошлого, от позорной болезни и неясной ситуации с родителями. И прошло несколько месяцев, прежде чем она нашла в себе силы написать им.

«Дорогие мама и папа!

Или мне называть вас тетей и дядей? Я совсем запуталась.

Простите меня за то, как я вела себя, когда уезжала. Честное слово, то, что вы рассказали, потрясло меня. Меня до сих пор подташнивает, когда я думаю обо всем этом.

Ну да ладно, я хочу сказать вам, что уже обустроилась на новом месте. Мне очень нравятся лекции, и хотя Афины намного больше, шумнее и пыльнее Агиос Николаос, я начинаю привыкать к ним.

Обещаю, скоро я напишу вам опять.

С любовью,

София».

Это письмо сказало Марии с Кирицисом о многом и в то же время не сказало ничего. Позже приходили и другие бодрые послания, в которых много рассказывалось о новой жизни Софии, но почти ничего о том, что она чувствует. По окончании первого курса Марии с Кирицисом пришлось испытать горькое разочарование – София так и не приехала домой на каникулы. Впрочем, этого можно было ожидать.

В тот год девушка много думала о своем прошлом и в конце концов стала едва ли не одержима им. Она решила отыскать Маноли. Вначале ей показалось, что это будет несложно – в Афинах и других частях Греции нашлись люди, которые видели его. Но потом след Маноли затерялся, и Софии пришлось воспользоваться такими сомнительными источниками информации, как телефонные книги и налоговые списки, и докучать людям по фамилии Вандулакис. Но все поиски оказались напрасными: каждый раз однофамильцы Маноли внимательно выслушивали ее сбивчивые объяснения и сообщали, что они не знают этого человека. Как-то утром, проснувшись в гостинице в Салониках, София задумалась, чего же она все-таки добивается. Даже если бы она отыскала Маноли, что она могла ему сказать? Кто знает, действительно ли он ее отец? Да и потом, какой отец лучше – ревнивец, убивший мать, или прелюбодей, напрочь забывший о ее существовании? Выбор не из приятных, так не лучше ли забыть о прошлом и начать строить новое будущее?

Вскоре после того как начался второй год обучения Софии, она познакомилась с человеком, который быстро занял в ее жизни намного более важное место, чем родной отец – кем бы тот ни был. Это был англичанин по имени Маркус Филдинг, который приехал в Афины, чтобы за год написать диссертацию. София никогда еще не встречала таких людей. Маркус был крупным и напоминал медведя, а когда ему было жарко или он смущался, то его бледное лицо покрывалось красными пятнами. Кроме того, у него были голубые глаза – большая редкость для Греции. А еще он был довольно неряшливым.

По существу, у Маркуса никогда не было девушки: он был слишком поглощен своими исследованиями и слишком робок, чтобы активно ухаживать за женщинами, и половая свобода, царившая в Лондоне семидесятых годов, наводила на него страх. До Афин сексуальная революция еще не докатилась. В первый же месяц жизни в городе, увидев Софию в стайке других студенток, Маркус сразу понял, что встретил самую красивую девушку на земле. И хотя ее нельзя было назвать замкнутой, она казалась англичанину недоступной, как богиня, – тем большим было его удивление, когда она согласилась встретиться с ним.

Несколько недель спустя они уже были неразлучны, а когда Маркусу настало время возвращаться в Англию, то София решила бросить университет, чтобы поехать с ним.

– Меня некому останавливать, – как-то заявила она Маркусу. – Я сирота.

– Да ты что?! Мне это даже в голову не приходило… – пробормотал тот.

– Правда. Меня воспитывали тетя и дядя, но они живут на Крите. Я знаю, они не будут возражать против моего переезда в Лондон.

София не стала подробно рассказывать о своем детстве, а Маркус и не настаивал. Правда, он настаивал на другом: им следует пожениться. София была совсем не против: она успела полюбить этого мужчину всем сердцем и знала, что он никогда не причинит ей зла.

В морозное февральское утро они зарегистрировали свой брак в отделе 3АГСа, расположенном в южной части Лондона. За несколько недель до этого Марии с Николаосом пришла открытка с неформальным приглашением на свадьбу. Эта открытка сразу заняла свое место на каминной полке в их доме. Супругам представилась возможность увидеться с Софией впервые после ее отъезда в университет. Со временем острая боль разлуки, которая так долго отравляла им жизнь, постепенно притупилась и ослабела: человек привыкает ко всему, даже к самому плохому. И Мария, и Кирицис ждали свадьбу со смешанным чувством волнения и опасения.

Маркус понравился им обоим с первого взгляда. Этот мужчина олицетворял собой все, о чем могла мечтать такая девушка, как София, – он был добрым, надежным, нежно любил ее… Увидев Софию довольной и счастливой, приемные родители не могли не порадоваться за нее, хотя их и огорчала мысль, что она вряд ли когда-нибудь вернется на Крит. А еще Мария и Николаос получили немало удовольствия от английской свадьбы, пусть даже им недоставало свадебных обычаев и традиций, к которым они привыкли. Если не считать нескольких особых тостов, эта свадьба почти не отличалась от любой другой вечеринки. Но больше всего гостей с Крита удивило то, что невеста практически ничем не отличалась от гостей: на ней был самый обычный брючный костюм красного цвета. Мария, совсем не говорившая по-английски, была представлена остальным гостям как тетя Софии, а Николаос, который владел английским почти безукоризненно, как ее дядя. Все время пребывания в Англии они неизменно держались вместе: Кирицис исполнял при жене обязанности переводчика.

Супруги провели в Лондоне три дня. Город, в котором теперь жила София, ошеломил Марию, показавшись ей другой планетой (по правде говоря, женщина вообще впервые в жизни выбралась за пределы Крита). В воздухе здесь постоянно стоял рев автомобильных двигателей, а мимо витрин с худыми манекенами ползали чудовищные автобусы и рекой текли толпы разномастного народа. Мария решила, что встретить знакомого на этих улицах редко удается даже коренным лондонцам.

Даже после свадьбы София не стала открывать мужу тайны, которые хранило ее прошлое. Она внушила себе, что скрывать что-либо, умалчивать о чем-то – это совсем не то, что лгать. Затем у нее родились дети – Алексис, их первенец, появилась на свет через год после свадьбы, – но и им София никогда не рассказывала о своих критских родственниках. Она решила, что постарается надежно защитить их от позора, который таило прошлое ее семьи.

В тысяча девятьсот девяностом году в возрасте восьмидесяти лет умер доктор Кирицис. В некоторых британских газетах были напечатаны скупые некрологи в несколько строк, в которых упоминалось о его вкладе в борьбу с лепрой. София тщательно вырезала все статьи, которые смогла найти, и спрятала вырезки подальше. Несмотря на разницу в два десятилетия, разделявшую Марию и Кирициса, женщина пережила мужа лишь на пять лет. Узнав о смерти тети, София на два дня вырвалась на Крит – и едва не захлебнулась в нахлынувшем чувстве вины и скорби. Она с запоздалым раскаянием осознала, что в том, как она уехала с Крита в восемнадцать лет, и во всем последующем ее молчании не было ничего, кроме эгоистичной неблагодарности по отношению к воспитавшим ее людям. Но что-то исправить было уже слишком поздно.

После этого София решила окончательно уничтожить следы прошлого. Она избавилась от тех немногих памяток о матери и тетке, которые хранились в ящике в дальнем уголке ее платяного шкафа, а как-то днем, когда дети были на занятиях, в камин полетела стопка пожелтевших конвертов с критскими штампами на марках. Затем София вынула из рамки фотографию дяди и тети и осторожно вложила под нее газетные вырезки с некрологами по доктору. Теперь от ее прошлого оставались лишь эта фотография и сухие строки с жизнеописанием доктора Кирициса.

Уничтожая физические свидетельства прошлого, София всего лишь пыталась убить свой страх перед тем, что когда-нибудь оно будет раскрыто, но этот страх грыз ее подобно неизлечимой болезни, а по прошествии лет к нему добавилось и чувство вины перед дядей и тетей. Все это тяжелым камнем лежало у нее внутри, и тошнота, порождаемая этим камнем и осознанием того, что исправить уже ничего нельзя, отравляла ее жизнь, что бы она ни делала. Собственные дети Софии теперь жили отдельно, и она особенно хорошо понимала, на какую муку обрекла приемных родителей, разом оборвав все отношения с ними.

Маркус всегда был чутким человеком и знал, что лишних вопросов о прошлом Софии задавать не стоит, но когда дети подросли, признаки критской крови стали все отчетливее проступать в их внешности: у Алексис были прекрасные темные волосы, а у Ника – черные густые ресницы. Все эти годы София жила в постоянном страхе, что однажды ее дети узнают, кем были их предки.

Но сейчас, глядя на Алексис, она жалела, что была такой скрытной. Алексис же смотрела на нее так, будто видела в первый раз. И в чем-то это было правдой: она сама сделала себя незнакомкой для мужа и детей.

– Прости, что я никогда не рассказывала тебе этого, – сказала София дочери.

– Объясни, чего ты так стыдилась? – наклонившись вперед, спросила Алексис. – Да, все эти события – считай что история твоей жизни, но сама-то ты при чем?

– Алексис, эти люди – моя плоть и кровь. Прокаженные, неверные жены, убийцы…

– Мама, ну что ты говоришь? Некоторые из них были настоящими героями. Взять хотя бы твоих тетю и дядю: их любовь преодолела все невзгоды, а то, что делал твой дядя, помогло спасти жизнь сотням людей, а может, и тысячам. А твой дедушка? Нынешним людям надо бы брать с него пример: он никогда не подводил других, никогда ни на что не жаловался, лишь молча нес свой крест…

– Хорошо, а как же моя мать?

– Ну, ее сложно назвать невинной жертвой, но и совсем плохим человеком она не была. Она была слабохарактерной, но в ней всегда билась бунтарская жилка, так ведь? Похоже, ей было труднее, чем Марии, выполнять свой долг, – из такого уж она была слеплена теста.

– Алексис, нельзя быть такой снисходительной. Да, характер у Анны был сложный, но почему она не боролась со своими наклонностями?

– Нам всем не мешало бы это делать, но далеко не у всех хватает на это сил. И потом, похоже, Маноли делал все возможное, чтобы обратить ее слабости себе на пользу, – люди частенько так поступают.

Некоторое время мать и дочь молчали. София беспокойно теребила серьги – как будто хотела что-то указать, но никак не решалась.

– И знаешь, кто проявил себя хуже всех? – в конце концов с горечью сказала она. – Я! Я отвернулась от двух замечательных, бесконечно добрых людей. Они отдали мне себя без остатка, а я отвергла их!

Этот стремительный поток слов ошеломил Алексис.

– Да, я отвернулась от них, – повторила София. – И теперь уже эту вину не загладишь, как ни старайся. Слишком поздно.

По щеке женщины скатилась одинокая слеза. Алексис никогда еще не видела мать плачущей.

– Не надо себя казнить, – прошептала она, подставила свой стул поближе и обняла Софию за плечи. – Если бы вы с папой огорошили меня чем-нибудь подобным, когда мне было восемнадцать, я, наверное, поступила бы точно так же. Нет ничего удивительного, что ты так расстроилась и разозлилась.

– Меня уже много лет мучает раскаяние за то, что я натворила… – тихо произнесла София.

– Что ж, пора вылечиться. Это все давно в прошлом, мама, – сказала Алексис, прижав мать к себе. – Судя по всему, Мария простила тебя. Ведь вы с ней переписывались? И она приезжала на вашу свадьбу? Не думаю, что Мария таила на тебя обиду – не таким она была человеком.

– Хорошо, если так, – ответила София голосом, глухим от попыток сдержать слезы. Но потом она перевела взгляд на остров в море, и постепенно спокойствие стало возвращаться к ней.

Все это время Фотини молча слушала разговор матери с дочерью. Поняв, что если так пойдет и дальше, то под влиянием Алексис София постепенно примирится со своим прошлым, пожилая женщина решила, что лучше будет на время оставить их одних.

Трагические события в семействе Вандулакисов все еще были памятны жителям Плаки, не забыли они и маленькую девочку, в ту далекую летнюю ночь оставшуюся без отца и без матери. Правда, в деревне осталось не так уж много людей, которые видели все происшедшее воочию.

Фотини зашла в бар и тихо обратилась к Герасимо, который тут же стал с помощью жестов энергично втолковывать жене, что им надо оставить бар на сына, а самим кое-куда сходить. Супруги и Фотини вернулись назад в таверну.

Сначала София не узнала людей, которые уселись за соседний столик, но заметив, что старик немой, она тут же поняла, кто он такой.

– Герасимо! – воскликнула она. – А я вас помню. Вы работали в баре, в котором я обычно сидела, так?

Герасимо с улыбкой кивнул. Его немота всегда вызывала любопытство у маленькой Софии. Женщина вспомнила, что в детстве побаивалась рыбака, но при этом просто обожала лимонад со льдом, который он готовил специально для нее каждый раз, когда они с Марией заходили сюда, чтобы поговорить с дедом. А вот Ариану она почти не помнила. Женщина сильно располнела, и даже толстые чулки не могли скрыть варикозных вен, а ведь когда София приезжала в Плаку, она была совсем еще молодой. В памяти Софии всплыл туманный образ очень красивой, но медлительной девушки, которая обычно сидела около бара, болтая с подругами, а вокруг, поставив под деревья неизменные мопеды, слонялись деревенские парни. Фотини опять принесла коричневый конверт с фотографиями, и теперь они лежали на столе. Всех поразило внешнее сходство между Софией, Алексис и их предками.

Несмотря на то что в этот вечер таверна не работала, появился Матеос, который вскоре должен был принять все дела у родителей. Он стал просто громадным, и когда он с восторгом обнял Софию, то она испугалась, что ее раздавят.

– Рад тебя видеть, София, – приветливо сказал Матеос. – Давненько тебя не было.

После этого Матеос принялся накрывать длинный стол. Должен был прийти еще один гость – брат Фотини Антонис. Днем женщина позвонила ему в Ситию, и в девять часов он наконец появился в дверях. Теперь это был седой сутулый старик, но его темные глаза с поволокой, которые так неотразимо подействовали на Анну много лет назад, остались прежними. Его посадили между Софией и Алексис, и после нескольких рюмок он перестал стесняться своего довольно неуклюжего английского – главное, что его понимали.

– Ваша мать была самой красивой женщиной из тех, что мне довелось видеть, – сказал он и после паузы добавил: – Если не считать моей жены, конечно. – Помолчав немного, старик продолжал: – Ее красота была не только даром свыше, но и проклятием: такие женщины всегда толкают мужчин на безумные поступки. Но стоит ли винить ее в этом?

Внимательно наблюдавшая за матерью Алексис заметила, что та хорошо поняла, о чем говорит Антонис.

– Эфхаристо, – тихо произнесла София. – Спасибо вам.

Было уже далеко за полночь, и свечи давно погасли, а они все говорили. Атмосфера за столом была такой же теплой, как сентябрьская ночь снаружи. Наконец все стали расходиться. Несколько часов спустя Софии и Алексис надо было отправляться в дорогу: Алексис нужно было вернуться в Ханью, к Эду, а ее матери – сесть на обратный паром до Пирея. Алексис казалось, что с тех пор как она приехала сюда, прошло не меньше месяца, хотя на самом деле она пробыла в Плаке лишь несколько дней. Да и для Софии эта короткая поездка оказалась неизмеримо важной. На прощание она сердечно обняла всех своих давних знакомых и пообещала в следующем году приехать уже надолго.

Утром Алексис довезла мать до Ираклиона, где та должна была сесть на паром до Афин. Всю дорогу мать и дочь непринужденно болтали. Высадив Софию, которая заявила, что полдня, остававшиеся до отправления парома, она с удовольствием проведет в многочисленных музеях города, Алексис продолжила свой путь в Ханью. Она раскрыла загадку прошлого, и настало время вплотную заняться будущим.

Без малого три часа спустя после расставания с матерью Алексис остановила машину у отеля на набережной Ханьи. Долгое путешествие по жаре утомило ее. Очень хотелось пить, поэтому она перешла дорогу и зашла в бар, окна которого выходили прямо на побережье. За одним из столиков сидел Эд и угрюмо смотрел на море. Алексис тихо подошла к нему и села. Звук, который издал ее стул, привлек внимание Эда, и он резко повернулся к ней.

– Черт, где тебя носило? – воскликнул он.

Если не считать отправленной четыре дня назад эсэмэски, в которой сообщалось, что она на пару ночей останется в Плаке, все это время Алексис не связывалась с Эдом, а ее мобильный телефон был выключен.

– Так вышло, – проговорила девушка, понимая, что ей не следовало пропадать так надолго. – Извини меня, пожалуйста. Я так увлеклась, что забыла обо всем. А потом приехала мама, и…

– То есть как «приехала мама»? Такое впечатление, что у вас там была встреча после долгой разлуки! Но мне ты об этом сказать забыла, понятное дело. Большое спасибо!

– Выслушай меня! – начала Алексис. – Для меня все это действительно очень важно…

– Да что ты говоришь!? – язвительно перебил ее Эд. – Что для тебя важно? Встретиться с матерью, которую ты можешь видеть каждый вечер, – это важнее, чем провести отпуск со мной?

Не дожидаясь ответа, Эд встал, подошел к стойке и заказал очередной коктейль. Пил он его, сидя на табурете спиной к Алексис, и в его позе сквозило возмущение. Девушка тихо поднялась и выскользнула наружу. Чтобы добраться до номера и сложить свои вещи в сумку, ей понадобилось лишь несколько минут. Напоследок она взяла с журнального столика пару книжек, а на их место положила записку:

«Жаль, что все закончилось так. Если бы ты только умел меня слушать!»

Никакого «С любовью, Алексис» или «Целую» она не приписала. Это был конец всему: она в этом больше не сомневалась. Любви между ними уже не было.

Глава двадцать седьмая

Алексис ехала обратно в Ираклион. Было уже четыре часа, и если она хотела добраться до города к семи, то следовало поторопиться: паром отправлялся в восемь, а она еще должна была вернуть машину в пункт проката.

Автомобиль нес ее по гладкому прибрежному шоссе, из любой точки которого открывался превосходный вид на море, и постепенно настроение девушки улучшалось. Слева от дороги все тонуло в оттенках голубого цвета – лазурное море, насыщенная синева неба… И почему синий цвет считается цветом грусти? Яркое небо и поблескивающая вода превосходно сочетались с безудержной радостью и ощущением полета, которые охватили Алексис.

Она опустила стекла, и в салон врывался теплый ветер. Волосы Алексис темным облаком развевались за спиной, а она во весь голос подпевала «Кареглазой девчонке», которая звучала в разбитых динамиках дешевого магнитофона. Как же эту кассету Ван Моррисона не любил Эд!

Эта замечательная поездка длилась немногим больше двух часов, и боязнь опоздать на паром заставляла Алексис постоянно жать на педаль газа. И с каждым километром шоссе она оставляла позади еще один кусочек прошлого.

Времени не было совсем. Сдерживая раздражение от медлительности приемщика, она торопливо сдала машину в пункт проката, купила билет на паром и зашла на трап, который вел на нижние палубы корабля. Девушка была уже знакома с резкими запахами, которые встречали пассажиров греческих паромов, но знала, что через час-другой она привыкнет. На паром до сих пор заезжали машины, грузили какие-то коробки, а еще тут стояли суета и крик, создаваемые группами темноволосых мужчин, покрикивающих друг на друга на языке, незнание которого смущало Алексис за эти дни не раз. Но вряд ли она могла сейчас услышать что-то более полезное, чем греческие ругательства. Завидев дверь с надписью «Пассажирский салон», девушка облегченно вздохнула.

Где-то на этом судне была ее мать. Алексис обнаружила две каюты – одна для курильщиков, другая, полупустая по сравнению с первой, для некурящих. Во второй каюте расположилась стайка американских студентов, а в первой сидело несколько семейных компаний, возвращающихся на континент после того, как погостили у родственников на Крите. В каюте царил неумолчный гам, и могло показаться, что эти люди ругаются из-за чего-то, хотя на самом деле они, вероятно, просто решали, перекусить сейчас или попозже. Обежав каюту глазами и не увидев мать, Алексис поднялась на верхнюю палубу.

В дальнем ее конце, ближе к носу парома, сидела едва различимая на фоне полутемного неба София. У ее ног стояла дорожная сумка, а она всматривалась в мерцающие огни Ираклиона и сводчатые стены огромной крепости, охранявшей вход в гавань. Эта громада была построена еще в шестнадцатом столетии, но сохранилась так хорошо, что казалась делом рук современных архитекторов и строителей.

По сравнению со вчерашним днем их роли поменялись: теперь настала очередь Софии удивиться неожиданному появлению дочери.

– Алексис? Что ты здесь делаешь? – воскликнула она. – А я думала, что ты вернулась в Ханью.

– Я была там.

– Тогда как ты очутилась здесь? И где Эд?

– В Ханье. Мы расстались.

Все было понятно и так, но Алексис хотелось поговорить.

– Между нами все кончено, – начала она. – Я поняла, что эти отношения ведут в тупик, что в них слишком мало чувства. Когда Фотини рассказывала о твоих родных и о том, что им пришлось пережить, больше всего меня поразило то, как сильно они любили друг друга. Их любовь выдерживала горе и радости – и разлучить их могла лишь смерть… Я поняла, что не испытываю ничего подобного к Эду – и не буду испытывать ни через двадцать, ни через десять лет.

Много лет назад София практически вычеркнула из своей жизни приемных родителей и места, в которых прошло ее детство, но теперь она наконец могла смотреть на прошлое без предубеждения. Дочь заставила ее взглянуть на родственников как на действующих лиц некой драмы, и там, где ей всегда виделись унижения, постыдная болезнь и предательство, вдруг обнаружились героизм, любовь и всепобеждающая страсть.

Никаких тайн больше не было, раны прошлого отныне не скрывались под толстым слоем грима, и можно было надеяться, что они наконец заживут. События последнего дня показали Софии, что прошлого незачем стыдиться – как незачем было скрывать боль, которая таилась в ее сердце двадцать пять лет. По ее щекам заструились слезы облегчения.

Неуклюжий паром выполз из гавани и, заревев, двинулся в тихую южную ночь, а Алексис с Софией все стояли у перил, подставляя лица прохладному ночному ветерку. Держась за руки, они до тех пор вглядывались в чернильно-черную воду, пока огни Крита не растворились вдали.