Остров Хислоп Виктория
Мария соскочила со стула и сняла передник.
– Приготовить лимонад? – спросила она, мгновенно забыв о выходке сестры.
– Если можно, – сказала Анна. – Жаркий выдался сентябрь, правда?
Мария разрезала несколько лимонов пополам, выдавила сок в кувшин, разбавила его водой, добавила сахар и тщательно перемешала. Разговор возобновился лишь после того, как обе выпили по паре стаканов кисло-сладкого напитка.
– Что ты делаешь? – спросила Анна. – Ты когда-нибудь прекратишь работать на износ?
– Я навожу в доме порядок, ведь скоро отцу придется жить здесь одному, – ответила Мария. – Я тут приготовила кое-что для тебя. – С этими словами она указала на гору игрушек в углу – там были куклы, флейта, детский набор для пряжи…
– Может быть, тебе это понадобится даже раньше, чем мне! – как-то чересчур резко бросила Анна. – Уж конечно, после свадьбы вы с Маноли захотите продолжить род Вандулакисов.
Ей и так было сложно скрывать ревность к Марии, а немудреное замечание сестры переполнило чашу ее терпения. Ее уже давно тяготило то, что им с Андреасом никак не удавалось зачать ребенка.
В глаза Анне бросился выжатый лимон, лежащий на столе. «Вот и я такая же бесплодная и кислая, как эта шкурка», – с горечью подумала она.
– Анна, в чем дело?
Не задать этот вопрос было невозможно, хотя Марии не очень-то хотелось приставать к раздражительной сестре с расспросами.
– Я чувствую, у тебя что-то не складывается. Может, расскажешь?
Меньше всего в сложившейся ситуации Анне хотелось открыться сестре. Она приехала повидать отца, а не излить Марии душу.
– У меня все хорошо, – все так же резко ответила она. – Знаешь, я загляну к Савине. Вернусь позже, когда придет Фотини.
Когда она повернулась, чтобы уйти, Мария заметила, что тонкая ткань ее облегающего белого платья влажная от пота. То, что сестру что-то очень беспокоило, было ясно как божий день, но ясно было и то, что Анна не собирается ничего ей рассказывать. Возможно, она чем-то поделится с Савиной и Мария узнает обо всем из третьих рук. В течение многих лет чувства ее сестры были для всех как на ладони – они напоминали плакаты с объявлением о концерте, развешанные на всех деревьях, столбах и заборах. В прошлом Анна никогда ничего не скрывала, теперь же она напоминала ежа, свернувшегося в тугой колючий клубок.
Мария вновь принялась убирать дом и занималась этим, пока через час с лишним не вернулся Гиоргис. Девушка поймала себя на мысли, что едва ли не впервые за последнее время ее не угнетает перспектива расставания с ним. Для человека своего возраста отец был в хорошей физической форме, и Мария вдруг ощутила уверенность, что он проживет и без нее. Гиоргис давно уже примирился с жизнью вдовца, и Мария знала, что в компании друзей из бара он не будет скучать долгими зимними вечерами.
– Приехала Анна, – бодро сказала она. – Она вышла, но скоро должна вернуться.
– И куда она пошла? – спросил Гиоргис.
– Кажется, к Савине.
Тут в дом вошла Анна. Она сердечно обняла отца, после они уселись за стол и разговорились. Мария тем временем приготовила напиток. Разговор вышел живым, но каким-то поверхностным. Чем занимается Анна? Закончила ли она ремонт в обоих домах Вандулакисов? Как дела у Андреаса? Однако вопросы, ответы на которые Марии хотелось услышать больше всего, – довольна ли Анна жизнью и почему она так редко бывает в Плаке, – так и не прозвучали. Кроме того, ни словом не была упомянута предстоящая свадьба Марии. Час спустя Анна поднялась и сказала, что ей пора. Напоследок она пригласила отца на обед в следующее воскресенье.
После ужина Гиоргис пошел в бар, а Мария решила, что выполнит еще одно, последнее дело. Сбросив обувь, она стала взбираться по шаткой лестнице, чтобы протереть от пыли верх высокого буфета, и вдруг заметила на ноге какое-то странное пятно. Ее сердце тревожно забилось. Если не присматриваться, пятно можно было и не заметить. Оно выглядело так, словно Мария где-то несильно обожгла кожу и та слезла, обнажив нижний, более бледный слой. Возможно, особых причин волноваться не было, но Мария почувствовала, как все у нее внутри сжалось. Обычно девушка мылась уже после наступления темноты, и в бледном свете лампы могла еще долго не обратить внимания на необычную отметину. Она решила, что поделится с Фотини, а отца пока лучше не волновать. Им и без того было над чем ломать голову.
Та ночь стала самой беспокойной в жизни Марии. До самого рассвета она так и не сомкнула глаз. Это пятно могло быть чем угодно, тем не менее Мария была почти уверена, что оно порождено проказой. Ночные часы тянулись мучительно медленно, и сколько она ни ворочалась, короткий сон пришел к ней лишь под утро. Но и он не принес облегчения – ей снились мать и бурное море, которое раскачивало остров Спиналонгу, словно огромный корабль. Проснувшись, девушка с радостью увидела, что солнце уже взошло. Она решила, что сразу же пойдет к Фотини. Ее подруга всегда поднималась в шесть утра, мыла тарелки, оставшиеся с вечера, и готовила еду на новый день. Казалось, Фотини работает больше, чем кто-то другой в деревне, а если учесть, что она была уже на седьмом месяце беременности, то несложно догадаться, как тяжело ей приходится.
– Мария? Почему так рано? – воскликнула Фотини. Она сразу заметила, что подругу что-то тревожит, и предложила: – Хочешь кофе?
Мария кивнула. Они сели за большой кухонный стол.
– В чем дело? – спросила Фотини. – У тебя такой вид, словно ты не спала всю ночь. Ты что, нервничаешь из-за свадьбы?
Тени под глазами Марии были такими же темными, как приготовленный Фотини кофе, к которому она так и не притронулась. Ее глаза наполнились слезами.
– Мария, что случилось? – повторила Фотини, протянув руку и накрыв ладонью запястье подруги. – Расскажи же!
– Вот что случилось, – ответила Мария, поднялась и поставила ногу на стул.
Глазам Фотини открылся участок бледной кожи.
– Видишь? – спросила Мария.
Фотини сразу поняла, почему у подруги такой встревоженный вид. Из брошюр, которые регулярно разносили в Плаке, жители деревни знали, как примерно выглядят первые видимые симптомы лепры, а то, что Фотини увидела на ноге Марии, было очень похоже на описание и рисунки.
– Что же делать? – тихо спросила Мария, даже не вытирая слез, которые заструились по щекам. – Что дальше?
– Прежде всего, – спокойно ответила Фотини, – никто не должен об этом знать. Быть может, ничего страшного не произошло, а люди сразу начнут делать неприятные выводы – особенно это касается Вандулакисов. Надо поставить квалифицированный диагноз. Ведь твой отец каждый день возит доктора на остров и обратно? Почему бы тебе не попросить его осмотреть тебя?
– Доктор Лапакис – друг отца, но он слишком часто бывает в деревне, и кто-то может услышать, что я к нему обращалась. Есть и другой доктор – он часто приезжал на остров до войны. Я не могу вспомнить, как его звали, но мне кажется, что он работал в Ираклионе. Отец наверняка его помнит.
– Значит, надо обратиться к нему. Скоро твоя свадьба, и никого не удивит, что ты едешь в Ираклион.
– Но ведь для этого придется все рассказать отцу! – всхлипывала Мария.
Она пыталась вытереть слезы, но они текли из ее глаз ручьем. Скрывать что-то от отца не было смысла – Гиоргис должен был все узнать, как ни хотелось Марии защитить его от плохих известий.
Девушка вернулась домой. Было лишь восемь часов, но Гиоргис уже ушел, так что пришлось дожидаться его возвращения вечером. Мария решила, что попытается отогнать мрачные мысли работой, которую начала вчера. Она с пылом приступила к делу, до блеска полируя мебель и вытирая пыль во всех уголках, до которых была в состоянии дотянуться.
Примерно в одиннадцать часов в дверь постучали. Это была Анна. Бессонная ночь начала сказываться на состоянии Марии, и она чувствовала себя измученной.
– Привет, Анна, – тихо сказала она. – Как быстро ты пришла снова!
– Я кое-что забыла, – ответила ее сестра. – Свою сумочку. Должно быть, сунула ее под подушку.
Она подошла к дивану и перевернула подушечку. Там действительно лежала небольшая сумка из такой же ткани, как платье, в котором Анна была вчера.
– Я так и знала, что оставила ее здесь.
Марии отчаянно хотелось лечь.
– Не хочешь выпить чего-нибудь холодного? – спросила она с высокого стула, на котором сидела, и вдруг заметила, что Анна не сводит с нее неподвижного взгляда.
Поежившись, девушка спрыгнула на пол. Глаза Анны по-прежнему не отрывались от ее обнаженных ног. Несомненно, она уже заметила зловещее пятно, и Марии не было смысла притворяться, что ничего не произошло.
– Что это за пятно у тебя на ноге? – требовательно спросила Анна.
– Да откуда мне знать? – словно защищаясь, ответила Мария. – Наверное, ничего серьезного.
– Дай-ка я посмотрю поближе!
Мария решила, что не будет ссориться со своей сестрой, а та наклонилась и принялась пристально всматриваться в отметину на ноге.
– Я уверена, что ничего серьезного, но на всякий случай надо будет показаться врачу, – твердо заявила Мария.
– Ты уже сказала об этом отцу? А Маноли? – поинтересовалась Анна.
– Пока что ни тот, ни другой ничего не знают.
– Ну и когда ты собираешься рассказать? Если будешь тянуть, я сама им скажу. Пятно очень похоже на проказу, – заявила Анна.
Она не хуже, чем сама Мария, знала, что означает диагноз «лепра».
– Анна, послушай, я сегодня же все расскажу отцу, – сказала Мария. – Но никто другой не должен об этом узнать. Возможно, это совсем не так страшно.
– У тебя через месяц свадьба, так что лучше поторопиться. Как только будет готов анализ, дай мне знать.
Анна говорила каким-то странным тоном, и Марии даже показалось, что она получает удовольствие от мысли, что у сестры проказа.
– Если от тебя не будет вестей в течение двух недель, я вернусь, – добавила Анна.
С этими словами она вышла из дома, громко хлопнув дверью. Если не считать отчаянно колотящегося сердца Марии, единственным признаком того, что ее сестра только что была здесь, был легкий запах французских духов.
Тем же вечером Мария показала свою ногу Гиоргису.
– Надо ехать к доктору Кирицису, – сразу сказал тот. – Он работает в главной больнице Ираклиона. Я сейчас же напишу ему письмо.
Больше он ничего не сказал, но с этой минуты в его желудке постоянно стоял тугой комок страха.
Глава пятнадцатая
Спустя неделю от доктора Кирициса пришел ответ:
«Уважаемый господин Петракис!
Благодарю Вас за доверие. Мне было очень неприятно услышать о Ваших подозрениях, и я сделаю все возможное, чтобы помочь Вашей дочери. Жду Вас в понедельник 17 сентября, в середине дня.
Также я хотел бы выразить сожаление в связи со смертью Вашей супруги Элени. Я знаю, что опоздал на несколько лет, но лишь недавно узнал о ее кончине от доктора Лапакиса, с которым я возобновил контакты.
Искренне ваш,
Николаос Кирицис».
До назначенного дня оставалось несколько суток, и это стало некоторым облегчением для отца и дочери: все это время беспокойство из-за пятна на ноге Марии не давало им вздохнуть свободно.
В понедельник, позавтракав, они отправились в трехчасовую поездку до Ираклиона. Никто из односельчан не усмотрел в этом ничего необычного: они решили, что отцу и дочери нужно что-то купить к предстоящей свадьбе. Всем известно, что самые лучшие платья продаются именно в Ираклионе.
Поездка по прибрежной дороге порядком утомила Гиоргиса с Марией, а когда их глазам открылась внушительная гавань с венецианским фортом, Мария в очередной раз пожалела, что ей пришлось поехать в Ираклион. Никогда еще не видела она такой суматохи и такого количества пыли, а рев моторов грузовиков и шум строительных работ буквально оглушали ее. Гиоргис не бывал в городе с войны, и если не считать массивных стен, которые выдержали немецкие бомбардировки и остались такими же, какими были всегда, то Ираклион изменился до неузнаваемости. Еще довольно долгое время отец и дочь ехали по городу, вдоль удивительно похожих одна на другую пышных площадей с фонтанами. Лишь некоторое время спустя Гиоргис с досадой понял, что они наматывают по центру города круги. Остановившись, он спросил, как проехать к больнице, и им указали на недавно построенное новое здание.
Было без десяти двенадцать. На то, чтобы пройти лабиринт коридоров и найти отделение доктора Кирициса, им понадобилось еще минут двадцать.
– Мы опаздываем! – угрюмо заметил Гиоргис.
– Ничего страшного. Я знаю, доктор Кирицис нас поймет. Мы не виноваты, что город превратился в настоящий лабиринт и что они построили такую большую больницу, – ответила Мария.
За дверями отделения их встретила медсестра, которая предложила отцу с дочерью присесть и записала имя и фамилию Марии и цель их визита.
– Доктор Кирицис вас вызовет, – сказала она.
Мария и Гиоргис сидели молча, вдыхая незнакомый запах антисептических средств, которым был наполнен воздух больницы. Говорить было, по существу, не о чем, и они наблюдали за медсестрами в белых халатах, которые стремительно проходили по коридору, и за редкими пациентами на каталках. Спустя несколько минут медсестра предложила им пройти в кабинет.
Война изменила лицо Ираклиона, но еще сильнее она сказалась на внешности доктора Кирициса. Несмотря на то что очертания его стройного тела практически не изменились, густые черные волосы обильно подернулись сединой, а на гладком когда-то лице залегли глубокие морщины, порожденные тревогами и тяжелой работой, – словом, доктор Кирицис выглядел старше, чем на свои сорок два года.
– Добрый день, господин Петракис, – сказал он, выходя из-за стола и протягивая Гиоргису руку.
– Это моя дочь Мария, – представил девушку Гиоргис.
– Очень приятно, деспинеда Петракис. С тех пор как я видел вас в последний раз, прошло больше десяти лет – вы тогда были совсем еще ребенком, – сказал Кирицис, пожимая Марии руку. – Итак, присаживайтесь и расскажите, какова цель вашего визита.
Мария стала сбивчиво описывать обнаруженные признаки болезни.
– Две недели назад я заметила на левой ноге бледное пятно. Оно немного нечувствительное и кажется сухим по сравнению с кожей в других местах. Я хорошо помню о том, что случилось с матерью, поэтому очень испугалась, когда это увидела. И вот мы здесь.
– Вы заметили изменения только на ноге или и в других местах?
Мария перевела взгляд на отца. После первой отметины она нашла еще несколько. Ее никто никогда не видел без одежды, а повернуться так, чтобы можно было рассмотреть спину в маленьком зеркале в спальне, было непросто, но даже в тусклом свете ей удалось разглядеть на теле еще несколько пятен. Пятно на ее ноге больше не было единственным.
– Не только, – ответила она доктору. – Есть и другие.
– Мне необходимо осмотреть их. А если понадобится, то и взять кожные мазки.
С этими словами доктор Кирицис поднялся и жестом пригласил Марию пройти в операционную, оставив Гиоргиса в кабинете рассматривать анатомические плакаты на стенах. Сначала Кирицис осмотрел пятно на ноге Марии, затем перешел к спине. Чувствительность кожи он проверял с помощью сначала пера, а затем булавки. Доктор сразу заметил, что нервные окончания в кожных покровах поражены, но была ли это лепра, сложно было сказать наверняка. Он занес в карточку подробное описание состояния пациентки и схематически зарисовал расположение пятен на ее теле.
– Госпожа Петракис, мне очень жаль, но придется сделать анализ кожи. Это будет продолжаться недолго, однако будьте готовы к тому, что процедура немного болезненная.
Мария молча наблюдала, как Кирицис и медсестра готовят предметные стекла и необходимые инструменты. Лишь месяц назад она с гордостью демонстрировала подругам свой обновленный туалет – шелковые ночные рубашки легче перышка и чулки, прозрачные, как крылья стрекозы. Когда она примеряла эти чулки, они почти не ощущались на ее стройных ногах, девушке даже казалось, что на ней ничего нет: если бы не темный шов под бедрами, чулки можно было просто не заметить. А еще она примеряла туфельки, которые собиралась надеть в день свадьбы, – а теперь ступни, на которых так красиво смотрелись туфли, должен был разрезать неведомый хирургический инструмент.
– Госпожа Петракис, прошу вас прилечь на кушетку, – ворвались в ее воспоминания слова Кирициса.
Скальпель был острым, как бритва. Он вошел под кожу миллиметра на два, но у страха глаза велики, и Марии показалось, что ее режут на полоски, как кусок говядины. Доктор Кирицис быстро вырезал под кожей кусок мягкой ткани, достаточно большой, чтобы можно было рассмотреть его под микроскопом. Мария поморщилась, ее глаза наполнились слезами боли и страха. Затем Кирицис взял образец ткани с ее спины, а медсестра быстро нанесла на разрез антисептическую мазь и приложила ватный тампон.
Когда кровотечение прекратилось, медсестра помогла девушке подняться с кушетки. Они вернулись в кабинет доктора Кирициса.
– Результаты анализов будут у меня через несколько дней, – сообщил доктор. – Я проверю образцы на наличие бациллы Хансена, которая является единственным надежным указанием на лепру. Я могу сообщить результаты в письме, или, если хотите, приезжайте ко мне сами. Я считаю, что будет лучше для всех, если я сообщу диагноз лично.
Несмотря на необходимость повторить долгую и утомительную поездку в Ираклион, отец и дочь единодушно решили, что не хотят получить подобное известие по почте.
– Мы будем здесь, – ответил за девушку Гиоргис.
Они договорились, что приедут к доктору Кирицису в это же время на следующей неделе. Как настоящий профессионал, Кирицис ничем не выдал своих мыслей относительно состояния девушки. Безусловно, он не хотел вызывать у нее и ее отца ни ненужного беспокойства, ни напрасных надежд, а потому держался нейтрально, почти безразлично.
Это была самая тяжелая неделя в жизни Марии. Одна лишь Фотини знала, что ее подруга оказалась на самом краю бездонной пропасти. Она пыталась занять Марию как можно большим количеством дел, но ничто не могло отвлечь девушку от мыслей о том, что должно произойти в следующий понедельник.
За три дня до второй поездки в Ираклион, в пятницу, в Плаке появилась Анна. Ей не терпелось узнать, сдала ли Мария анализ и каков результат. Услышав, что результатов пока нет, Анна стала допытываться, когда они будут известны. В ее вопросах даже близко не ощущалось ни тревоги за сестру, ни сочувствия. Мария отвечала односложно, и в конце концов молодая женщина ушла.
Как только она скрылась из виду, Мария бросилась к Фотини. Ее встревожила достаточно заметная нотка радости, которая звучала в голосе Анны.
– Я думаю, она хочет узнать результаты твоего анализа, потому что они так или иначе касаются ее лично, – сказала Фотини, взяв подругу за руку. – Но давай не будем об этом, надо верить в лучшее.
Всю неделю Мария пряталась от людей. Она послала Маноли записку, в которой сообщила, что плохо себя чувствует и не сможет встретиться с ним в воскресенье. К счастью, Маноли не стал допытываться о причине, а когда встретился в баре Плаки с будущим тестем, тот подтвердил слова Марии и заверил молодого человека, что его дочь должна вскоре поправиться. Невозможность видеть Маноли еще больше расстраивала Марию. Она скучала по своему жизнерадостному жениху, а мысль о том, что их брак может сорваться, повергала ее в ужас.
Настал долгожданный понедельник, и Мария с Гиоргисом вновь отправились в Ираклион. На этот раз им не составило труда отыскать больницу и кабинет доктора Кирициса. Встретившая их медсестра сообщила, что доктор задерживается, но должен подойти в течение получаса. Мария уже не в силах была сдержать беспокойство – все эти тридцать минут она нервно расхаживала по коридору взад-вперед.
Наконец появился доктор Кирицис. Он долго рассыпался в извинениях за то, что заставил их ждать, да и вообще держался совсем иначе, чем в прошлый раз. Карточка Марии лежала на его столе поверх других бумаг. Он на секунду открыл ее и тут же закрыл – как будто ему надо было что-то перепроверить. Разумеется, на самом деле он отлично знал, что должен сказать этим людям, и никаких причин тянуть с ответом у него не было. Доктор сразу перешел к делу:
– Госпожа Петракис, к сожалению, в пробах вашей кожи обнаружены бациллы, которые являются несомненным признаком присутствия лепры в организме. Мне очень жаль.
Он сам не знал, на кого это известие произвело более разрушительное воздействие – на отца или на дочь. Девушка как две капли воды походила на покойную мать, и Кирицис хорошо понимал всю горечь трагического сходства их судеб. Подобные мгновения были едва ли не самыми сложными в работе врача. Разумеется, он мог произнести несколько стандартных успокаивающих фраз наподобие «Болезнь пока еще пребывает в начальной стадии, и я уверен, что мы сможем помочь вам» или «Как хорошо, что мы так рано ее обнаружили». Тем не менее, сути дела это не меняло: новость, которую он сообщил Марии и ее отцу, была самой настоящей катастрофой.
Отец и дочь сидели молча, переваривая ужасное известие. Их самые худшие страхи воплотились в жизнь, и они оба подумали о Спиналонге, которая в ближайшее время должна была стать домом и судьбой Марии. Всю прошлую неделю девушка не находила места от тревоги, однако пыталась убедить себя, что в конечном счете все будет хорошо, но ее надеждам так и не суждено было сбыться.
Кирицис знал, что следует разорвать гнетущее молчание, воцарившееся в кабинете, и попытаться как-то ободрить свою пациентку и ее отца.
– Я понимаю, новость просто ужасна, и мне очень жаль, что ее сообщил вам именно я, – сказал он. – Однако вы не должны забывать о том, что за последние годы в лечении лепры произошел значительный прогресс. Господин Петракис, когда заболела ваша жена, в нашем распоряжении были лишь крайне примитивные методы лечения, теперь же наши возможности борьбы с лепрой существенно расширились, и я искренне надеюсь, госпожа Петракис, что мы сможем применить их с большой пользой для вас.
Мария не отрывала взгляд от пола. Она слышала слова доктора Кирициса, но они долетали до нее как будто издалека. Она подняла глаза лишь после того, как услышала обращение к себе.
– По моему мнению, – продолжал доктор Кирицис, – до того как ваша болезнь активизируется, может пройти восемь-десять лет. В настоящее время у вас наблюдается нейтральный тип лепры, и если состояние вашего здоровья не ухудшится, перехода в лепроматозную, или бугорковую, форму случиться не должно.
«Что он хочет сказать? – подумала Мария. – Что я приговорена к смерти, но до приведения приговора в исполнение еще далеко?»
– И что дальше? – едва слышно спросила она, впервые за время пребывания в кабинете посмотрев доктору в глаза.
По его уверенному взгляду она поняла, что этот человек не побоится сообщить правду, какой бы та ни была. Ей оставалось лишь одно: быть храброй – если не ради себя, то хотя бы ради отца.
«Я не заплачу!» – твердо сказала себе девушка.
– Я напишу доктору Лапакису письмо, в котором объясню положение дел, а вы в течение следующей недели, самое позднее – десяти дней, должны будете переселиться на Спиналонгу. Наверное, это понятно и так, но я все равно посоветую вам как можно меньше распространяться о своем состоянии, исключение следует сделать только для близких. У большинства людей крайне архаичные представления о лепре: они считают, что можно заразиться, просто находясь в одном помещении с больным.
В разговор вмешался Гиоргис:
– Мы знаем, что люди думают о лепре. Спиналонга расположена совсем близко от нашей деревни, и это говорит само за себя.
– Существующие предубеждения совершенно лишены научного основания, – заверил его доктор Кирицис. – Ваша дочь могла заразиться лепрой когда и где угодно, но, боюсь, большинство людей слишком невежественны, чтобы осознавать это.
– Ну что, поехали, – обратился Гиоргис к Марии. – Доктор уже сказал все, что нам следовало знать.
– Да, спасибо, доктор, – ответила девушка.
На нее вдруг снизошло полное спокойствие: неопределенность кончилась, и теперь она точно знала, что ей надлежит делать и где пройдет остаток ее жизни. Она будет жить не с Маноли под Элундой, а совсем одна и на Спиналонге. Мало того, она ощущала нечто вроде облегчения: ведь теперь ее будущее стало таким понятным!
Кирицис встал, чтобы проводить их, и открыл перед ними дверь кабинета.
– И еще одно, – сказал он. – Некоторое время назад я снова начал переписываться с доктором Лапакисом, а скоро собираюсь возобновить свои поездки на Спиналонгу. Таким образом, я буду принимать участие в вашем лечении.
Марии и Гиоргису было понятно, что доктор пытается хоть как-то приободрить их, но должного эффекта его слова не возымели.
Отец с дочерью вышли из больницы на свет яркого послеполуденного солнца. Вокруг сновали какие-то люди, которые понятия не имели о горе, вновь постигшем семью Петракис. Жизнь текла своим чередом, и то, что произошло с Марией, никак не влияло на мир, в котором она жила. Как же Мария завидовала всем этим людям с их мелкими бытовыми проблемами, которые лишь несколько дней назад были частью и ее жизни, а теперь навсегда остались в прошлом! Всего лишь за один час жизнь ее и ее отца полностью изменилась. Они приехали в госпиталь, лелея в душе надежду на лучшее, но теперь надежды не осталось.
Говорить было не о чем, поэтому первая половина поездки назад прошла в полном молчании. Наконец Мария спросила:
– Кому мы скажем первому?
– Сначала мы должны все рассказать Маноли, потом Анне и Вандулакисам. После этого необходимость что-то рассказывать остальным отпадет сама собой: все и так будут знать.
Они обсудили то, что нужно сделать до переезда Марии на Спиналонгу. Этих дел было совсем немного: до свадьбы оставалось мало времени и почти все было готово к ее отъезду из отчего дома.
Подъехав к дому, они увидели автомобиль Анны. Меньше всего на свете Марии сейчас хотелось видеть сестру – с гораздо большим удовольствием она поговорила бы с Фотини. Однако Анна оставила у себя ключ от дома, и избежать встречи с ней было невозможно. Уже почти стемнело. Анна сидела в полумраке, дожидаясь их возвращения. Заметив угрюмые лица сестры и отца, она сразу поняла, какие новости они привезли.
– Ну что, какой результат? – требовательно спросила она.
– Положительный.
Это слово на миг сбило Анну с толку. Если результат хороший, почему такие мрачные лица? Она и сама не знала, какой исход был бы лучшим для нее. Если бы у сестры не обнаружили лепру, она вышла бы за Маноли – для Анны этот вариант был нежелательным. Но если бы у Марии все же нашли лепру, это неизбежно повлияло бы на положение Анны в семействе Вандулакис. Вандулакисы рано или поздно узнали бы, что Мария была не первым представителем фамилии Петракис, которому пришлось переехать на Спиналонгу. Ни то, ни другое ее не устраивало, но из двух зол всегда есть меньшее.
– И что это означает? – поинтересовалась Анна.
– У меня лепра, – ответила сестра.
Эти слова прозвучали как приговор. Даже Анна не нашла что ответить. Все они отлично понимали, что означает такой диагноз, и необходимости обсуждать что-то не было.
– Я сегодня же поговорю с Маноли, – решительно заявил Гиоргис. – А завтра повидаю Александроса и Элефтерию. Надо как можно быстрее предупредить их всех.
С этими словами он вышел из комнаты. Его дочери некоторое время сидели вместе, но ни о чем не говорили. Анна раздумывала, стоит ли что-то рассказывать свекрови и свекру еще до того, как с ними поговорит Гиоргис. Возможно, если она сама сообщит им правду, это смягчит удар?
Несмотря на то что было уже довольно поздно, Гиоргис знал, что найдет Маноли в баре. Подойдя к молодому человеку, он не стал говорить обиняками, а сразу перешел к делу.
– Маноли, мне нужно поговорить с тобой, – сказал он.
Они сели за столик в дальнем углу бара, где их никто не мог услышать.
– У меня плохие новости. Боюсь, Мария не сможет выйти за тебя.
– А что случилось? Почему? Да говорите же!
В голосе Маноли слышалось искреннее недоумение. Он знал, что Мария вот уже несколько дней плохо себя чувствует, но решил, что ничего серьезного у нее быть не может.
– Расскажите, что произошло! – повторил он.
– У Марии нашли лепру.
– Лепру?! – прорычал Маноли.
Это слово громом разнеслось по бару, заставив всех посетителей замолчать. Впрочем, лепра была для жителей Плаки самой обыденной вещью, и вскоре гул голосов возобновился.
– Лепра… – уже тише повторил Маноли.
– Да, лепра. Послезавтра я отвезу ее на Спиналонгу.
– А как она заразилась? – спросил молодой человек, которого мгновенно охватила тревога за собственное здоровье.
Что мог ответить Гиоргис? Что лепра может в течение многих лет дремать в организме, не проявляясь абсолютно никакими симптомами, и что, скорее всего, Мария заразилась от матери? Мысли Гиоргиса перешли на Анну и на те последствия, которые могло иметь это известие для нее. Вероятность того, что она тоже когда-нибудь заболеет проказой, была бесконечно мала, но Гиоргис знал, что в этом еще надо убедить Вандулакисов.
– Я не знаю. Но не думаю, что кто-то мог заразиться от нее, – ответил он вслух.
– Даже не знаю, что сказать. Какая ужасная новость!
Маноли передвинул свой стул подальше от Гиоргиса. Он сделал это неосознанно, тем не менее его жест говорил о многом – от такого человека вряд ли стоило ждать слов утешения. Гиоргис смотрел на своего несостоявшегося зятя, словно видел его впервые. Маноли совсем не выглядел как жених, убитый известием о том, что свадьба с девушкой его мечты не состоится. Да, он был потрясен, но не более того.
Ему было грустно, что для Марии все сложилось так неудачно, однако это не было концом его мира. Маноли любил Марию, но за свою жизнь он страстно любил и с десяток других женщин, и не приходилось сомневаться, что рано или поздно его чувства найдут себе другой предмет. Мария не была его единственной, настоящей любовью – по правде говоря, он вообще не верил в это понятие. По его представлениям, любовь была чем-то вроде товара, и если ты от рождения щедро наделен способностью любить, то у тебя всегда остается кое-что в запасе для следующих женщин. Бедная Мария! Насколько было известно Маноли, лепра являлась ужасной смертельной болезнью, но ведь если бы Мария обнаружила ее у себя чуть позже, он и сам мог ею заразиться! Боже упаси…
Мужчины поговорили еще некоторое время, и Гиоргис поднялся, чтобы идти домой. Завтра ему надо было встать очень рано: следовало навестить Александроса и Элефтерию.
Когда на следующее утро он приехал в дом Вандулакисов, те уже дожидались его. Заметно нервничавшая служанка проводила его в гостиную, где с каменными лицами сидели Александрос, Элефтерия, Андреас и Анна.
Зная, что подлинная история ее семьи рано или поздно все равно станет известна Вандулакисам, Анна призналась Андреасу, что ее мать умерла на Спиналонге. Она решила, что при сложившемся положении дел честность может пойти ей на пользу. Однако она просчиталась: несмотря на то что Александрос Вандулакис был образованным и умным человеком, его представления о лепре ничем не отличались от представлений безграмотного крестьянина. Анна как могла пыталась убедить всех, что лепра передается только при прямом контакте и что даже в этом случае вероятность заболеть ею не так уж велика, но старший Вандулакис, похоже, верил в древний миф о том, что эта болезнь является наследственной и что ее порождает проклятие, павшее на предков больного. Переубедить его в этом было невозможно.
– Почему вы так долго держали в тайне болезнь Марии? – спросил он вне себя от ярости. – Вы опозорили свою семью!
Элефтерия пыталась успокоить мужа, но он был настроен крайне воинственно.
– Во имя приличий, – продолжал Александрос, – мы не станем изгонять Анну из нашей семьи, но никогда не забудем, что вы возмутительным образом обманули нас. Мы узнали, что в вашей семье даже не один, а двое прокаженных. Если бы наш племянник Маноли женился на вашей дочери, это было бы полной катастрофой – к счастью, этого удалось избежать. Гиоргис, мы будем рады, если отныне вы станете обходить этот дом стороной. Анна будет навещать вас в Плаке, но здесь вас больше не ждут.
За все время беседы никто так и не поднял вопрос о судьбе Марии, не высказал слов сочувствия ее отцу. Семейство Вандулакис давало понять, что все это их больше не интересует, и даже добросердечная Элефтерия молчала, не желая словами в защиту Петракисов вызывать гнев мужа. Гиоргис понял, что говорить больше не о чем, и в последний раз вышел из дома своей дочери. На обратном пути в Плаку его грудь разрывали сдерживаемые рыдания: его семья распалась окончательно. У него больше не было ни жены, ни дочерей.
Глава шестнадцатая
Приехав домой, Гиоргис увидел, что Марии помогает Фотини. Когда он вошел, они прервали разговор и дружно посмотрели на него. Девушки без слов поняли, что встреча с Вандулакисами прошла неудачно: Гиоргис выглядел еще более бледным и удрученным, чем можно было ожидать.
– Да неужто в них совсем нет жалости? – вскричала Мария, вскочив и бросившись к отцу.
– Мария, не надо их осуждать. Им есть что терять.
– Да, но что они тебе сказали?
– Они сказали, что сожалеют о том, что брак не состоится.
В каком-то смысле Гиоргис говорил правду – но лишь небольшую ее часть. Зачем было сообщать Марии, что Вандулакисы больше не хотят его видеть или что они решили оставить Анну в семье, но ее отца больше не считают родственником? Гиоргис понимал, как много значит доброе имя, и если Александрос Вандулакис считал, что семейство Петракис способно запятнать имя Вандулакисов, что оставалось делать?
Даже эти простые слова Гиоргиса немного утешили Марию. Последние несколько дней прошли как во сне – как будто все это происходило не с ней, а с кем-то еще. Гиоргис описал реакцию Маноли на известие о ее болезни, и она сразу поняла то, о чем он умолчал: Маноли огорчился, но не слишком.
Гиоргис вышел, оставив девушек готовить вещи Марии к отъезду. Впрочем, все было почти готово. Несколько недель назад Мария начала собирать свое приданое, и коробки с ее личными вещами стояли в углу комнаты. Девушка заранее решила, что не станет брать ничего из того, что может понадобиться самому Гиоргису, но подозревала, что в жилище Маноли не хватает многих вещей из тех, которые делают помещение домом. Поэтому в ящиках лежало немало хозяйственных принадлежностей: тарелки, деревянные ложки, весы, ножницы, утюг…
Теперь надо было решить, что оставить в коробках, а что – дома. Марии казалось нечестным забирать в колонию для больных лепрой то, что люди подарили ей перед свадьбой с мужчиной, живущим в доме посреди оливковой рощи… Да и какой смысл брать на Спиналонгу ночные рубашки и шелковое белье, входившее в ее приданое? Когда Мария перебирала эти вещи, а также собственноручно вышитые покрывала и наволочки, ей казалось, что они принадлежат к другому миру. На красивую вышивку капали горючие слезы. Так вот каков итог долгих лет, проведенных с иглой в руках, и волнующих последних месяцев? Как же жестоко с ней обошлась судьба!
– Лучше забери все это с собой, – сказала Фотини, обнимая подругу. – Кто сказал, что на Спиналонге нельзя иметь изящные вещи?
– Наверное, ты права. С ними моя жизнь будет более терпимой, – ответила Мария, возвращая вещи в коробку. – Как ты думаешь, что еще мне взять с собой? – спросила она с таким видом, словно всего лишь готовилась к долгому увлекательному путешествию.
– Отец будет навещать тебя несколько раз в неделю, так что мы всегда сможем переправить тебе все нужное. Может, стоит взять с собой травы? Вряд ли они растут на острове, а ведь там наверняка найдутся люди, которым пригодятся твои снадобья.
Весь день они обсуждали, что еще Марии может понадобиться на острове, – в основном для того, чтобы отвлечься от мыслей о случившейся катастрофе. До наступления темноты Фотини поддерживала внешне непринужденную беседу. Весь день подруги не выходили из дома Петракисов, но настал вечер, и Фотини пора было возвращаться. Ей надо было заниматься таверной, кроме того, отец и дочь наверняка хотели побыть наедине.
– До свидания, – сказала Фотини. – Я не прощаюсь: обещаю, что раз в неделю буду навещать тебя.
– Ты о чем? – недоумевающе посмотрела на подругу Мария. У нее даже мелькнула мысль, что Фотини тоже заболела лепрой.
«Да нет, не может быть», – сказала она себе.
– Я буду иногда приезжать на остров с твоим отцом, – деловито сообщила Фотини.
– А как же ребенок?
– Ребенок должен родиться только в декабре, а потом с ним будет сидеть Стефанос.
– Если ты и впрямь станешь приезжать ко мне, я буду очень рада! – в порыве воодушевления воскликнула Мария. Она знала, что многие обитатели Спиналонги по пять и более лет не видели своих близких. В этом смысле ей будет легче – она сможет регулярно видеть отца и лучшую подругу.
– Вот и хорошо, – бодро проговорила Фотини. – Увидимся.
Обнимать подругу она не стала: надо было подумать о себе и еще не родившемся ребенке. Даже Фотини неспособна была забыть о том, что лепра может передаться и при легком прикосновении.
Фотини ушла, и Мария впервые за несколько дней осталась одна. Следующие пару часов она провела, перечитывая письма матери. Читая их, девушка время от времени переводила взгляд на море и Спиналонгу. Остров уже дожидался ее, и вскоре она должна была получить исчерпывающие ответы на вопрос, что такое лепрозорий. Ждать осталось совсем недолго.
Ее мысли прервал резкий стук в дверь. Мария никого не ждала, да и кто мог стучать так громко?
Это был Маноли.
– Мария, – задыхаясь, произнес он, – я просто хотел попрощаться. Мне очень жаль, что все закончилось вот так.
Он не протянул ей руки и не обнял ее. Не то чтобы Мария ожидала чего-нибудь подобного, но ей хотелось бы услышать в голосе жениха больше скорби. Его поведение лишь подтвердило то, что Мария и без того подозревала: довольно скоро Маноли найдет себе новый предмет любви. На сердце девушки стало еще тяжелее, и даже если бы она попыталась что-то сказать, то не смогла бы выдавить из себя ничего, кроме слез.
– Прощай, Мария, – пробормотал Маноли. – Прощай.
Спустя несколько секунд дверь за ним захлопнулась, и тишина с новой силой навалилась на Марию.
Гиоргиса все еще не было. Последний для Марии день в нормальном мире он провел в обычных заботах: чинил сети, чистил лодку, возил доктора Лапакиса… О том, что произошло с Марией, он сообщил доктору по пути со Спиналонги, причем сообщил таким непринужденным тоном, что Лапакис сначала ему не поверил.
– Завтра я везу на Спиналонгу дочь, – проговорил Гиоргис и, помолчав, добавил: – Как пациентку.
Мария довольно часто сопровождала отца в поездках на остров, поэтому Лапакис отозвался не сразу, и последние слова повисли в воздухе.
– Мы побывали у доктора Кирициса, – продолжал Гиоргис. – Он сказал, что написал вам письмо.
Читать бесплатно другие книги:
