Остров Хислоп Виктория

Глава семнадцатая

Мария хотела бы, чтобы время замерло, но оно летело даже быстрее обычного. Через несколько минут отец должен был высадить ее и выгрузить ящики с тем, что осталось у нее от прежней жизни, на пустынный берег, на который без устали накатывали волны. Ей хотелось усилием воли застопорить мотор лодки, однако пролив между Плакой и Спиналонгой был пересечен ими в мгновение ока, и пути назад не было. Ей хотелось припасть к груди отца, умоляя не бросать ее на острове… Но слез у девушки больше не было. С того дня как она обнаружила у себя на ноге подозрительные пятна, Мария столько раз плакала на плече у Фотини, а также по ночам, лежа в постели и поливая подушку слезами, что теперь ее глаза были сухими, как критские скалы жарким летом.

Гиоргис выгрузил ящики, и некоторое время они были одни: старый рыбак решил, что не уедет, пока кто-нибудь не выйдет встретить его дочь. Он был знаком с ритуалом встречи новоприбывших ничуть не хуже, чем сами островитяне, и знал, что вскоре на пристань должен прийти кто-то из колонистов.

– Мария, держись, – тихо сказал он дочери. – Завтра я приеду опять. Если сможешь, выйди сюда, хорошо?

Гиоргис сжал руки Марии в своих. В последнее время он практически забыл об осторожности – особенно с дочерью. К черту лепру! Возможно, для них было бы лучше, если бы он тоже переселился на остров, к Марии. Оставалась только одна сложность: без него некому было доставлять товары на Спиналонгу. Колонистам пришлось бы искать человека, который согласится это делать, – иначе на остров снова заглянет нужда.

– Конечно же, я приду, если это не запрещено, – ответила Мария.

– Я уверен, что никто не станет тебе ничего запрещать. Смотри, – сказал Гиоргис, указывая на человека, выходившего из длинного туннеля под стеной крепости. – Это Никос Пападимитриу, главный человек на острове. Вчера я написал ему, что сегодня привезу тебя. При всех затруднениях обращайся к нему.

– Добро пожаловать на Спиналонгу, – обратился Пападимитриу к Марии.

Девушку поразило то, насколько непринужденно прозвучал его голос, и на мгновение она забыла о своих переживаниях.

– Вчера ваш отец прислал мне записку, в которой сообщил о предстоящем прибытии. Я позабочусь о том, чтобы вещи были перенесены в ваш новый дом. Пойдемте?

Пападимитриу жестом пригласил Марию следовать за ним в туннель. Лишь несколько недель назад Мария смотрела в кинотеатре Агиос Николаос голливудский фильм, в одной из сцен которого героиню подвезли к величественному отелю на лимузине и она по красному ковру прошла в здание, оставив свой багаж на попечение портье. Девушка попыталась представить, что с ней происходит то же самое.

– Одну секунду, – торопливо проговорила она. – Можно мне встречать отца каждый раз, когда он привозит сюда доктора Лапакиса?

– Конечно же! – воскликнул Пападимитриу. – Я знаю, что вы не попытаетесь сбежать отсюда. Одно время мы запрещали островитянам выходить навстречу лодке, поскольку было отмечено несколько попыток покинуть остров, но в последние годы люди больше не хотят расставаться с ним.

Гиоргису было не по душе, что его расставание с Марией получилось настолько сухим.

– Я знаю, местные обитатели будут добры к тебе, – как можно более уверенно произнес он. – Можешь быть спокойна.

Кому-то из них надо было отвернуться первому, и Гиоргис хотел, чтобы это сделала дочь. Он всегда жалел, что так торопливо отплыл от острова четырнадцать лет назад, когда сюда переезжала Элени. Его горе было столь велико, что тогда он сел в лодку, так и не произнеся слов прощания, но сегодня ему надо было для блага дочери проявить большее присутствие духа. Благодаря поездкам, которые он совершал сюда несколько раз в неделю на протяжении двух последних десятилетий, Гиоргис знал о жизни на острове практически все. И хотя первое время он относился к этим поездкам лишь как к монотонной и одновременно опасной работе, печальные события в семье сделали его отношение к острову более личным и эмоциональным. Поэтому он следил за жизнью на острове внимательнее, чем кто-либо на всем Крите.

С тысяча девятьсот сорокового года, когда ушел в отставку Петрос Контомарис, Никос Пападимитриу оставался бессменным президентом колонии. Таким образом, он занимал эту должность даже дольше, чем его предшественник. Его достижения в этой роли были несомненными, и жизнь на Спиналонге все улучшалась, поэтому никого не удивляло, что каждую весну колонисты почти единогласно избирали его на очередной срок. Мария вспомнила день, когда ее отец перевез афинян на Спиналонгу. Тот полный внутреннего драматизма день особняком стоял на фоне спокойных предвоенных лет, и девушка помнила его так же хорошо, как если бы все произошло неделю назад. В письмах мать много рассказывала о красивом темноволосом мужчине и о том, чего он достиг на посту президента колонии. Волосы Пападимитриу уже успели поседеть, но у него были все те же подкрученные усы, которые так подробно описывала Элени.

Мария следом за Пападимитриу вошла в туннель. Мужчина двигался медленно, опираясь на трость. После поворота они увидели в конце туннеля свет. То, что открылось взгляду Марии за стеной, удивило ее не меньше, чем в свое время других новоприбывших. Несмотря на то что письма матери изобиловали яркими описаниями, это не подготовило ее в полной мере к зрелищу, которое предстало перед ней. Длинная улица, окруженная двумя рядами магазинов со свежеокрашенными ставнями, дома с цветущей в горшках поздней геранью, кое-где поистине величественные здания с резными балконами… И хотя было еще рано, один человек уже успел выйти на работу – пекарь. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба и кондитерских изделий.

– Госпожа Петракис, прежде чем я покажу ваш новый дом, позвольте познакомить вас с моей женой, – сказал Пападимитриу. – Она приготовила вам завтрак.

Они свернули в переулок, который вывел их в мощеный дворик, со всех сторон окруженный домами. Пападимитриу открыл дверь одного из домов и, пригнув голову, вошел. Эти дома были построены еще турками, и, чтобы попасть внутрь, людям высокого роста приходилось наклоняться.

Внутри царил порядок, и обстановка была довольно яркой. К главному залу примыкала кухня, а на второй этаж вела лестница. Через дверь кухни Мария даже успела заметить ванную комнату и туалет.

– Познакомьтесь с моей женой. Катерина, это Мария.

Женщины обменялись рукопожатием. Вопреки рассказам матери Мария ожидала, что Спиналонга будет населена хромающими калеками, так что ее удивила элегантная красота женщины. Катерина была моложе мужа – по всей видимости, ей было под пятьдесят. Ее волосы еще не тронула седина, а кожа на лице была бледной и почти гладкой.

Стол был накрыт вышитой скатертью, на которой стояли расписные фарфоровые приборы. Когда все расселись, Катерина взяла изящный серебряный кофейник и налила в чашки ароматный черный кофе.

– Здание по соседству некоторое время назад опустело, – сообщил Пападимитриу. – Вы можете поселиться либо в нем, либо в одной из квартир большого дома на холме.

– Я бы хотела жить в отдельном доме, – сказала Мария. – Если вы не против, конечно.

На столе стояла тарелка со свежей выпечкой, и Мария охотно съела одно печенье. За последние дни она ела очень мало, и аппетит давал о себе знать, но сейчас ей хотелось больше разузнать о колонии.

– Вы помните мою мать, Элени Петракис? – спросила она.

– Конечно же, помним! Она была прекрасным человеком и отличным учителем, – ответила Катерина. – Здесь все ее любили. Вернее, почти все.

– Значит, были люди, которым она не нравилась? – поинтересовалась Мария.

Катерина Пападимитриу помолчала.

– Одна женщина, которая работала учительницей до приезда вашей матери, считала ее личным врагом, – сообщила она. – Эта женщина живет в доме вверх по улице. Кое-кто даже считает, что ей не дает умереть обида на то, что ее тогда уволили. Ее зовут Кристина Крусталакис, и советую держать с ней ухо востро: рано или поздно она узнает, что вы дочь Элени.

– Катерина, сначала надо заняться более важными вещами, – вмешался Пападимитриу, обеспокоенный тем, что их гостья может расстроиться. – Мы устраиваем для всех новоприбывших небольшую ознакомительную экскурсию по острову. Моя жена все покажет вам, а после обеда вас будет ждать доктор Лапакис. Он всегда проводит начальный осмотр новичков.

Пападимитриу встал. Было уже почти восемь часов утра, и президенту острова пора было приступать к своим повседневным обязанностям.

– Госпожа Петракис, я уверен, вскоре у нас будет возможность пообщаться еще, – сказал он. – А пока что оставляю вас в надежных руках Катерины.

– До свидания. И спасибо за теплую встречу, – ответила Мария.

– Давайте допьем кофе, знакомство с островом может немного подождать, – бодро произнесла Катерина, когда Пападимитриу вышел из дому. – Я не знаю, что вам известно о Спиналонге, – вероятно, вы знаете об острове больше, чем многие другие, – но это не такое уж плохое место. Единственная сложность заключается в том, что вы вынуждены всю жизнь видеть одних и тех же людей. Я лично полжизни прожила в Афинах, поэтому мне было непросто приспособиться к здешней жизни.

– А я провела всю свою жизнь в Плаке, – ответила Мария, – так что привыкла всегда видеть одних и тех же людей. И давно вы здесь?

– Я приплыла сюда на том же катере, что и Никос, четырнадцать лет назад. Нас было четыре женщины и девятнадцать мужчин. Из четырех женщин в живых осталось две, а из мужчин – пятнадцать.

Когда они вышли из дома. Мария поплотнее завернулась в шаль. Они оказались на главной улице, и Мария увидела, что за прошедший час та стала совсем другой. Теперь здесь было полно людей, которые отправились куда-то по делам, – кто пешком, кто на муле или на осле с тележкой. У всех был деловой вид. Кое-кто из встречных рассматривал Марию с плохо сдерживаемым любопытством, многие мужчины приподнимали шляпы – как жена президента Катерина явно пользовалась здесь уважением.

Все магазины уже успели открыться. Катерина принялась рассказывать Марии об их владельцах. Было маловероятно, что девушка сможет усвоить такое количество информации, но Катерина явно наслаждалась знанием всех тонкостей местных взаимоотношений. Здесь был свой пантополейон, магазин, в котором продавалось все, что могло понадобиться в домашнем хозяйстве, – от веников до керосиновых ламп. Самые необходимые товары были выставлены в большой витрине. А витрина продуктового магазина ломилась от банок с оливковым маслом. Они также прошли мимо ремонтного павильончика, магазина, торгующего раки, и булочной с выставленными в ряд золотистыми буханками хлеба и стопками грубых критских сухарей паксисмития, которые неизменно привлекали прохожих видом и ароматом. Но самым важным из торговых заведений – по крайней мере, для местных мужчин – был бар, в котором заправлял молодой, но известный на острове Герасимо Мандакис. В баре уже было несколько посетителей: они пили кофе и курили, сбивая пепел в большие пепельницы.

Когда они приближались к церкви, Катерина обратила внимание Марии на одноэтажное здание, в котором располагалась школа. Сквозь окна можно было увидеть сидящих рядами детей, которым молодой человек серьезного вида что-то рассказывал.

– А кто учитель? – поинтересовалась Мария. – Получается, та женщина не вернулась в школу после смерти моей матери?

Катерина рассмеялась:

– Ее там никто не ждал! Дети все как один выступили против ее возвращения – и так же поступило большинство взрослых. Некоторое время учителем был один из афинян, но потом он умер. Впрочем, ваша мать успела подготовить другого учителя, и вот пришла его очередь. Когда он начинал преподавать, то был еще очень молод. Дети обожают его и слушают, раскрыв рты.

– И как его зовут?

– Димитрий Лимониас.

– Димитрий Лимониас? Я помню его. Он из нашей деревни и переехал на остров в одно время с моей матерью. Нам сказали, что это от него она заразилась лепрой. А он все еще живет здесь, мало того, неплохо выглядит!

Как это иногда наблюдалось у больных лепрой, развитие болезни в организме Димитрия словно замерло, и теперь он руководил школой. При мысли о том, как несправедлива была судьба к Элени, Марии снова взгрустнулось.

Они не стали заходить в школу и прерывать урок: Катерина решила, что у Марии будут еще возможность поговорить с Димитрием.

– По-моему, здесь довольно много детей, – заметила Мария. – Откуда они? Их родители тоже живут на острове?

– У большинства здешних детей нет родителей. Почти все они заболели лепрой и попали сюда. Люди, которых судьба заносит на Спиналонгу, стараются не заводить детей. Если рождается ребенок, его сразу забирают у родителей и отправляют на Крит – как раз недавно у нас произошел такой случай. Грустно, правда?

– Просто ужасно, – согласилась Мария. – Но кто смотрит за детьми, которые оказываются здесь?

– В основном их усыновляют колонисты. У нас с Никосом также несколько лет жил один мальчик, но когда он достаточно повзрослел, то поселился отдельно. Некоторые дети живут в чем-то вроде детского дома, но не думайте, они ни в чем не нуждаются.

Мария с Катериной продолжали идти вверх по главной улице. Впереди они увидели возвышавшееся над поселком огромное здание больницы – похоже, самое большое на острове.

– После полудня я отведу вас туда, – сказала Катерина.

– Это здание видно из Плаки, – заметила Мария. – Но вблизи оно кажется просто громадным.

– Недавно к нему пристроили еще один корпус, так что оно стало еще больше, чем было.

Постепенно они дошли до северного, практически ненаселенного края острова. В небе над их головами парили орлы. С северо-востока на Спиналонгу непрестанно дул сильный ветер, а далеко внизу о скалы бились неумолчные волны, вздымая в воздух столб брызг. Море показалось Марии намного более бурным, чем в проливе, отделявшем Плаку от Спиналонги. В нескольких сотнях миль к северу от этого места начиналась континентальная Греция, а между ними в море лежали сотни мелких островов – но с той точки, где стояли женщины, можно было видеть только воду, небо и хищных птиц. Мария, как и многие побывавшие в этом месте до нее, задумалась, что будет, если броситься с обрыва вниз. Долетит ли она до моря или разобьется об острые скалы?

С неба посыпалась морось, тропинка стала скользкой.

– Ладно, давайте возвращаться, – сказала Катерина. – Наверное, ваши вещи уже привезли. Я покажу ваше новое жилище, а если захотите, то и помогу разобрать ящики.

Когда они спускались вниз по тропинке, Мария обратила внимание на несколько десятков ухоженных участков земли, на которых обитатели острова всем стихиям вопреки выращивали овощи. Склоны холма были изрезаны ровными рядами лука, чеснока, картофеля и моркови. «Как, должно быть, непросто вырастить все это на почти голых камнях», – подумала Мария. Каждый огородик был наглядным доказательством того, что жизнь на острове не так уж и плоха.

Они прошли мимо крошечной часовенки, смотревшей на бескрайнее море, и подошли к огороженному стенами кладбищу.

– Здесь похоронена и ваша мать, – сказала Катерина. – На этом кладбище заканчивается жизненный путь всех, кто попадает на Спиналонгу.

Уже сказав это, женщина подумала, что услышанное может произвести на Марию гнетущее впечатление, но девушка сдерживала свои чувства. Казалось, сейчас по горной тропке идет не Мария, кто-то другой, – а настоящая Мария далеко-далеко отсюда.

Могилы были безымянными – по той простой причине, что в каждой из них лежало больше десяти человек. Смертей на острове было слишком много, чтобы предоставлять кому-то роскошь отдельной могилы. В отличие от большинства виденных Марией кладбищ, расположенных возле церкви – видимо, для того чтобы постоянно напоминать посетителям, что и они когда-то перейдут в мир иной, – это было скрыто от посторонних глаз стенами и располагалось достаточно далеко от поселка. Никому на Спиналонге не надо было напоминать о том, что человек смертен: все островитяне и без того знали, что их дни на этой земле сочтены.

На обратном пути женщины прошли мимо дома, который, несомненно, был самым величественным из всех, что Мария видела на острове. Девушка приостановилась, рассматривая большой балкон и входную дверь под портиком. Катерина также остановилась.

– Официально это здание является резиденцией главы колонии, но когда Никос занял эту должность, то не захотел выселять прежнего президента и его жену, так что они остались там, где прожили больше десяти лет. Петрос Контомарис умер много лет назад, но Элпида все еще живет здесь.

Мария сразу вспомнила это имя: Элпида Контомарис была лучшей подругой ее матери. Ее в очередной раз неприятно поразило то, что многие из нынешних обитателей Спиналонги прожили с проказой намного дольше, чем Элени.

– Она хороший человек, – заметила Катерина.

– Я знаю, – кивнула Мария.

– Откуда?

– Мать часто упоминала Элпиду в своих письмах: они были подругами.

– А вы знали, что Элпида и ее покойный муж после смерти вашей матери усыновили Димитрия?

– Нет, не знала. После того как она умерла, у меня не было желания и необходимости интересоваться последними месяцами ее жизни здесь.

Долгое время после смерти Элени Марию втайне раздражало, что отец постоянно плавает на остров: она хотела бы напрочь забыть о том, что Спиналонга существует. Неудивительно, что сейчас ее охватило раскаяние.

Почти из всех точек их маршрута была хорошо видна Плака, и Мария знала, что ей надо научиться не смотреть в ту сторону. Какой прок наблюдать за жизнью по ту сторону пролива? Отныне все, что происходит за полосой воды, не имеет к ней ни малейшего отношения, и чем быстрее она смирится с этой мыслью, тем лучше.

Они подошли к окруженной домами маленькой площади, с которой началась экскурсия. Катерина подвела Марию к входной двери ржавого цвета и достала из кармана ключ. С первого взгляда дом показался девушке чересчур мрачным, но Катерина щелкнула выключателем, и помещение несколько оживилось. В воздухе ощущалась сырость – как и во всех домах, в которых какое-то время никто не жил. Его хозяин последние месяцы жизни провел в больнице, постепенно угасая, но на острове не раз отмечались случаи чудесного восстановления здоровья даже на самых поздних стадиях лепры, поэтому, пока человек был жив, его дом обычно никто не занимал.

Обстановка в комнате была весьма скудной: темный стол, два стула и бетонный «диван» с плотным матрасом. Кроме мебели, в доме практически не осталось следов предыдущего обитателя, разве что стеклянная ваза с запыленными искусственными цветами и пустая сушка для посуды на стене. Даже пастушьи хижины высоко в горах Крита казались Марии более гостеприимными.

– Я помогу вам распаковать вещи, – не допускающим возражения тоном заявила Катерина.

Мария решила, что она ни за что не выдаст своего отношения к этому полутемному склепу, но сделать это можно было лишь в случае, если она останется одна. Надо было проявить твердость.

– Большое спасибо за доброту, но я не хочу злоупотреблять вашим временем, вы и так все утро занимаетесь только мной, – сказала она.

– Что ж, как хотите, – ответила Катерина. – Но я все равно загляну часа через три – посмотреть, как у вас идут дела. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.

С этими словами она вышла. Мария была рада возможности остаться наедине со своими мыслями. Катерина помогала ей от чистого сердца, но девушка заметила, что жена президента острова явно любит покомандовать. Кроме того, ее уже начал раздражать щебечущий голос бывшей афинянки. Меньше всего на свете Марии хотелось, чтобы кто-то указывал, как ей следует обустроить свой дом. Она была настроена превратить это жалкое место в настоящий дом, причем сделать это самостоятельно.

Первым делом она взяла вазу с жалкими пластмассовыми розами и выбросила их в мусорную корзину. И тут ее охватило отчаяние. Она была одна в сырой, пахнущей тленом комнате умершего. До этой секунды Мария держала себя в руках, но теперь не выдержала: часы, когда она бодрилась сначала для отца, потом для Пападимитриу и для себя самой, истощили ее душевные силы, а ужас того, что произошло, окутал ее плотным коконом. Путешествие от Плаки до берегов Спиналонги заняло лишь несколько минут, но этого хватило, чтобы положить конец ее прежнему существованию. У Марии было такое чувство, словно она очутилась на другом конце земли от родного дома и от всего, что ей было знакомо. Ее охватила тоска по отцу, по подругам, но прежде всего – по несбывшемуся яркому будущему в браке с Маноли.

– Лучше бы я умерла! – тихо проговорила девушка.

В ее голове мелькнула мысль, что, возможно, она действительно умерла: даже ад не мог быть более мрачным и отталкивающим, чем место, в котором она оказалась.

Она поднялась по лестнице в спальню. В комнате была только жесткая кровать с соломенным матрасом под грязным покрывалом да деревянная иконка Девы Марии, криво прибитая к стене. Мария легла на кровать, обхватила колени руками и заплакала. Она не знала, сколько времени пролежала так: в какой-то миг она провалилась в тяжелый, полный кошмаров сон.

Из темных глубин сна ее вырвал далекий бой барабанов. Придя в себя, девушка поняла, что на самом деле это были не барабаны: кто-то настойчиво стучал в дверь дома. Глаза Марии были открыты, но тело отказывалось подчиняться: ее ноги затекли от холода, и, чтобы подняться, ей пришлось напрячь всю волю. Она заснула так крепко, что на ее левой щеке четко отпечатались две пуговицы от матраца, и лишь громкий стук в дверь смог ее разбудить.

Все еще в полусне, девушка спустилась по узкой лестнице, откинула щеколду и отперла входную дверь. В сгущающихся сумерках она увидела на пороге двух женщин, Катерину и какую-то незнакомку, которая, судя по всему, была лет на десять старше жены президента острова.

– Мария? С тобой все хорошо? – воскликнула Катерина. – Мы уже битый час стучим! Я подумала, что ты могла… могла что-нибудь с собой сделать.

Последние слова неприятно поразили Марию, но у Катерины были реальные основания бояться такого исхода: в прошлом новоприбывшие не раз пытались покончить с собой, и некоторым это удалось.

– Да нет, со мной все в порядке, честное слово… Вы так заботливы! Я всего лишь уснула глубоким сном. Заходите, а то совсем промокнете.

Открыв дверь пошире, Мария отступила в сторону.

– Позволь представить тебе Элпиду Контомарис, – сказала Катерина, войдя в дом.

– Госпожа Контомарис! Я заочно знакома с вами: вы были лучшей подругой моей матери.

Женщины пожали друг другу руки.

– Ты так похожа на мать! – заметила Элпида. – И почти такая же, как на фотографиях, которые хранила Элени, а ведь это было так давно! Мне очень нравилась твоя мама – она была одной из лучших, которых я знала.

Катерина окинула комнату взглядом. Помещение выглядело точно так же, как несколько часов назад. Коробки остались нераспакованными, и было заметно, что Мария даже не пыталась открыть их. Они по-прежнему находились в доме умершего.

Элпида Контомарис видела охваченную отчаянием молодую женщину в голой, холодной комнате, а ведь в это время люди обычно ели на ужин что-то горячее и готовились улечься в мягкую, удобную постель.

– Послушай, почему бы тебе не переночевать у меня? – любезно предложила она. – У меня есть свободная комната, и это абсолютно меня не затруднит.

Мария невольно вздрогнула. Она очень замерзла, пока спала, и оставаться в сырой, мрачной комнате у нее не было ни малейшего желания. Ей вспомнилось, как при свете дня они проходили мимо дома Элпиды, на окнах которого висели симпатичные кружевные занавески.

– Большое спасибо, я с удовольствием переночую у вас, – не задумываясь, ответила девушка.

Мария провела у Элпиды Контомарис не только эту ночь, но и несколько следующих. Почти все светлое время суток она проводила в здании, которое должно было стать ее домом. Она приложила немало усилий, чтобы придать ему более обитаемый вид: заново побелила стены, покрасила входную дверь в ярко-зеленый цвет – что, впрочем, больше соответствовало началу весны, чем середине осени… Мария распаковала книги, фотографии и несколько картин, которые развесила по стенам, погладила вышитые хлопковые покрывала и скатерть и накрыла ими стол и удобные стулья, которые ей дала Элпида, – женщина решила, что ей они больше не нужны. На отдельной полочке Мария расставила горшочки с сушеными травами, а грязную кухню вычистила до блеска.

Первый день с его безвыходным отчаянием ушел в прошлое, и хотя еще долго Марию грызла смутная тоска по всему тому, что она оставила на другом берегу пролива, она начала больше смотреть в будущее. Она много думала об их с Маноли несостоявшейся совместной жизни и пришла к выводу, что эта жизнь не была бы такой уж сказочной. Девушка скучала по жизнерадостному бывшему жениху и по его умению обратить любую ситуацию в шутку, но ей сложно было представить, как бы они преодолели огромную разницу в их характерах. Мария пробовала шампанское только один раз в жизни – на свадьбе сестры. После первого же глотка в голове у нее закружилось, но вскоре опьянение прошло. И теперь она задумывалась, не было бы все так и с Маноли. Но узнать это наверняка больше не было возможности, и постепенно девушка стала думать о женихе все меньше и меньше. Ее немного пугало, что любовь испаряется буквально на глазах, но, что ни говори, Маноли больше не был частью мира, в котором она обитала.

Мария рассказала Элпиде о том, как жила после переезда матери на Спиналонгу: как заботилась об отце, как ее сестра удачно вышла замуж, как она сама обручилась с Маноли. Описывая все это, она ничего не скрывала – у нее было чувство, что она разговаривает с матерью. Элпида сразу прониклась искренней симпатией к девушке, которую давно знала заочно, по рассказам Элени, и как могла подбадривала ее.

В первый день на острове Мария проспала встречу с доктором Лапакисом, и попасть к нему на прием ей удалось лишь спустя несколько дней. Доктор описал симптомы и зарисовал расположение пятен на ее теле. Затем он сравнил все это с описаниями, которые прислал доктор Кирицис, и обратил внимание, что на спине девушки появились новые пятна. Это встревожило его. Состояние здоровья Марии было неплохим, но если бы оно ухудшилось, то надежды доктора Лапакиса остановить развитие болезни, скорее всего, пошли бы прахом.

Через три дня после приезда Мария встретилась с отцом. Она знала, что его лодка с доктором Лапакисом на борту отчаливает от пристани Плаки ровно без десяти девять, и без пяти уже была на берегу. Девушка с удивлением заметила, что в лодке было не два, а три человека. «Может, это Маноли? – промелькнула у нее шальная мысль. – Возможно, он так хотел увидеть меня, что плюнул на осторожность?»

Когда лодка приблизилась, Мария увидела, что вторым пассажиром был Кирицис. Ее сердце радостно забилось: этот худощавый седовласый человек ассоциировался у нее с надеждой на полное излечение.

Лодка пристала к берегу, и Гиоргис бросил конец Марии, которая умело привязала его к столбу. Несмотря на то что Гиоргиса беспокоило, как прошли первые дни его дочери на Спиналонге, он постарался скрыть это.

– Мария, я так рад тебя видеть! Ты видишь, кто с нами приехал? Это доктор Кирицис.

– Да, я вижу, отец, – с улыбкой ответила девушка.

– Мария, как вы? – спросил доктор Кирицис, осторожно выбравшись на причал.

– Я чувствую себя просто превосходно, доктор. Никогда в жизни не чувствовала себя лучше.

Некоторое время Кирицис молча смотрел на Марию. Она показалась ему абсолютно чуждой этому месту – такая красивая и такая далекая от всего, что связано со Спиналонгой!

Встретить двух врачей вышел Никос Пападимитриу. Пока Мария разговаривала с отцом, трое мужчин вошли в туннель и скрылись из виду. Со времени последнего приезда Николаоса Кирициса на остров прошло четырнадцать лет, и его не могли не поразить огромные изменения, которые произошли в жизни колонии. Многие здания начали ремонтировать еще до войны, однако то, что он увидел, превзошло все его ожидания.

Когда мужчины дошли до больницы, удивление Кирициса возросло еще более. Старое здание выглядело почти так же, как и раньше, но к нему пристроили новое, превосходящее его по размерам. Кирицис вспомнил план, который висел на стене кабинета Лапакиса полтора десятка лет назад, и понял, что его другу удалось воплотить свои замыслы в жизнь.

– Просто поразительно! – воскликнул он. – Здесь есть все необходимое. Значит, ты добился своего?

– За все это пришлось немало повоевать, поверь. И если бы не помощь вот этого человека, у меня вряд ли что-нибудь получилось бы, – ответил Лапакис, кивнув в сторону Никоса Пападимитриу.

После того как президент острова ушел, сославшись на неотложные дела, Лапакис принялся с гордым видом показывать Кирицису новую больницу. Помещения в новом крыле были просторными, с окнами от пола до потолка. Зимой плотные ставни и толстые стены надежно защищали пациентов от буйства дождей и бурь, летом же окна открывали, чтобы внутрь проникал прохладный морской ветерок. Каждая палата была рассчитана на двух или трех пациентов, а времена, когда мужчины и женщины лежали в одном помещении, давно ушли в прошлое. Везде царила безупречная чистота, и Кирицис заметил, что во всех палатах есть отдельный санузел с душем. Большинство коек были заняты, но в целом в больнице было спокойно и тихо – почти все больные лежали молча, и лишь один постанывал от боли.

– Наконец-то у меня есть больница, в которой пациентов можно лечить надлежащим образом, – сказал Лапакис, когда врачи вернулись в его кабинет. – Более того, здесь никто и ничто не унижает их достоинства.

– Да, Кристос, больница впечатляет, – признался Кирицис. – Могу представить, сколько тебе пришлось потрудиться, чтобы добиться всего этого. Больница потрясающе чистая и комфортабельная, а ведь я помню ее совсем другой!

– Да, но хорошие условия – это не все, что нужно моим пациентам. Больше всего на свете они хотят выздороветь и покинуть остров. Если бы ты знал, как они этого хотят! – устало заметил Лапакис.

Обитатели Спиналонги знали, что где-то продолжается работа над лекарством от лепры, но на их жизни это никак не сказывалось. Многие были уверены, что лекарство рано или поздно дойдет до них, хотя у некоторых лица и конечности были уже настолько обезображены болезнью, что полное выздоровление стало для них не более чем мечтой. Кое-кто давал согласие на небольшую операцию с целью улучшить работу пораженных параличом ног или удалить самые крупные образования на теле, однако в то, что им когда-нибудь удастся вернуться в обычный мир, по-настоящему верили немногие.

– Нам надо быть оптимистами, – сказал Кирицис. – Сейчас проходят клинические испытания кое-каких новых лекарственных препаратов. Они не излечат лепру за один раз, но как ты думаешь, согласились бы твои пациенты опробовать эти средства на себе?

– Я уверен, что да. Некоторые из них согласны буквально на все. Те, кто побогаче, требуют, чтобы им кололи гипнокарпусовое масло, хотя оно стоит очень дорого и вызывает мучительную боль. Этим людям попросту нечего терять.

– Вообще-то есть что, – задумчиво сказал Кирицис. – Как ты, наверное, знаешь, новые лекарства разрабатываются на серной основе, и если состояние здоровья пациента в целом не очень хорошее, то побочные эффекты могут быть катастрофическими.

– Ты о чем?

– Может развиться практически что угодно – от анемии до гепатита. На последнем конгрессе по проблеме лепры, который недавно прошел в Мадриде, даже утверждалось, что новые лекарства вызывают у пациентов тягу к самоубийству.

– Что ж, надо будет как следует обдумать, кому из наших пациентов стоит предлагать роль «подопытных кроликов». Если главным условием является хорошее состояние здоровья в целом, для наших целей подходят немногие.

– Необязательно делать что-либо прямо сейчас. Возможно, начинать стоит с составления списка подходящих кандидатов, после чего я лично обсужу с каждым из них возможный исход лечения. Проект достаточно долгосрочный – вероятно, мы начнем делать инъекции лишь через несколько месяцев. Что скажешь?

– Скажу, что у нас нет другого выхода. Уже то, что появился какой-то план, является шагом вперед. Ты помнишь, как в твои последние предвоенные приезды мы составляли список больных? Это было пятнадцать лет назад, и большинство тех людей уже умерло, – угрюмо произнес Лапакис.

– Но ведь с тех пор все изменилось. Тогда речь не шла о реальной, осязаемой возможности получить лекарство от лепры – мы просто говорили об улучшении методов профилактики.

– Да, знаю, но у меня такое чувство, что мы просто толчем воду в ступе, – заявил Лапакис.

– Я тебя понимаю, однако уверен, что часть твоих пациентов доживет до того времени, когда лепра будет окончательно побеждена… Я приеду на следующей неделе. Составь к тому времени предварительный список, хорошо?

Врачи попрощались, и Кирицис спустился к пристани. Был уже полдень, так что Гиоргис должен был, как договаривались, ждать его на берегу. Когда он шел по улице мимо церкви, магазинов и кофейни, некоторые колонисты оборачивались ему вслед. Если человек был незнаком островитянам, это означало, что он новоприбывший, но новичок просто не мог идти так уверенно и целеустремленно.

Когда Кирицис вышел из туннеля к неспокойному октябрьскому морю, то увидел небольшую лодку метрах в ста от берега и женщину на берегу. Женщина смотрела на море, но услышала его шаги и резко обернулась. Ее длинные волосы взметнулись, а большие глаза засветились надеждой.

Много лет назад, еще до войны, Кирицис был во Флоренции и видел там изумительную картину Боттичелли «Рождение Венеры». И развевающиеся длинные волосы Марии на фоне серо-зеленого моря напомнили ему о той картине. В доме доктора в Ираклионе даже висела небольшая репродукция «Венеры». У молодой женщины на причале он увидел ту же робкую полуулыбку, тот же вопросительный поворот головы, ту же невинность существа, только-только пришедшего в этот мир. Но одно дело произведение живописи и совсем другое – реальная жизнь: Кирицис никогда еще не видел такой красоты в жизни. Он замер на месте, на несколько секунд позабыв, что эта прекрасная девушка – его пациентка.

– Доктор Кирицис, – сказала Мария, выводя его из благоговейного оцепенения, – вон плывет мой отец.

– Да, да, спасибо, – ответил Кирицис, вдруг осознав, что неотрывно смотрит на девушку.

Мария схватила веревку, брошенную Гиоргисом, и подтянула лодку к берегу. Доктор уселся в утлое суденышко, и Мария бросила веревку назад. Их взгляды снова встретились. Кирицису нужно было еще раз увидеть глаза Марии, чтобы убедиться, что он не грезит наяву. И это действительно был не сон – даже лицо Венеры с картины Боттичелли не могло сравниться по красоте с лицом этой девушки.

Глава восемнадцатая

Осень незаметно перешла в зиму, и теперь над Спиналонгой постоянно висел мускусный запах печного дыма. Колонисты выходили из дома, укутавшись с головы до ног в теплые вещи, ведь с какой бы стороны ни дул холодный ветер, маленький остров в полной мере ощущал на себе его силу.

Из дома Марии наконец-то был изгнан дух прошлых обитателей. Теперь здесь обитали только ее картины, вещи и мебель, а в воздухе стоял аромат лаванды и лепестков роз, которые она привезла с собой.

К удивлению девушки, первые недели жизни на острове пролетели очень быстро. За это время произошел лишь один относительно неприятный случай, оставивший в ее душе чувство неловкости. Через пару дней после того как Мария окончательно переселилась из теплого, пышно обставленного дома Элпиды в свое более скромное, но уютное жилище, она вышла из дому купить кое-какие продукты. Поворачивая из переулка на главную улицу, она столкнулась с какой-то женщиной. Незнакомка была совсем маленькой по сравнению с Марией, а когда они дружно отступили на шаг, то девушка заметила, что женщина намного старше ее. Ее изрезанное глубокими морщинами лицо было таким худым, что мочки ушей, сильно раздавшиеся в результате лепры, казались просто огромными. Палочка, которую держала пожилая женщина, от столкновения отлетела на несколько метров.

– Прошу прощения, – пробормотала Мария, подхватив женщину под руку и помогая ей удержать равновесие.

Маленькие темные глаза сердито глядели на нее.

– Надо быть осторожнее! – фыркнула женщина, подняв палку. – Кстати, кто ты такая? Я не видела тебя здесь.

– Я Мария Петракис.

– Петракис!

Женщина выплюнула это слово, словно оно было косточкой кислой оливки, сорванной с дерева.

– Я знавала одну Петракис, – продолжала она. – Она уже мертва!

В ее голосе послышалась нотка торжества, и Мария поняла, кто эта старуха. Она столкнулась с заклятым врагом своей матери.

Мария направилась в сторону булочной и, оглянувшись, чтобы посмотреть, куда пошла Кристина Крусталакис, увидела, что она стоит у старой уличной колонки и смотрит ей вслед. Поежившись, девушка отвела взгляд.

– Не переживай, – донесся сзади чей-то голос, – ее не стоит бояться.

Это была Катерина. Оказалось, что она стала свидетелем столкновения Марии с давним врагом матери.

– Это всего лишь старая ведьма, замаринованная в собственной желчи, гадюка, у которой не осталось яда, – продолжала Катерина.

– Возможно, вы и правы, но она не кажется мне змеей, уже не способной укусить, – заметила взволнованная Мария.

– Поверь мне, ее нечего бояться, – заверила собеседница. – Она умеет только одно: вызывать к себе неприязнь. Посмотри, как быстро ей это удалось с тобой.

Мария решила, что постарается больше не вспоминать о Кристине Крусталакис. Она уже успела познакомиться с немалым числом колонистов, которые смирились со своим положением, и намеревалась сделать то же самое. Так зачем тревожиться понапрасну? Женщины пошли дальше по улице.

Намного более приятной для нее стала другая встреча с человеком из прошлого ее матери – а именно с Димитрием Лимониасом. Как-то вечером Элпида пригласила их обоих к себе на ужин. Встреча взволновала не только Марию, но и Димитрия.

– Твоя мать была так добра ко мне! – произнес Димитрий, когда они уселись за стол. – Она относилась ко мне как к собственному сыну.

– Она и впрямь любила тебя как родного сына, – ответила Мария.

– Возможно, я виноват перед ней. Я знаю, все думают, что именно я заразил ее, – с сомнением сказал Димитрий. – Но я говорил об этом с доктором Лапакисом, и он считает маловероятным, что бациллы перешли к ней от меня. Симптомы лепры развиваются так медленно, что, судя по всему, мы с ней заразились независимо друг от друга.

– Думаю, это все уже неважно, – сказала Мария. – Да и кто я такая, чтобы обвинять тебя? Я просто решила, что нам неплохо было бы встретиться – в конце концов, ты мне почти что брат.

– Ты так добра! – воскликнул Димитрий. – Ведь у меня практически не осталось семьи. Родители умерли, а братья и сестры даже не пишут мне. Наверное, они меня стыдятся. И я понимаю почему.

Молодые люди говорили несколько часов подряд – об острове, о школе, об Элени… Димитрию откровенно повезло – в первые годы жизни на Спиналонге о нем заботилась сначала Элени, а затем Элпида. Первая просто была хорошей матерью, а вторая относилась к нему как к ребенку, которого она всегда хотела иметь, и старалась, как могла, окружить его любовью и вниманием. Мария была рада дружбе со «сводным братом», и они завели обычай регулярно встречаться в кафе. Иногда Мария приглашала молодого человека на ужин, и тот, с удовольствием поедая блюда ее приготовления, рассказывал о своей работе. Сейчас под его попечительством было четырнадцать детей, и он решил добиться того, чтобы все они умели читать уже к семилетнему возрасту.

Проводя столько времени в обществе человека, для которого работа была смыслом жизни, Мария начала осознавать, что ей незачем круглосуточно думать о себе как о больной лепрой. Посещение больницы раз в две недели, маленький дом, в котором нужно было поддерживать порядок и чистоту, огородик, который было так приятно обрабатывать… Все это, а также встречи с отцом были краеугольными камнями ее простого, почти беззаботного существования.

Мария по понятным причинам долгое время не решалась сообщить отцу, что подружилась с Димитрием. Гиоргису эта дружба могла показаться предательством, ведь в их семье считалось, что именно Димитрий заразил Элени. Однако Гиоргис достаточно много говорил с Лапакисом, чтобы понимать, что причина заражения могла быть какой угодно, и когда Мария все же рассказала ему о Димитрии, то реакция отца ее удивила.

– И какой он сейчас? – спросил Гиоргис.

– Увлечен своей работой, как когда-то мама, – ответила Мария. – А еще с ним интересно общаться. Он прочел все книги в островной библиотеке.

По правде говоря, эта библиотека была не слишком большой: она насчитывала около пятисот томов, по большей части присланных из Афин.

Эти слова не произвели на Гиоргиса особого впечатления, его больше интересовало другое.

– Он говорит с тобой о матери?

– Редко. Наверное, он считает, что это было бы некрасиво с его стороны. Как-то он сказал, что если бы не Спиналонга, его жизнь была бы хуже, чем сейчас.

– Странные слова! – воскликнул Гиоргис.

– Мне показалось, что его родителям жилось непросто и в Плаке он никогда не стал бы учителем… Ну да ладно, расскажи мне, как Анна.

– Не знаю. Наверное, у нее все хорошо. Она должна была приехать ко мне в день Святого Георгия, но вместо этого прислала записку, что приболела. Понятия не имею, что с ней происходит.

«Как обычно, – подумала Мария. – Сначала Анна говорит, что придет, но в последнюю минуту все срывается».

Гиоргис уже успел привыкнуть к такому поведению старшей дочери, но Марию подобное пренебрежение чувствами человека, который столько сделал, чтобы воспитать их, по-прежнему раздражало.

Несколько недель спустя Мария решила, что ей нужно чем-то заняться. Она взяла с полки свою старую тетрадь с рецептами целебных снадобий. На первой странице аккуратным девическим почерком было написано: «Для лечения и исцеления». Какими же наивными и далекими от реальности были эти оптимистические слова, когда речь шла о лепре! Но обитатели Спиналонги страдали и от других болезней – от расстройств желудка до простуды, и если она сможет лечить их так же успешно, как делала это в своей прошлой жизни, то принесет товарищам по несчастью большую пользу.

Когда в гости к Марии приехала Фотини, девушка полчаса увлеченно рассказывала подруге о своих планах. Она решила, что с наступлением весны начнет поиски целебных трав, которые могли расти на этом пустынном скалистом островке.

– Даже на известняковых утесах, на которые попадают соленые брызги, наверняка немало шалфея, ладанника, майорана, розмарина и тимьяна, – говорила она. – Это почти все, что нужно для лечения основных болезней, а то, что не найду, я попытаюсь вырастить на участке. Необходимо одобрение доктора Лапакиса, и как только я получу его, то размещу объявление в «Звезде Спиналонги».

Фотини радовалась, видя, что даже в такой холодный и ветреный день подруга оживлена и полна энтузиазма.

– А теперь расскажи, что происходит в Плаке, – сказала Мария, помятуя, что любое общение – это прежде всего диалог.

– Почти ничего. Мать говорит, что Антонис по-прежнему мрачен и что с таким характером ему сложно обзавестись женой, а Ангелос на прошлой неделе познакомился в Элунде с девушкой, которая ему, похоже, очень понравилась. Так что, возможно, вскоре мои братья-холостяки станут женатыми мужчинами.