Остров Хислоп Виктория
– А как насчет Маноли? – тихо спросила Мария. – Он бывает в Плаке?
– Вообще-то Антонис уже давно не видел его в поместье… Мария, скажи, ты тоскуешь по нему?
– Возможно, тебя это удивит, но я скучаю намного меньше, чем ожидала. Я вспоминаю его только тогда, когда мы говорим о Плаке. Мне даже немного стыдно, что я так быстро его забыла. Как ты думаешь, это плохо?
– Ничего плохого я не вижу. Наоборот, это даже хорошо.
Весь предыдущий год Фотини выслушивала рассказы Антониса о женихе Марии и потому считала Маноли человеком ненадежным. Она понимала, что чем быстрее Мария выбросит молодого человека из головы, тем лучше для нее, ведь теперь о браке не могло быть и речи.
Мария опустила глаза на увеличившийся живот подруги.
– Он пинается? – спросила она.
– Да, – ответила Фотини. – Почти постоянно.
Она была уже на девятом месяце, и путешествия на Спиналонгу становились для нее опасными.
– Наверное, тебе не стоит навещать меня, – заметила Мария. – Если море будет неспокойным, ребенок может родиться прямо в лодке.
– Сразу после родов я опять приеду к тебе, – заверила ее Фотини. – И обещаю, что буду постоянно писать.
Мария с Гиоргисом уже успели выработать порядок встреч. Несмотря на то что иногда Гиоргис приезжал на Спиналонгу несколько раз в день, Мария хорошо понимала, что так часто встречаться с ним не стоит. Зачем делать вид, что жизнь идет как раньше, если это не так? Отец и дочь решили, что будут видеться трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. Этих дней девушка всегда ждала с нетерпением: по понедельникам к ней обычно приезжала Фотини, по средам на Спиналонге бывал доктор Кирицис, а в пятницу она встречалась с отцом.
В середине января Гиоргис привез радостную новость, что Фотини родила сына. Мария потребовала рассказать все, что ему известно о родах и ребенке.
– Как его назвали? – допытывалась она. – Как он выглядит? Сколько весит?
– Его назвали Матеосом, – ответил Гиоргис. – Выглядит он как обычный малыш, а сколько весит, я понятия не имею. Наверное, где-то как пакет с мукой.
За неделю Мария вышила крошечную наволочку с именем и датой рождения ребенка и набила ее сушеными листьями лаванды.
«Положи это в колыбель, – написала она Фотини. – Так он будет лучше спать».
В апреле приезды Фотини на Спиналонгу возобновились. Новые обязанности оставляли мало свободного времени, но она по-прежнему знала все, что происходит в Плаке, – кто с кем поссорился, кто куда ездил и когда вернулся. Марии очень хотелось узнать последние новости, но с неменьшим интересом она выслушивала рассказы обо всех тяготах и радостях материнства. Фотини тоже интересовало все, что происходит на Спиналонге, так что их свидания продолжались больше часа, и все это время они говорили без умолку.
Встречи с доктором Кирицисом по средам были совсем другими. В его присутствии Мария всегда ощущала некоторую неловкость: ей трудно было забыть, что именно он поставил ей диагноз, и она постоянно вспоминала слова доктора: «В вашем организме присутствует лепра». Они обрекли ее на существование живого мертвеца, но именно доктор Кирицис дал ей слабое обещание, что однажды она полностью излечится. Марии было нелегко: доктор ассоциировался с самым плохим, что случилось в ее жизни, и одновременно с надеждой, что в будущем все станет хорошо.
– Он какой-то равнодушный, – сказала Мария Фотини во время очередной встречи. Они сидели на каменном парапете в тени деревьев у пристани. – Иногда мне кажется, что у него совсем нет чувств.
– Он что, не нравится тебе? – спросила Фотини.
– Сама не знаю, – ответила Мария. – Он постоянно смотрит на меня, но так, словно на самом деле меня нет. Однако он дает надежду отцу, и я готова терпеть его хотя бы ради этого.
«Немного странно, что Мария постоянно упоминает о Кирицисе, – подумала Фотини. – Зачем говорить о человеке, который тебе не нравится?»
Спустя пару недель после первого приезда доктора Кирициса два врача составили предварительный список больных, которые, как они считали, подходят для лечения новыми препаратами. В этом списке была и Мария. Она молода, здорова, жила на острове совсем недавно – одним словом, идеальный кандидат на роль «подопытного кролика». Однако доктор Кирицис по непонятным для него самого причинам не хотел включать ее в первую группу, работа с которой должна была начаться через несколько месяцев. Он в течение многих лет регулярно сообщал печальные новости людям, которые заслуживали гораздо лучшей участи, и научился избегать привязанностей. Объективности ради ему приходилось быть сдержанным и бесстрастным, так что многие считали его холодным, хотя на самом деле это был гуманист до мозга костей.
Кирицис решил сократить список с двадцати до пятнадцати человек. Их состояние следовало отслеживать в течение нескольких месяцев, чтобы определить возможность лечения и дозировку. Затем он исключил из окончательного списка Марию. Он не обязан был ни перед кем отчитываться за свои действия, но знал, что, вероятно, это первое в его карьере решение, продиктованное не разумом. Себе доктор сказал, что так будет лучше для Марии: о побочных эффектах новых средств было известно еще недостаточно, и он не хотел, чтобы девушка на себе ощутила все возможные неблагоприятные последствия.
В начале лета, во время очередного плавания к Спиналонге, Кирицис спросил Гиоргиса, бывал ли тот когда-нибудь за крепостной стеной острова.
– Нет, конечно, – ответил удивленный Гиоргис. – Мне даже в голову это не приходило. Меня бы никто туда не пустил.
– А ведь вы могли бы побывать дома у Марии, – заметил Кирицис. – Риска практически никакого.
Кирицис хорошо знал состояние Марии и понимал: вероятность того, что Гиоргис заразится от дочери, не превышает одну миллионную. На ее коже не было бацилл, то есть они смогли бы перейти в его организм лишь в том случае, если бы целостность ее кожных покровов была нарушена и Гиоргис дотронулся до нее именно в этом месте.
Гиоргис задумался. Ни он, ни Мария никогда не допускали даже мысли, что он может бывать в ее новом доме. Несомненно, это было бы намного удобнее, чем встречаться на пристани, летом изнывая от жары, а зимой страдая от холода. И пожилой рыбак решил, что такую возможность упускать нельзя.
– Надо поговорить с Никосом Пападимитриу и посоветоваться с доктором Лапакисом, но лично я не вижу никаких препятствий для такой встречи, – продолжал Кирицис.
– А что скажут в Плаке, когда узнают, что я не просто доставляю на остров товары, но и захожу в колонию?
– На вашем месте я бы не распространялся об этом. Вы не хуже меня знаете, что люди думают о Спиналонге и об обитателях острова. Они считают, что лепра передается при рукопожатии или даже от человека, с которым вы находитесь в одной комнате. И если односельчане узнают, что вы пили кофе в доме, где живет больная лепрой, последствия могут быть очень неприятными для вас. Да вам и самому это известно.
Гиоргис действительно лучше, чем кто-либо, знал, что доктор Кирицис прав. Он на протяжении многих лет вынужден был выслушивать невежественные заявления относительно лепры – в том числе и от людей, которые называли себя его друзьями. Но разве можно сравнивать такие пустяки с возможностью снова посидеть за одним столом с любимой дочерью и выпить с ней по чашечке кофе или по стаканчику оузо?
В тот же день Кирицис переговорил с президентом колонии и изложил свои соображения Лапакису. Вечером, возвращаясь с острова, он сообщил Гиоргису, что тому официально разрешено побывать в доме дочери.
– Если вы решитесь зайти в туннель, – сказал он, – никто не будет чинить вам препятствий.
Гиоргис не мог поверить своим ушам. Он уже забыл, когда в последний раз так волновался, и ему захотелось побыстрее увидеть Марию и сообщить ей приятную новость.
В следующую пятницу, едва увидев отца, девушка поняла, что произошло нечто важное: это было написано у него на лице.
– Я могу прийти к тебе домой! – без предисловий объявил Гиоргис. – Ты угостишь меня кофе?
– Что? Когда? Поверить не могу… Ты не ошибся? – недоверчиво переспросила Мария.
Это разрешение очень много значило для девушки и ее отца. Волнуясь не меньше, чем в свое время его жена и дочь, Гиоргис вошел в темный туннель под крепостной стеной. А когда вышел наружу, то, что открылось его глазам, стало для него таким же откровением, как для всех новичков колонии. Стояло начало июня, и хотя в середине дня над поселком обычно зависала жаркая дымка, утром воздух был чист и прозрачен. Яркая картина, которая предстала перед Гиоргисом, буквально ослепила его. Везде цвела ярко-малиновая герань, в тени усеянного розовыми свечами олеандра играли пятнистые котята, а рядом с голубой дверью хозяйственного магазина тихо покачивала листьями темно-зеленая пальма. В витрине магазина, блестя на солнце, висел набор сверкающих кастрюль. Почти у каждой двери стояли огромные горшки с базиликом, который островитяне добавляли едва ли не во все блюда. Да уж, эта колония была совсем не такой, как представлял ее Гиоргис!
Мария была рада визиту отца не меньше, чем он сам, но все равно немного нервничала. Ей не хотелось, чтобы Гиоргиса видели в колонии: новое лицо неизменно привлекало всеобщее внимание, а если бы другие колонисты узнали, кто этот мужчина, то наверняка стали бы ей завидовать. Ах, если бы о приходе отца никто, кроме нее и врачей, не знал!
– Сюда, папа! – торопила она Гиоргиса.
Они свернули с главной улицы и прошли на маленькую площадь, где стоял ее дом. Девушка открыла дверь и впустила отца. Дом был наполнен ароматом кофе, закипающего на плите, а на столе стояла тарелка с пахлавой.
– Добро пожаловать! – с чувством проговорила Мария.
Гиоргис сам не знал, что ожидал увидеть, но то, что открылось взгляду, удивило его. Он как будто оказался в собственном доме в Плаке. Фотографии, иконы и посуда, которые, он заметил, были в точности такими же, как дома. Гиоргис вспомнил, что привез Элени тарелки и чашки из семейных сервизов – ей хотелось есть и пить из такой же посуды, что и родные. После смерти Элени все это досталось Элпиде, а та передала вещи Марии. Кроме того, Гиоргис узнал скатерти и полотенца, которые Мария вышивала в юности, и при мысли, что если бы не несчастье, то дочь и все эти вещи могли бы быть в доме Маноли посреди оливковой рощи, ему стало грустно.
Они уселись и сделали по глотку кофе.
– Знаешь, Мария, я и подумать не мог, что еще когда-нибудь буду сидеть за одним столом с тобой, – сказал Гиоргис.
– Я тоже, – ответила девушка.
– Мы должны поблагодарить за это доктора Кирициса, – сообщил Гиоргис. – У него смелые взгляды, но он мне нравится.
– А что скажут твои друзья в Плаке, когда ты расскажешь, что побывал в колонии для прокаженных?
– Я не стану ничего им рассказывать. Ты сама знаешь, что они сказали бы. Их представления о Спиналонге ничуть не изменились со дня открытия колонии. И хотя Плаку отделяет от острова полоса моря, они убеждены, что бациллы могут перелететь и заразить их. Если бы они узнали, что я был у тебя в гостях, то наверняка запретили бы мне заходить в бар!
Гиоргис произнес последнюю фразу полушутя, но на лице Марии отразилась тревога.
– Что ж, тогда и впрямь будет лучше, если ты никому ничего не скажешь, – заметила она. – Наверное, их и без того беспокоит, что ты бываешь на острове так часто.
– Ты права. Знаешь, кое-кто даже считает, что это мне удалось каким-то образом перенести в Плаку бациллы, которые тебя и заразили.
Марию ужаснула мысль, что ее болезнь способна вызывать такой страх в родной деревне и что из-за нее отец может столкнуться с предвзятым отношением друзей и людей, рядом с которыми прожил всю жизнь. А если бы они увидели их сейчас – отца и дочь, которые сидят за одним столом и запивают восточные сладости кофе? Эта картина вряд ли совпадет с их представлением о лепрозории. Но даже раздражение, вызванное мыслями о предрассудках односельчан, не испортило для Марии удовольствие этих минут.
Они допили кофе, и Гиоргис поднялся, собираясь уходить.
– Отец, как ты думаешь, Фотини захочет прийти ко мне?
– Уверен, что захочет. Но почему бы тебе самой не спросить ее в следующий понедельник?
– Все это так… так похоже на обычную жизнь! Пить с близкими кофе… Если бы ты знал, как много это значит для меня!
В голосе обычно такой спокойной Марии слышались слезы.
– Не беспокойся, Мария, – сказал Гиоргис. – Я уверен, что Фотини придет к тебе. И я тоже.
Они вышли из дома, прошли по туннелю к лодке и распрощались.
Вернувшись в Плаку, Гиоргис сразу же отправился к Фотини и рассказал, что побывал в доме Марии. Подруга его дочери, не колеблясь ни секунды, спросила, можно ли ей сделать то же самое. Кто-то счел бы такое поведение безрассудным, но Фотини знала о лепре и о способах ее распространения больше, чем ее односельчане. Поэтому в следующий понедельник, выбравшись из лодки, она без малейшего страха взяла Марию за руку.
– Пойдем! – воскликнула она. – Я хочу посмотреть, как ты живешь.
Лицо Марии осветилось радостной улыбкой. Молодые женщины миновали туннель и спустя несколько минут подошли к дому Марии. После жары прохлада комнат была так приятна, а вместо крепкого кофе они пили канедала, охлажденный коричный напиток, который им обеим так нравился в детстве.
– Я так рада, что ты пришла сюда, – сказала Мария. – Знаешь, когда я узнала, что больна и что мне придется переселиться на Спиналонгу, то представляла это место очень одиноким. Если бы ты знала, как это хорошо, когда приходят гости!
– Здесь намного лучше, чем сидеть в жару у каменной стены, – ответила Фотини. – И теперь я знаю, как ты живешь.
– Что нового? Как маленький Матеос?
– Он просто прелесть! Что еще рассказать? Он много ест и растет на глазах.
– Это хорошо, что ему нравится то, что он ест. В конце концов, он живет в таверне, – с улыбкой заметила Мария. – А что происходит в Плаке? Ты видела мою сестру?
– Нет, и уже давно, – задумчиво сказала Фотини.
Гиоргис рассказывал Марии, что Анна время от времени навещает его, но теперь девушка усомнилась, что отец говорил правду. Подъедь Анна к дому в своем сверкающем автомобиле, Фотини обязательно знала бы об этом. Услышав, что Мария больна лепрой, Вандулакисы ужасно рассердились, и не приходилось удивляться, что за все то время, что Мария провела на острове, сестра ни разу ей не написала. Точно так же девушку не удивило, что отец лгал ей про приезды старшей дочери.
Некоторое время подруги молчали. Наконец Фотини сказала:
– Впрочем, Антонис иногда видит ее в поместье.
– Он что-нибудь говорил о том, как она выглядит?
– Думаю, с ней все в порядке.
Фотини знала, что именно хочет знать подруга: Марию интересовало, не беременна ли сестра. Со времени свадьбы прошло немало лет, и ей давно пора было родить. Судя по всему, Анна не была беременна, кроме того, в ее жизни было кое-что еще, о чем Фотини не решалась сообщить Марии. В конце концов она не сдержалась:
– Не знаю, правильно ли я поступаю, рассказывая тебе все это, но Антонис видел, что Маноли бывает у Анны.
– И что в этом такого? Он тоже Вандулакис.
– Да, он Вандулакис, но даже члены этой семьи не встречаются друг с другом каждый день.
– Наверное, он обсуждает с Андреасом дела поместья, – спокойно заметила Мария.
– В том-то и дело, что он приходит днем, когда Андреаса нет в доме, – ответила Фотини.
Мария поймала себя на том, что ей хочется защитить сестру и бывшего жениха от подозрений.
– Похоже, Антонис за ними шпионит, – сказала она.
– Ничего он не шпионит. Знаешь, Мария, думаю, твоя сестра и Маноли стали чересчур близки.
– Но если это так, то почему Андреас ничего не предпринимает?
– Потому что он даже не подозревает о том, что происходит, – ответила Фотини. – Ему и в голову не приходит, что такое возможно.
Некоторое время молодые женщины молчали. Затем Мария встала и принялась мыть стаканы, но из головы у нее не шло то, что только что рассказала Фотини. Она вдруг вспомнила чересчур резкую реакцию сестры на их с Маноли приезд – похоже, между Анной и бывшим женихом Марии и впрямь могло что-то быть. Мария знала, что старшая сестра вполне способна на подобное безрассудство.
Охваченная досадой, она все терла и терла уже сухие стаканы. Как всегда, ее мысли сразу же обратились к отцу. Если все раскроется, на голову Гиоргиса падет еще больший позор. Что же касается Анны, неужели она не понимает, что осталась единственной представительницей семьи Петракис, которая не потеряла возможности жить нормальной жизнью? Так почему она делает все, чтобы потерять с таким трудом завоеванное место в обществе? Глаза Марии наполнились слезами злости и разочарования. Ей очень не хотелось, чтобы Фотини решила, что все дело в ревности: она знала, что Маноли уже никогда не будет ее мужем. И все же мысль о том, что у Маноли роман с ее сестрой, была Марии очень неприятна.
– Знаешь, не хочу, чтобы ты подумала, будто я по-прежнему думаю о Маноли, это не так, но безумства Анны меня убивают. Что на нее нашло? Она что, и впрямь надеется, что Андреас никогда ни о чем не узнает?
– Похоже, что так. А может, ей просто все равно. Я уверена, что скоро эта связь сойдет на нет.
– Фотини, ты всегда была оптимисткой, – сказала Мария. – Но как бы там ни было, мы ничего не можем сделать, правда?
Они немного помолчали. Мария заговорила о другом:
– Я опять начала заниматься травами, и не без успеха. Ко мне стали приходить люди, а диктамус почти сразу помог одному старику с расстройством желудка.
Они вновь принялись болтать, но новость о легкомысленном поведении Анны легла на сердце Марии тяжелым грузом.
Вопреки предсказаниям Фотини, отношения Анны и Маноли не сошли на нет. Более того, пламя их чувств горело теперь сильно и ровно. Пока Маноли был обручен с Марией и собирался на ней жениться, он был верен девушке. Она была идеалом, его Девой Марией, и молодой человек был уверен, что она сделала бы его счастливым. Но теперь все это превратилось лишь в приятное воспоминание. Первые несколько недель после переезда Марии на Спиналонгу Маноли был сам не свой, но вскоре период скорби по невесте закончился. «Жизнь продолжается», – говорил он себе.
Подобно мотыльку, влекомому пламенем, его вновь потянуло к Анне. Она по-прежнему была рядом, такая соблазнительная и, словно праздничный подарок, завернутая в облегающие одежды с рюшами и бахромой.
И как-то в послеполуденное время Маноли вошел в кухню большого дома в поместье Вандулакисов.
– Привет, Маноли! – скорее радостно, чем удивленно, воскликнула Анна. А взгляд, которым она его встретила, своей теплотой способен был растопить даже снега на вершине Дикти.
Маноли был уверен, что молодая женщина будет рада его видеть, и его ожидания оправдались, но затем на лице Анны появилась обычная надменность: она тоже знала наверняка, что рано или поздно Маноли вернется к ней.
За несколько месяцев до этого Александрос Вандулакис передал все дела поместья сыну. В результате на плечи Андреаса легло огромное бремя обязанностей, так что теперь его почти никогда не было дома. Это дало Маноли возможность каждый день бывать у жены своего кузена. Антонис не единственный обратил внимание на визиты Маноли, другие работники поместья тоже это заметили. Но Анна и Маноли рассчитывали, что Андреас слишком занят, чтобы что-либо заподозрить, а рабочие вряд ли решились бы по собственной инициативе подойти к боссу с рассказами о том, с кем встречается его жена. А раз так, то они могли наслаждаться обществом друг друга, не боясь разоблачения.
Мария действительно никак не могла повлиять на положение дел и просила Фотини только об одном: чтобы та убедила Антониса никому не рассказывать о том, что он видит. Если бы Антонис упомянул о недостойном поведении Анны при своем отце, Павлос наверняка не сдержался бы и рассказал все Гиоргису, ведь мужчин много лет связывали крепкая дружба и деловые интересы.
В промежутках между приездами Фотини Мария старалась поменьше думать о старшей сестре. Девушка знала, что даже если бы каким-то образом выбралась со Спиналонги, то все равно не смогла бы убедить Анну отказаться от связи с Маноли, – сестра всегда делала только то, что считала нужным.
Мария поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет приезда Кирициса. Каждую среду она встречала отца и седовласого доктора на причале, и как-то Кирицис не поспешил, как обычно, в туннель, а остановился поговорить с девушкой. Как оказалось, доктор Лапакис рассказал ему об умении Марии готовить целебные снадобья. Кирицис был убежденным сторонником современной медицины и скептически относился к способности трав и цветов, произрастающих на склонах гор, излечивать недуги. «Как можно сравнивать травы с лекарственными препаратами двадцатого века?» – говорил он. Однако многие из его пациентов на Спиналонге утверждали, что после приема отваров, которые давала Мария, им действительно становилось легче. Об этом Кирицис сообщил девушке, добавив, что его скепсис в отношении средств народной медицины в последнее время поубавился.
– Если человек уверен, что ваши снадобья ему помогают, как я могу закрывать на это глаза? – сказал он. – И потом, я своими глазами видел убедительные доказательства того, что ваши средства работают. Так что я просто не могу оставаться скептиком, правда?
– Не можете, – с ноткой торжества в голосе подтвердила Мария. – И я рада, что вы это признаете.
Она была чрезвычайно довольна, что смогла заставить доктора изменить свои взгляды. Но еще больше ее радовало, что когда Кирицис смотрел на нее, то на его обычно бесстрастно-хмуром лице появлялась широкая улыбка, которая делала его по-настоящему симпатичным.
Глава девятнадцатая
Действительно, улыбка очень меняла доктора Николаоса Кирициса. В прошлом он улыбался довольно редко: вся его жизнь была связана с несчастьями и тревогами других, так что особых поводов радоваться у него не было. Он жил один, почти все время проводил в больнице Ираклиона, а немногие часы досуга посвящал чтению и сну. И вот в его жизни наконец-то появилось нечто новое: красота женского лица. Персоналу больницы в Ираклионе, Лапакису и своим старым пациентам на Спиналонге Кирицис казался таким же, как раньше: целеустремленным, сосредоточенным и неизменно серьезным – профессионалом, которого некоторые считали даже обделенным чувством юмора. Но Мария видела его в ином свете. Она не могла знать, станет ли он когда-нибудь ее спасителем и исцелителем, но его еженедельные приезды вдыхали в нее жизнь, заставляя сердце биться быстрее. Она снова была женщиной, а не просто пациенткой, выброшенной на этот каменистый остров умирать.
В начале осени температура начала постепенно понижаться, но это никак не влияло на тепло, исходившее от Николаоса Кирициса, – более того, чем холоднее становилось солнце, тем ярче сияла его улыбка. Теперь, приезжая по средам на остров, он обязательно останавливался побеседовать с Марией. Первое время эти беседы длились минут пять, но постепенно их продолжительность стала расти. В конце концов, чтобы не отклоняться от рабочего расписания, доктор стал приезжать на остров пораньше – и все только для того, чтобы поговорить с Марией. Гиоргис, который всегда вставал в шесть утра, был доволен, что Кирицис приезжает на пристань Плаки не в девять, как раньше, а в восемь тридцать. Но потом Гиоргис обратил внимание, что теперь по средам Мария встречает не его, а доктора.
Обычно немногословный Кирицис подробно рассказывал Марии о своей работе в Ираклионе и об исследованиях, в которых участвовал. Он рассказал, как безжалостно война прервала все, чем он занимался, рассказал, что делал в годы войны, когда все без исключения медики города были обязаны круглые сутки ухаживать за больными и ранеными немцами. Он подробно описал Марии свои поездки на международные конференции в Египте и Испании, где ведущие специалисты в области лечения лепры собирались, чтобы поделиться опытом и рассказать о своей работе. Он рассказывал о средствах, которыми медики пытались лечить лепру, и о своем отношении к этим средствам. Время от времени доктор даже должен был напоминать себе, что эта женщина – его пациентка, и не исключено, что ей придется испытать действие лекарств, которые он привозит на Спиналонгу. «Подумать только: на этом островке у меня больше истинных друзей, чем в остальном мире, – говорил себе Кирицис. – Лапакис всегда оставался моим другом, а теперь в мою жизнь вошла и эта женщина».
Мария неизменно внимательно выслушивала рассказы доктора Кирициса, но о своей жизни особо не распространялась. Ее не оставляло чувство, что делиться ей, по существу, и нечем: после переезда на Спиналонгу прошлая жизнь казалась ей обыденной и скучной.
По мнению Кирициса, обитателям Спиналонги было в чем позавидовать. Они могли заниматься повседневными делами, сидеть в кофейне, смотреть последние фильмы, посещать церковь и поддерживать дружеские отношения между собой. Они жили тесной коммуной, где все знали друг друга, и их связывало общее, пусть и неприятное обстоятельство. В Ираклионе же Кирицис мог пройти город из конца в конец и не встретить на людных улицах ни одного знакомого лица.
Не менее важными, чем еженедельные беседы с доктором Кирицисом, были для Марии приезды Фотини, но этих дней она ждала со смешанным чувством нетерпения и страха.
– Его и на этой неделе видели в доме? – спрашивала Мария подругу, как только они отходили от Гиоргиса на достаточное расстояние.
– Один или два раза, – отвечала Фотини, – но Андреас тоже был там. Начался сбор урожая оливок, и он теперь чаще бывает дома. Маноли с Андреасом проверяли, как работает пресс, а потом заходили в главный дом обедать.
– Быть может, все эти сплетни – лишь плод воображения твоего брата? Ведь если бы Маноли с Анной были любовниками, разве стали бы они обедать вместе с Андреасом?
– А почему бы и нет? Более того, если бы Маноли отказался обедать с родственниками, это сразу же вызвало бы у Андреаса подозрения.
Фотини не ошибалась. Почти каждый вечер Анна укладывала волосы, делала маникюр и натягивала красивые облегающие платья, чтобы играть двойную роль: верной жены – для мужа, радушной хозяйки – для его двоюродного брата. Именно этого от нее ожидал Андреас. Такая роль удавалась ей практически без напряжения: она всегда была искусной актрисой и ни жестом, ни взглядом не выдавала своих чувств к Маноли. Опасность лишь возбуждала ее, рождая ощущение, словно она и впрямь стоит на сцене под внимательными взглядами сотен глаз. Особенно Анне нравилось, когда на обед приезжали свекор и свекровь.
– Как тебе сегодняшний вечер? – спрашивала она у мужа в темноте спальни.
– Ничего, а что?
– Да так, просто спросила, – обычно отвечала Анна.
Когда они с Андреасом занимались любовью, она представляла, что рядом с ней Маноли, и даже явственно слышала его страстные стоны. Так с чего мужу быть недовольным, ведь ее вполне хватает на обоих? После, когда опустошенный, даже не подозревающий о ее чувствах к другому мужчине Андреас тихо лежал в темной комнате, Анна вспоминала, как несколько часов назад они с Маноли занимались этим же на этой же кровати.
Такое положение дел ее вполне устраивало. Она ничего не могла поделать со своей страстью к Маноли, и это почти оправдывало ее супружескую неверность по отношению к Андреасу. Почти. Маноли появился в ее жизни без предупреждения, и ее душа отреагировала на это появление независимо от рассудка. В отношениях с Маноли у нее просто не было свободы выбора, и ей даже в голову не приходило, что она может сама определять ход собственной жизни. Присутствие Маноли невероятно возбуждало молодую женщину: каждый волосок на ее теле приподнимался, каждый сантиметр нежной бледной кожи жаждал его прикосновений. Иначе просто не могло быть. «Я ничего не могу с собой поделать, – говорила Анна зеркалу, расчесывая волосы по утрам тех дней, когда Андреас уезжал в какой-нибудь отдаленный уголок поместья и она ждала полуденного появления Маноли. – Я просто ничего не могу сделать. Ведь не могу же я повлиять на то, что Маноли является кровным родственником Андреаса?» Как бы она ни напрягала волю, отказаться от встреч с Маноли было выше ее сил. Анна попала в сети своего чувства, но несвобода ее вполне устраивала. И хотя все происходило прямо в их с Андреасом супружеской постели, под их свадебными венцами стефана, ее мужу даже в голову не приходило, что жена ему неверна.
По правде говоря, Андреас вообще редко думал о Маноли. Он был рад возвращению брата, но тревоги по поводу его образа жизни оставлял матери, которая была откровенно недовольна тем, что племянник, уже перешагнувший за тридцать, все еще не женат. Андреаса огорчило, что замужество сестры его жены не состоялось из-за столь прискорбного препятствия, однако он предполагал, что рано или поздно Маноли все же найдет женщину, достойную того, чтобы стать членом их семьи. Что касается Элефтерии, то ей было жаль симпатичную невесту, которую злой рок выдернул прямо из-под венца, но еще больше ее мучило неясное ощущение, что ее невестку и Маноли что-то связывает. Сама она была не в состоянии четко сформулировать это подозрение и неоднократно говорила себе, что оно является лишь плодом ее фантазии. Но как Элефтерия ни старалась, эта тучка на небосклоне ее жизни упорно не желала рассеиваться.
У Марии мысли об Анне вызывали несколько иные чувства: они неизменно повергали ее в дрожь. Анна всегда руководствовалась в своих решениях эмоциями, а не разумом, и не думала о том, к чему могут привести ее поступки. Однако на самом деле Марию больше тревожило то, чем это может обернуться для Гиоргиса. В жизни ее бедного отца и без того не было стабильности, а Анна окончательно выбивала почву из-под его ног.
– Неужели у нее совсем нет стыда?! – повторяла Мария.
– Похоже, что нет, – отвечала ей Фотини.
Подруги пытались говорить на другие темы, но их разговор всегда скатывался на обсуждение неверности Анны и размышления о том, как скоро Анна бросит на Маноли неосторожный взгляд, который заставит Андреаса что-то заподозрить. Мало-помалу Мария утратила даже остатки чувств к Маноли, которые еще теплились в ее сердце. Теперь девушка была уверена лишь в одном: она никак не может повлиять на ход событий.
Пришел конец октября. Холодные ветра постепенно набирали силу, и от их порывов уже не защищала даже теплая шерстяная одежда. Мария решила, что, обрекая доктора Кирициса на долгое стояние на ветреном берегу моря, поступает некрасиво, но отказаться от бесед с ним у нее не было сил: слишком ей нравились эти беседы. Казалось, у них никогда не заканчиваются темы для обсуждения – даже несмотря на то, что, по мнению самой Марии, она была не в состоянии рассказать ничего такого, что было бы интересно доктору. Девушка раз за разом мысленно сравнивала манеру ведения разговора доктором Кирицисом и Маноли. Каждая фраза ее бывшего жениха была наполнена игривым поддразниванием, тогда как в поведении доктора Кирициса не было и намека на флирт.
– Я хотел бы узнать, каково это – жить в таком месте, – как-то сказал ей Кирицис под свист ветра.
– Но ведь вы бываете на острове каждую неделю. Мне кажется, вы уже знакомы с ним ничуть не хуже, чем я, – ответила озадаченная его словами девушка.
– Да, я смотрю на колонию, но не вижу ее, – произнес доктор. – Я здесь всего лишь чужак, случайный прохожий. Это совсем не то, что постоянно жить на Спиналонге.
– Не хотите зайти ко мне на чашечку кофе?
Мария уже несколько недель готовилась, чтобы произнести эти слова, но теперь едва узнала собственный голос.
– Кофе?
Несомненно, Кирицис хорошо расслышал ее и переспросил лишь для того, чтобы не молчать.
– Да. Хотите?
Эти слова как будто вывели доктора из столбняка.
– Было бы неплохо, – сказал он.
Они вошли в туннель. Несмотря на то что Кирицис был врачом, а Мария – его пациенткой, они держались рядом, как равные. Оба проходили под массивной стеной венецианской крепости сотню раз, но этот был не таким, как все предыдущие. Кирицис уже много лет не показывался на улице в обществе женщины, а Мария, шествуя по поселку бок о бок с мужчиной, который не приходился ей отцом, почувствовала, что наконец-то окончательно перешла во взрослую жизнь. Правда, кто-то из встречных, завидев их, мог сделать ложные выводы, и ей хотелось во весь голос крикнуть: «Это доктор!» – хотя бы так защитившись от сплетен.
Пройдя по главной улице несколько десятков шагов, они свернули в узкий переулок, который вел к дому Марии, и вошли в дом. Мария занялась кофе. Она знала, что времени у Кирициса немного и ему еще нужно успеть на встречу с пациентами.
Пока девушка стояла у плиты, Кирицис рассматривал гостиную. Дом был намного уютнее и полон жизни больше, чем его квартира в Ираклионе. Доктор обратил внимание на вышитые скатерти и на фотографию молодой Элени Петракис с Марией и еще одной девочкой, висевшую на стене. Заметил он и аккуратную полку с книгами, кувшин с веточками оливы, пучки лаванды и еще каких-то трав, развешенные под потолком для просушки. Но прежде всего он ощутил тепло домашнего уюта, которое исходило от этого жилища.
Теперь они были на территории Марии, и Кирицис решил попробовать вызвать девушку на разговор о ней самой. Ему давно хотелось задать ей один вопрос. Он очень много знал о самой болезни, о ее симптомах, эпидемиологии и патологии, но, разумеется, не мог знать, что это такое – носить в себе болезнь. Задать подобный вопрос кому-то из пациентов ему было сложно.
– Скажите, Мария, каково это – болеть лепрой? – спросил он.
Вопрос был довольно личный, но Мария ответила на него без малейшего колебания.
– В каком-то смысле я ощущаю себя такой же, какой была год-полтора назад, но в целом переезд на Спиналонгу сделал меня другим человеком, – сказала она. – Здесь есть что-то от тюрьмы – особенно для таких людей, как я, то есть тех, кто не чувствует, что болен. И хотя здесь нет ни замков на дверях, ни решеток на окнах, мы все – узники этого острова.
Пока Мария произносила эти слова, ее мысли вернулись в холодное осеннее утро, когда она переселялась из Плаки на Спиналонгу. Безусловно, жизнь в лепрозории была не тем, о чем она мечтала, но кто знает, какой была бы ее жизнь, если бы она вышла за Маноли? Не было бы это еще одной разновидностью тюрьмы? И что можно сказать о человеке, который предает собственную семью? Разве можно так злоупотреблять добротой и гостеприимством, с которыми встретили Маноли Вандулакисы? Лишь вырвавшись из плена его очарования, Мария поняла, что судьба, возможно, в каком-то смысле смилостивилась над ней. Ее разговоры с Маноли никогда не касались тем более глубоких, чем урожай оливок, музыка Микоса Теодоракиса или поездка на праздник очередного святого в Элунде. Да, в Маноли ключом било жизнелюбие, так привлекавшее Марию первое время, но теперь она поняла, что, возможно, ничего другого в его душе просто нет. Брак с Маноли мог обернуться для нее пожизненным заключением, ничуть не лучшим, чем то, каким стала для нее Спииалонга.
– Впрочем, здесь есть и немало хорошего, – вслух добавила Мария. – Прежде всего, это прекрасные люди, такие как Элпида Контомарис, Никос Пападимитриу и Димитрий. Их дух не сломлен Спиналонгой. Несмотря на то что они прожили здесь намного дольше, я никогда не слышала, чтобы они на что-то жаловались.
Мария налила кофе в чашку и передала ее Кирицису. В последнее мгновение она заметила, что рука доктора сильно дрожит, но было уже поздно. Чашка выскользнула из его пальцев и со звоном разбилась, а по каменному полу растеклась темная лужица. Повисло неловкое молчание, а затем Мария бросилась к раковине за тряпкой. Она почувствовала, как сильно смутился доктор Кирицис, и решила во что бы то ни стало сгладить неловкость.
– Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, – сказала она, вытирая пол и складывая осколки расписного фарфора в мусорное ведро. – Если, конечно, вы не обожглись.
– Мне так неловко… – пробормотал Кирицис. – Простите, что я разбил вашу замечательную чашку. Какой же я неуклюжий!
– Да пустяки, ей-богу! Это же просто чашка!
На самом деле это была не просто чашка – в свое время Элени привезла ее из Плаки, – но Марии действительно было ничуть ее не жаль. Для нее стало почти облегчением то, что Кирицис никакой не идеал, как могло показаться со стороны, а обычный человек.
– Наверное, не надо было мне сюда приходить, – продолжал доктор.
У него мелькнула мысль, что это происшествие является знаком свыше: ему не следовало нарушать правила профессиональной этики, которые он всегда так неукоснительно соблюдал. Войдя в дом Марии, пусть даже по столь невинному поводу, он пересек границу между врачом и пациентом.
– Как это не надо было? Это я вас пригласила, и меня обидело бы, если бы вы отказались.
Эти слова вырвались почти против воли, удивив ее едва ли не больше, чем доктора Кирициса, и когда они прозвучали, она смутилась. В каком-то смысле счет сравнялся – они оба не совладали со своими нервами.
– Вы не хотели бы остаться и все-таки выпить кофе?
Во взгляде Марии было столько мольбы, что Кирицису ничего не оставалось, кроме как согласиться. Девушка достала из шкафа еще одну чашку, налила кофе и на всякий случай поставила его перед доктором на стол.
Некоторое время они молча пили ароматный напиток, но это молчание никак нельзя было назвать неловким. Наконец Мария сказала:
– Я слышала, что кое-кому на острове начали давать какие-то лекарства. Они подействуют?
Этот вопрос уже несколько недель вертелся у нее на языке.
– Пока не могу сказать ничего определенного, ведь мы только начали, – ответил Кирицис, – но очень на это надеемся. Известно, что лекарство имеет некоторые противопоказания, так что следует быть очень осторожными.
– А что это за лекарство?
– Его полное название – диафенилсульфон, но обычно его называют дапсоном. Оно производится на основе серы, а значит, токсично. Впрочем, для нас важно знать, что обычно состояние больного улучшается лишь через какое-то время.
– Значит, оно не из разряда «выпил – и здоров»? – спросила Мария, стараясь не выдать охватившего ее разочарования.
– Боюсь, что так, – ответил Кирицис. – И прежде чем мы узнаем, помог ли дапсон кому-нибудь, пройдет немалый срок. К сожалению, ваш отъезд с острова задерживается.
– Но раз так, то вы сможете еще как-нибудь зайти ко мне?
– Я очень на это надеюсь. Вы готовите такой вкусный кофе! – воскликнул Кирицис и смутился, подумав, что Мария может неправильно истолковать его слова и решить, что ему хочется вернуться сюда исключительно из-за кофе. На самом деле он имел в виду совсем другое.
– Что ж, мне пора идти, – сказал он. – До свидания.
Их прощание вышло довольно сухим, но только потому, что Кирицис так и не пришел в себя от смущения.
Мария принялась мыть чашки и вытирать с пола остатки кофе. На сердце у нее стало так легко, что она незаметно для себя начала напевать. Подобное чувство было несколько неуместным на Спиналонге, но девушка надеялась, что оно задержится в ее душе. Весь день у нее было радужное настроение, и даже самые скучные повседневные дела она выполняла с большим удовольствием.
Закончив уборку, Мария сложила часть кувшинов с травами в корзину и пошла к Элпиде Контомарис. У нее было такое ощущение, что она в любую секунду может взлететь.
Элпида встретила ее, лежа в постели. Она показалась девушке такой же бледной, как обычно в последнее время, но в выражении ее глаз что-то неуловимо изменилось.
– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила Мария.
– Намного лучше, чем три дня назад, – ответила Элпида. – И все это благодаря тебе.
– Благодарите природу, а не меня, – поправила ее Мария. – Я сделаю еще один настой – как видно, мои снадобья и впрямь вам помогают. Вы выпьете одну чашку прямо сейчас, вторую через три часа, а вечером я зайду и дам вам третью порцию.
Элпида Контомарис действительно впервые за несколько недель почувствовала себя лучше. Тянущие боли в желудке, которые так долго ее беспокоили, наконец стали проходить, и она ни минуты не сомневалась, что причина улучшения – в успокаивающих травяных чаях, которые готовила для нее Мария. Несмотря на то что кожа на лице женщины сильно обвисла, а одежда болталась, как на огородном пугале, к ней постепенно возвращался прежний аппетит.
Убедившись, что с Элпидой все хорошо, Мария вышла на улицу. Она собиралась еще раз зайти к своей пациентке вечером, а сейчас у нее были дела в «коробке» – именно так все называли расположенный в конце главной улицы многоквартирный дом. Люди селились там крайне неохотно: стандартным угрюмым квартиркам на вершине холма они предпочитали домики турецкой и итальянской постройки. Кроме того, близость старых домов друг к другу способствовала чувству общности и добрососедским отношениям, которые островитяне ценили выше, чем яркие неоновые лампы и современные ставни.
Сегодня Мария шла в «коробку», потому что в четырех ее квартирах жили колонисты, из-за плохого здоровья уже не способные позаботиться о себе. У кого-то ноги были настолько изъедены язвами, что их пришлось ампутировать, у кого-то напоминающие клешни руки не могли выполнять даже простейшие домашние дела – и у всех проказа до неузнаваемости обезобразила лица. В любых других обстоятельствах жизнь этих людей превратилась бы в сплошную череду страданий и неудобств, и даже на Спиналонге некоторые из них оказались на грани отчаяния, но не скатывались вниз благодаря усилиям Марии и нескольких других женщин поселка.
Едва ли не больше всего на свете больные лепрой ценили возможность уединения. Одна молодая женщина, нос которой был почти полностью разрушен болезнью, а глаза не закрывались из-за лицевого паралича, очень тяжело переносила взгляды других колонистов. Она старалась выходить из дому только после наступления темноты, в основном посещая церковь с ее темными иконами и запахами топленого свечного воска и, конечно же, больницу, где доктор Лапакис раз в несколько недель проверял, не изменился ли рисунок пятен и бугров на ее коже, и выписывал медикаменты, которые на короткое время погружали ее тело и разум в сон. У другой больной, на несколько лет старше, была ампутирована рука. Столь высокую цену она заплатила за то, что сильно обожглась, когда за несколько месяцев до переезда на Спиналонгу готовила еду для семьи. Доктор Лапакис сделал все возможное, чтобы залечить открывшиеся язвы, но инфекция оказалась сильнее, и ему оставалось только отрезать руку. Вторая рука женщины походила на клешню: вилку она еще могла держать, но вскрыть консервную банку или застегнуть пуговицу была не в состоянии.
Кожные покровы этих несчастных были почти сплошь покрыты рубцами. Многие из них приехали на Спиналонгу, когда болезнь уже перешла в реактивную стадию, и несмотря на усилия врачей остановить ее развитие, сделать это удавалось далеко не всегда. Внешность таких колонистов в точности соответствовала библейскому образу прокаженного: узнать в них человеческое существо было уже непросто.
Вскоре после своего переезда Мария вызвалась помогать этим больным: готовила пищу, ходила за покупками, помогала им есть… Некоторое время спустя она уже не обращала внимания на их внешний вид. Решимость сделать для несчастных все, что в ее силах, подогревалась мыслью о том, что примерно в таком же состоянии находилась ее мать в последний год жизни. Мария не могла знать этого наверняка, но, поднося к изуродованным губам ложку с рисовой кашей, говорила себе: «Надеюсь, Элени удалось избежать всего этого». По сравнению с этими людьми ей грех было жаловаться на судьбу – ведь вернуть здоровье им не помогли бы даже самые расчудесные лекарства.
Большинство обитателей внешнего мира были убеждены, что в подобном состоянии находятся все больные лепрой, и при мысли о том, что прокаженные могут быть где-то поблизости, их охватывало отвращение. Жители близлежащих частей Крита были охвачены страхом за себя и своих детей и не сомневались, что бациллы, заразившие обитателей лепрозория, могут по воздуху достичь их домов. Даже в Плаке было немало людей, разделявших эти предрассудки. В последние годы распространилась и другая причина неприязненного отношения к колонии: многих бедных крестьян, особенно жителей таких горных городишек, как Селлес и Врухас, лишенных возможности получать стабильный доход от рыбной ловли, будоражили изрядно преувеличенные рассказы о богатстве афинян. Страх при мысли о том, что они и сами могут оказаться на Спиналонге, сменялся в умах этих людей завистью к колонистам, которые жили в более комфортных условиях, чем они сами. И сколько бы власти ни убеждали местных жителей в необоснованности таких страхов, корни фобии были слишком глубокими.
Как-то в феврале в окрестностях Элунды возник и распространился со скоростью лесного пожара странный слух, порожденный невзначай брошенным замечанием какого-то человека. Вскоре на всем побережье от Элунды на юге до Вилхадии на севере только и говорили о том, что мэр городка Селлес повез в больницу Ираклиона своего десятилетнего сына: кто-то решил, что у мальчика может быть лепра. В течение дня над побережьем собрались штормовые тучи народного гнева. Долго сдерживаемые чувства страха и ненависти вырвались наружу, и люди толпами двинулись к Плаке с намерением сравнять колонию с землей. Почему-то все решили, что если они блокируют Спиналонгу и правительство не сможет присылать сюда новых больных, то будет вынуждено подыскать для колонии другое место. Кроме того, распространилось мнение, что если влиятельные афиняне почувствуют угрозу, то захотят перебраться в более безопасное место. В любом случае Восточный Крит избавился бы от нарыва на своем теле.
Толпа решила, что надо захватить все лодки, которые можно найти, и под покровом темноты высадиться на остров. К пяти часам среды на пристани Плаки собралось около двухсот человек, в основном мужчины. Когда подъехали первые машины и из них стали выскакивать возбужденные люди, которые затем бросились к берегу, Гиоргис встревожился – впрочем, как и многие другие жители Плаки. Ему пора было ехать за Кирицисом, но для этого нужно было пробиться сквозь толпу к лодке. Пробираясь между плотными группами чужаков, он слышал обрывки их разговоров:
– Сколько человек поместится в лодке?
– У кого есть бензин?
– Позаботьтесь, чтобы нам его хватило!
Один из главарей собравшейся толпы заметил, что Гиоргис сел в лодку, и грубо спросил:
– И куда ты собрался?
– Я еду за доктором, – ответил пожилой рыбак.
– Каким еще доктором?
– За одним из докторов, которые работают на острове, – пояснил Гиоргис.
– И чем же доктора могут помочь прокаженным? – с издевкой спросил мужчина, повернувшись к толпе.
Все захохотали, а Гиоргис тем временем оттолкнул лодку от пристани. Его тело сковал страх, а руки, державшие руль, дрожали. Маленькая лодка двинулась навстречу высоким волнам. Никогда еще плавание не казалось Гиоргису таким долгим. Он издалека заметил темный силуэт Кирициса: доктор уже ждал его под крепостной стеной.
Кирицис даже не стал привязывать конец, а просто прыгнул в лодку. В этот день ему пришлось немало потрудиться и хотелось побыстрее попасть домой. В сгущающихся сумерках он не мог разглядеть лицо Гиоргиса под полами шляпы, но в голосе пожилого рыбака явственно слышалось беспокойство.
– Доктор Кирицис, – сказал он, – на берегу в Плаке собралась толпа. Мне кажется, что они хотят напасть на Спиналонгу!
Читать бесплатно другие книги:
