Остров Хислоп Виктория

Глава двадцатая

Весть о том, что на остров готовилось нападение, быстро разлетелась по Спиналонге. Вскоре каждому колонисту уже было известно, что героический доктор Кирицис в одиночку развеял озлобленную толпу. Однако Кирицис ничего об этом не знал. В следующую среду он приехал на остров в то же время, что и всегда, хотя его желание увидеть Марию за прошедшую неделю намного возросло. Осознание того, что у него в душе зародилось и окрепло чувство к этой девушке, захватило доктора врасплох, и всю неделю он только об этом и думал. Мария как обычно ждала на берегу – хорошо ему знакомая фигурка в зеленом пальто. Сегодня с ее лица не сходила широкая улыбка.

– Спасибо вам, доктор Кирицис! – воскликнула она, не успела лодка коснуться причала. – Отец рассказал, что вы один противостояли целой толпе и что все мы должны быть вам благодарны до конца жизни.

Кирицис уже успел выбраться на берег. Всем своим существом он жаждал сжать Марию в объятиях и сказать, как сильно он ее любит, но человек, который привык держать свои чувства под контролем и тщательно взвешивать каждое слово, просто неспособен был на такую вспышку.

– На моем месте так поступил бы каждый. Ничего особенного, – тихо сказал Кирицис и неожиданно для себя самого добавил: – Я сделал это ради вас.

Какие неосторожные слова!

«В следующий раз надо думать, что говорю», – выругал себя доктор, а вслух сказал:

– И ради всех, кто живет на этом острове.

Мария ничего не ответила, и Кирицис решил, что она, возможно, его не расслышала. Все так же молча они вошли в туннель – слышался лишь хруст гравия у них под ногами. Марии не было необходимости приглашать доктора к себе на кофе – о том, что он зайдет к ней перед больницей, они оба знали без слов, – но когда они прошли поворот туннеля, Кирицис сразу обратил внимание, что кое-что изменилось. От поворота не открывался, как обычно, вид на главную улицу поселка: напротив входа стояла толпа человек в двести. Встретить доктора пришли все колонисты, способные выйти из дома. Кирицис увидел детей, молодежь, укутанных в теплые вещи стариков с палочками и на костылях: несмотря на холод, эти люди собрались у стены, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда доктор появился из туннеля, раздались аплодисменты, и он замер, захваченный таким приемом врасплох. Когда овации стихли, вперед вышел Пападимитриу.

– Доктор Кирицис, – сказал он, – от имени всех обитателей Спиналонги я хотел бы поблагодарить за то, что вы совершили на прошлой неделе. Мы хорошо понимаем, что вы спасли нас от вторжения, а вполне вероятно – от увечий и смерти. И пока живы, мы не забудем вашего мужества.

В Кирициса впились сотни внимательных глаз: все ждали ответа.

– Вы имеете такое же право на жизнь, как любой другой человек на Крите и в мире, – сказал он. – И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не дать уничтожить это место.

Вновь раздались аплодисменты. Когда они стихли, островитяне стали расходиться по своим делам. Устроенный прием поразил Кирициса, но он был рад, что больше не находится в центре всеобщего внимания. Он двинулся дальше по улице.

– Позвольте проводить вас до больницы, – сказал Пападимитриу, который понятия не имел, что своим присутствием он лишает доктора драгоценных минут в обществе Марии.

Завидев толпу, девушка сразу поняла, что сегодня Кирицис не зайдет к ней: это выглядело бы нарушением неписаных законов. И теперь, проводив доктора Кирициса взглядом, Мария вернулась домой. В центре кухонного стола уже стояли две чашки. Наполнив одну из них, девушка села за стол и, сделав глоток, обратилась к воображаемому собеседнику:

– Что ж, доктор Кирицис, вот вы и стали героем!

В эту самую секунду Кирицис думал о Марии. Неужели ему придется целую неделю ждать встречи с ней? Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов…

Но долго размышлять об этом ему не дали: жизнь в больнице, как всегда, бурлила. Сегодня, как и ежедневно, необходимо было принять десятки больных, и Лапакис с Афиной Манакис не успевали все сделать сами. Поэтому они были очень рады любой помощи со стороны Кирициса.

– Доброе утро, Николаос! – с улыбкой приветствовал его Лапакис. – Так значит, самый лучший доктор на Крите стал святым покровителем острова Спиналонги?

– Кристос, да брось ты! – слегка смутившись, ответил Кирицис. – Ты прекрасно знаешь, что на моем месте каждый поступил бы точно так же.

– Знаешь, не уверен! Кто знает, чего можно ожидать от озлобленной толпы?

– В любом случае, это было неделю назад, – сказал Кирицис, ставя точку на этой теме. – Нам надо заняться текущими вопросами. Как дела у наших пациентов? Я о тех, кто принимает новое лекарство.

– Пойдем в мой кабинет, там я смогу дать тебе полный отчет.

На рабочем столе доктора Лапакиса лежала толстая стопка папок. Взяв верхнюю, он кратко описал другу и коллеге состояние пациента, после чего отложил папку и перешел к следующей. Проанализировав все пятнадцать, он подвел итоги:

– Таким образом, у большинства этих пациентов отмечаются признаки улучшения состояния, но не у всех. Я зафиксировал два случая активизации болезни: в первом случае температура тела больного повысилась до сорока градусов и оставалась на этом уровне почти всю прошедшую неделю, а во втором отмечались сильные боли. Афина говорила, что та женщина своими криками всю ночь не давала жителям острова уснуть. Пациентка постоянно спрашивает, почему, если ее руки и ноги потеряли чувствительность, она испытывает такую ужасную боль. И мне нечего ей ответить.

– Я немедленно осмотрю ее, но мне кажется, что лучшим выходом было бы прекратить терапию. Вполне вероятно, что мы можем стать свидетелями внезапного выздоровления, а сера способна навредить ее здоровью.

Просмотрев последние записи, врачи начали ежедневный обход. И почти в каждой палате им открывалось весьма мрачное зрелище. Один из пациентов, все тело которого покрылось гнойными нарывами, плакал от невыносимой боли, пока Лапакис обрабатывал его язвы трихлоруксусной кислотой. Другой молча выслушал советы доктора Кирициса по поводу того, как поступить с отмершими фалангами пальцев: лучшим выходом в данном случае была бы ампутация, причем ее можно было провести без обезболивания, поскольку руку пациент совсем не чувствовал. Третий больной заметно приободрился, слушая Лапакиса, который рассказывал, каким образом планирует выполнить пересадку сухожилия на ноге, чтобы пациент смог ходить. И у каждой койки врачи проводили что-то вроде мини-совещания с больным по поводу того, какие действия предпринимать дальше. Кому-то они назначали инъекции болеутоляющего, кому-то – иссечение язв…

Начали приходить первые амбулаторные пациенты. Некоторым требовалась только перевязка покрытых язвами ног, но приходилось выполнять и более сложные процедуры: в частности, одной женщине необходимо было сделать иссечение лепроматозного нароста в носу, после чего докторам с трудом удалось остановить кровотечение.

Прием длился до полудня, затем врачи начали осмотр пациентов, принимавших новое лекарство. Ясно было одно: после нескольких месяцев медикаментозного лечения состояние многих больных заметно улучшилось, в то время как побочных эффектов, которых так опасался доктор Кирицис, практически не было. Кирицис каждую неделю готовился к тому, что обнаружит симптомы анемии, гепатита или психоза, о которых так часто сообщали другие врачи, применявшие дапсон, но каждый раз с облегчением обнаруживал, что ничего подобного не наблюдается.

– Мы подняли дозировку дапсона с двадцати пяти до трехсот миллиграммов два раза в неделю, – сказал Лапакис. – Это максимум, который мы можем колоть нашим «подопытным кроликам», ведь так?

– Да, лучше не переступать этот порог, и раз уж такая доза дает результат, думаю, следует считать ее верхним пределом. Особенно если учесть, что пациенты принимают дапсон вот уже несколько месяцев. Согласно последним рекомендациям, прием дапсона необходимо продолжать в течение нескольких лет после того, как лепра переходит в неактивную стадию, – сказал Кирицис и, помолчав, добавил: – Это долгий путь, но если он ведет к исцелению, пациентам грех на что-то жаловаться.

– Может, пора начинать лечение следующей группы?

Лапакис был взволнован и охвачен нетерпением. Пока еще слишком рано было говорить, что пациенты первой опытной группы близки к излечению, – анализы с целью установить, присутствуют ли бациллы лепры в их организме, имело смысл сделать лишь через несколько месяцев. Однако доктор сердцем чувствовал, что после стольких лет несбывшихся ожиданий и надежд на появление лекарства они наконец-то достигли поворотной точки. Несколько десятилетий Лапакис работал без особой веры в лучшее, но теперь его тихое отчаяние сменилось уверенностью, что все будет хорошо.

– Да, смысла ждать нет. Думаю, следует как можно быстрее отобрать следующих пятнадцать человек. Как и в прошлый раз, основным критерием является хорошее состояние здоровья, – ответил Кирицис.

Он был готов на что угодно, лишь бы в этом списке оказалась Мария, но понимал, что оказывать на Лапакиса давление было бы крайним непрофессионализмом.

За считанные секунды мысли доктора Кирициса перешли с нового лекарства на Марию – он знал, что каждый день ожидания встречи с ней покажется ему веком.

В следующий понедельник на остров, как обычно, приехала Фотини. Марии хотелось рассказать ей о торжественном приеме, устроенном на прошлой неделе доктору Кирицису, но она поняла, что Фотини явно привезла с собой какие-то новости. И действительно, едва зайдя в дом Марии, подруга воскликнула:

– Анна беременна!

– Наконец-то! – сказала Мария, не знавшая, хорошей или плохой считать эту новость. – А наш отец знает?

– Нет. Неужели ты думаешь, что если бы он знал, то не сказал бы тебе?

– Наверное, сказал бы, – задумчиво ответила Мария. – А ты откуда узнала?

– Через Антониса, само собой. Все поместье уже несколько недель только об этом и говорит!

– Так расскажи мне, что говорят! – с нетерпением воскликнула Мария.

– Анну уже недели три не видели вне дома, и пошли разговоры, что она плохо себя чувствует. А недавно она вышла из дому, и все сразу заметили, что она заметно прибавила в весе!

– Но это вовсе не означает, что она беременна!

– Означает, она сама об этом объявила. По ее словам, она уже на четвертом месяце.

Первые месяцы беременности Анну буквально изводила тошнота. По утрам, да и несколько раз за день ее рвало – пища не задерживалась в ее желудке, и доктор даже предупредил, что ребенок может не выжить. По его словам, он еще никогда не видел, чтобы беременность вызывала такую сильную тошноту и так пагубно сказывалась на здоровье и внешнем виде женщины. А когда тошнота пошла на убыль, возникла другая проблема – кровотечения. Доктор заявил, что шанс выносить ребенка у Анны есть лишь в одном случае: если она будет соблюдать строжайший постельный режим. Однако ребенок, похоже, был настроен родиться во что бы то ни стало, и к четырнадцатой неделе беременности положение стабилизировалось: к огромному облегчению Андреаса, Анна начала вставать с постели.

Исхудавшее лицо, которое лишь месяц назад смотрело на Анну из зеркала, вновь округлилось, а когда она поворачивалась боком, то было заметно, как увеличился ее живот. Ее любимые облегающие пальто и платья были сосланы в дальние шкафы – теперь Анна носила свободную одежду, под которой медленно, но неуклонно росло ее чрево.

Выздоровление хозяйки поместья стало поводом для всеобщих гуляний. Андреас не жалел винного погреба: каждый вечер работники поместья собирались под деревьями рядом с домом, чтобы выпить лучшего вина прошлогоднего урожая. Маноли также приходил туда, и в хоре голосов, желающих всех благ будущему ребенку, его голос звучал громче других.

Мария с круглыми от изумления глазами выслушала рассказ обо всех этих событиях.

– Поверить не могу, что она так и не навестила отца, – сказала она. – Наша Анна всегда думала только о себе! Как ты думаешь, мне сказать ему или подождать, пока она сама вспомнит о нем?

– На твоем месте я бы рассказала ему сама – иначе он может услышать эту новость от чужого человека.

Некоторое время они сидели молча. Обычно чья-либо беременность воспринималась как радостное событие – особенно женщинами и близкими родственниками. Но на этот раз все было по-другому.

– Как ты думаешь, ребенок от Андреаса? – наконец сформулировала Мария витавший в воздухе вопрос.

– Не знаю. Думаю, этого не знает даже сама Анна. Антонис говорит, что этот вопрос очень интересует всех в поместье. Работники с большим удовольствием пьют за здоровье ребенка, но за спиной Андреаса шепчутся о том, кто его настоящий отец.

– И этому не стоит удивляться, правда?

Молодые женщины еще некоторое время обсуждали новость. Это событие сразу затмило все остальные и даже заставило Марию на время отвлечься от мыслей о Кирицисе и его отважном поведении на позапрошлой неделе. Фотини же обратила внимание на то, что впервые за несколько недель не слышит непрерывной болтовни Марии о докторе. «Доктор Кирицис то, доктор Кирицис сё!» – поддразнивала она подругу, которая неизменно краснела как маков цвет от любого намека на ее растущее восхищение Кирицисом.

– Я должна как можно скорее рассказать отцу об Анне, – заявила Мария. – Я сделаю вид, что это просто превосходная новость, и скажу, что Анна слишком плохо себя чувствует, чтобы навестить его. Кстати, это почти правда.

Выйдя на пристань, они увидели, что Гиоргис уже выгрузил все ящики, которые привез на остров, и сидит на парапете под деревом, покуривая сигарету и глядя на море.

Несмотря на то что он сидел здесь каждый день, погода и освещение каждый раз рождали новый пейзаж. Голые горы, поднимавшиеся к небу за Плакой, были то синими, то бледно-желтыми, то серыми. Сегодня над морем и землей нависали низкие тучи, и гор не было видно. Море волновалось, и брызги висели в воздухе подобно пару. Оно напоминало котел с закипающей водой, хотя на самом деле было очень холодным.

Из задумчивости Гиоргиса вырвали женские голоса. Он встал и пошел к лодке. На странное выражение лица своей дочери он не обратил внимания.

Мария торопливо подошла к нему.

– Отец, погоди, – сказала она, стараясь говорить радостно. – У меня есть новости. Хорошие новости!

Гиоргис остановился. Единственной хорошей новостью, которую он надеялся услышать, было известие о предстоящем возвращении Марии домой. Мало того – это было единственным, о чем он каждый день молил Бога.

– У Анны будет ребенок, – произнесла Мария.

– Анна? – непонимающе переспросил Гиоргис, словно забыв, кто это такая. – Анна… – повторил он, опустив взгляд.

По правде говоря, он не видел старшую дочь уже больше года. Если точно, с того дня как Мария переселилась на Спиналонгу, а сам Гиоргис был объявлен в доме Вандулакисов персоной нон грата, Анна не была у отца ни разу. Первое время это очень огорчало Гиоргиса, но постепенно он попросту забыл о дочери – как ни странно это звучит. Время от времени пожилой рыбак задавался вопросом, как от одних родителей могли появиться на свет столь разные по характеру дети, тем более что воспитывались они одинаково. Но в целом старшая дочь почти канула для него в небытие.

– Это хорошо, – наконец проговорил он после продолжительного молчания. – А когда…

– Мы думаем, что примерно в августе, – ответила Мария. – Может, тебе стоит написать ей?

– Наверное, стоит. Это хороший повод возобновить отношения.

Как еще он мог отреагировать на известие о скором рождении первого внука? Его приятели, узнав, что станут дедушками, приходили в радостное волнение – в прошлом году его ближайший друг Павлос Ангелопулос с шумом отпраздновал рождение ребенка Фотини, напоив едва ли не все население Плаки и устроив танцы до глубокой ночи. Гиоргис сомневался, что пустится в пляс в день рождения ребенка Анны, но как бы там ни было, следовало хотя бы написать ей. Он решил, что на днях попросит Марию помочь ему составить письмо – особого желания торопиться у него не было.

Понедельник был для Марии днем приезда Фотини, среда – Кирициса. Чтобы к девяти часам достичь Спиналонги, доктор вынужден был вставать в пять. Последнюю часть своей долгой поездки от Ираклиона он преодолевал, предвкушая и даже почти ощущая вкус крепкого кофе на губах. Доктор издалека увидел, что Мария как обычно встречает его, и принялся в который раз повторять про себя слова, которые собирался ей сказать. В мыслях он видел себя одновременно красноречивым и спокойным, страстным и уверенным, но когда выбрался из лодки и очутился лицом к лицу с прекрасной женщиной, пробудившей в его душе такую любовь, то сразу понял, что торопиться не следует. Несмотря на то что Мария смотрела на Кирициса глазами, полными тепла и дружелюбия, ее голос оставался голосом пациентки, обращающейся к доктору, и Кирицис понял, что его мечты о признании так и останутся мечтами: он никогда не сможет преодолеть разделяющий их барьер.

Следуя сформировавшемуся уже ритуалу, они бок о бок вошли в туннель – к облегчению доктора, на этот раз его никто не встречал на входе в поселок. Как обычно, чашки уже стояли на столе, более того, Мария сэкономила несколько минут, приготовив кофе еще до его приезда.

– Люди до сих пор постоянно говорят о том, как вы нас спасли, – заметила девушка, снимая кофейник с плиты.

– Мне очень приятно, что они все еще помнят об этом, но я уверен, что пройдет немного времени, и все забудется. И надеюсь, что в будущем подобных происшествий не будет.

– А я в этом уверена. Фотини рассказала мне, что волнения были вызваны слухом о том, что один местный мальчик заболел лепрой и его отправили в Ираклион для обследования. Но на прошлых выходных мальчик и его отец вернулись в свой город – как оказалось, они поехали в Ханью, в гости к бабушке мальчика, и решили задержаться там на несколько дней. Как выяснилось, ребенок вовсе ничем не болел.

Кирицис внимательно слушал Марию, решив про себя, что будет держать свои чувства в узде. Любое другое поведение было бы неправильным – хотя бы потому, что это было нарушением врачебной этики.

– Результаты применения последнего лекарства выглядят очень обнадеживающими, – сказал он, меняя тему разговора. – Состояние некоторых пациентов уже сейчас заметно улучшилось.

– Я знаю, – ответила девушка. – Вчера я говорила с одним из них, с Димитрием Лимониасом. Он сказал, что уже успел ощутить у себя перемены.

– Возможно, основная причина этого – психологическая, – заметил Кирицис. – Когда врачи назначают пациентам какое-нибудь новое лекарство, это очень часто заставляет внутренние резервы организма мобилизоваться. Кстати, доктор Лапакис уже составляет список людей, из которых мы отберем вторую группу. Мы надеемся, что рано или поздно начнем давать новое лекарство всем обитателям Спиналонги.

Ему хотелось сказать, как сильно он надеется, что Мария тоже будет в этом списке. Хотелось сказать, что если удастся вылечить Марию, то одно это оправдает все те бесконечные годы, которые он потратил на исследования и тестирование. Ему хотелось рассказать Марии, как он ее любит… Но он промолчал.

Как ни тянуло Кирициса остаться подольше в этом приятном доме у гостеприимной хозяйки, ему пора было идти. Мысль об очередных семи днях разлуки с девушкой повергла его в уныние, но он старался никогда не опаздывать сам и не терпел опозданий других, а в больнице его уже ждали пациенты и коллеги. Среда была для Лапакиса и Афины Манакис небольшой передышкой в переполненной тяжелой работой неделе, и это придавало еще большую значимость неизменной пунктуальности доктора Кирициса. Дополнительная нагрузка, павшая на плечи двух врачей после начала нового курса лечения, и без того практически лишила их свободного времени: теперь они вынуждены были лечить своих пациентов не только от лепры, но и от побочных эффектов новых медикаментов, пусть даже этих эффектов было не так уж много. Часто Лапакису приходилось уезжать с острова только в десять часов вечера – лишь для того, чтобы в семь утра снова быть на работе. Наблюдая все это, Кирицис пришел к выводу, что ему надо довести частоту своих приездов на Спиналонгу до двух или даже трех раз в неделю.

За прошедшую неделю доктор Лапакис составил список второй группы пациентов, которым планировалось колоть дапсон. В этом списке была и Мария.

Как-то в середине марта, когда на склонах холмов уже начали появляться дикорастущие цветы, Кирицис после работы зашел к Марии в гости. Было шесть часов вечера, и девушка удивилась, услышав стук в дверь. Ее удивление еще более возросло, когда она увидела на пороге доктора Кирициса: она знала, что в это время Гиоргис уже ждет Кирициса, чтобы переправить через пролив. А потом доктору предстояло еще долгое возвращение в Ираклион.

– Доктор Кирицис? Заходите… Хотите чего-нибудь выпить?

Сквозь полупрозрачные занавески проникал янтарный предвечерний свет, и казалось, что поселок за окнами охвачен пламенем, – но даже если бы это было так, Кирицису сейчас было все равно. Неожиданно для Марии он взял обе ее руки в свои.

– На следующей неделе вам начнут колоть новое лекарство, – сказал он. Затем, глядя в глаза девушке, он уверенно добавил: – И однажды вы сможете покинуть Спиналонгу.

Уже несколько недель Кирицис репетировал слова признания в любви, но когда подходящий случай настал, то смог выразить свои чувства лишь беззвучным жестом. Однако легкое пожатие его прохладных пальцев сказало Марии больше, чем самые красноречивые слова о любви. Ее переполнило живительное ощущение прикосновения двух тел.

В предыдущие встречи они обсуждали главным образом отвлеченные вопросы, но даже когда в беседе наступала пауза, у Марии не возникало ни малейшего чувства неловкости, скорее наоборот – ее ощущения были схожи с теми, которые она испытывала, когда находила потерянный ключ или кошелек. В присутствии доктора Кирициса девушку наполняла уверенность, что она нашла то, что искала, и больше ей ничего от жизни не нужно.

Она не могла удержаться от сравнения Кирициса с Маноли, искрометная речь и игривые поступки которого зарождались словно помимо его воли – как вода, бьющая из поврежденной трубы. В первую же их встречу в доме Вандулакисов Маноли взял руки Марии и поцеловал их так, словно был страстно в нее влюблен. Однако это была лишь видимость: девушка точно знала, что Маноли не влюблен в нее. С Кирицисом все обстояло совсем иначе: несомненно, до недавних пор он делал все возможное, чтобы скрыть свои чувства даже от себя самого. Да ему и не было особой нужды делать это: он был слишком занят работой, чтобы анализировать порывы своей души.

Мария подняла глаза, и их взгляды вновь встретились – как и руки. В глазах доктора Кирициса светились сочувствие и доброта.

Они не могли бы сказать, сколько времени простояли так, но этого хватило, чтобы понять, что одна эпоха в их жизни закончилась и началась другая.

– Увидимся на следующей неделе, – наконец произнес доктор Кирицис. – Надеюсь, к тому времени доктор Лапакис уже сообщит вам, когда начинается курс лечения. До свидания, Мария.

Он вышел из дому, и пока он не исчез за поворотом, Мария провожала его взглядом. У нее было чувство, словно они знакомы уже целую вечность. Вообще-то она действительно впервые увидела Кирициса почти пятнадцать лет назад – это было незадолго до войны, во время одного из его приездов на Спиналонгу. И хотя тогда он не произвел на нее особого впечатления, теперь ей было сложно понять, как она могла не любить его. Чем же было занято то огромное пространство в ее душе, в котором теперь поселился доктор Кирицис?

Несмотря на то что явное признание в любви так и не прозвучало, Марии было что рассказать Фотини в следующий ее приезд. Как только Фотини ступила на землю острова, ей стало ясно, что в жизни ее подруги произошло нечто очень важное. Их дружба была столь крепка, что они замечали малейшие изменения в настроении друг друга: эти перемены сказывались в выражении глаз и даже в состоянии кожи на лице, хотя если бы девушек попросили описать, что именно поменялось во внешности подруги, то они вряд ли смогли бы это сделать. Но сегодня не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, каким счастьем светится Мария.

– У тебя такой вид, будто ты уже выздоровела, – пошутила Фотини, ставя сумку на стол. – Ну же, рассказывай! Что случилось?

– Доктор Кирицис… – начала Мария.

– Кто бы сомневался! – перебила ее подруга. – Все, все, молчу…

– Я даже не знаю, что тебе рассказать… Он почти ничего не сказал.

– Но что-то же он сделал? – с любопытством спросила Фотини.

– Он просто держал меня за руку, но делал это как-то особенно.

Мария понимала: человек из внешнего мира мог решить, что в этом не может быть ничего особенного. Вообще-то в сельской части Крита отношения между неженатыми мужчинами и женщинами до сих пор определялись довольно строгими правилами.

– Он сказал, что скоро мне начнут колоть новое лекарство и что однажды я смогу уехать со Спиналонги… И это прозвучало так, будто я ему небезразлична.

Безусловно, со стороны все это слабо походило на проявление любви. По существу, Фотини даже не была знакома с доктором Кирицисом, но она видела: ее лучшая подруга до краев переполнена счастьем. И это счастье было не надуманным, а вполне реальным.

– А что сказали бы здешние жители, если бы узнали, что между тобой и доктором что-то есть? – спросила практичная Фотини.

Она хорошо знала, как умеют распускать сплетни жители деревень и маленьких городков, и в этом смысле Спиналонга ничуть не отличалась от Плаки: слухи о том, что доктора и одну из его пациенток связывают особые отношения, не могли не возбудить любопытства кумушек всех возрастов и достатков.

– Никто не должен об этом знать. Я уверена, что уже обратили внимание на его приходы ко мне по утрам в среду, но пока что об этом никто не говорит – по крайней мере, мне в лицо.

Мария была права: злые языки острова уже пытались распускать сплетни о визитах к ней Кирициса, но ее слишком любили на Спиналонге, чтобы кто-нибудь воспринял такие разговоры всерьез. Одной из особенностей столь тесной общины было то, что неприятные слухи приставали только к людям, которые и без того не пользовались особой популярностью на острове. Девушку намного больше волновало другое: кто-то мог подумать, что доктора по необъективным причинам отдают ей предпочтение перед другими пациентами. Внеочередное внесение в список «подопытных кроликов» для нового лекарства или какая-то другая привилегия вполне могли вызвать зависть к ней. Это обязательно сказалось бы на репутации Кирициса, и Мария решила, что ни за что не даст повода для упреков доктора в непрофессионализме. Кое-кто – например, любопытная Катерина Пападимитриу – заметил, что доктор Кирицис несколько раз бывал в доме Марии, а поскольку Катерина была из тех людей, которые хотели бы всегда держать руку на пульсе событий, эти визиты не могли не возбудить ее интереса. Жена президента колонии сделала все возможное, чтобы выпытать у Марии, зачем приходил Кирицис, но девушка ясно дала понять, что высоко ценит право на конфиденциальность. Еще одним источником потенциальных неприятностей была Кристина Крусталакис, главная скандалистка поселка, с первой встречи с Марией не прекращавшая попыток опорочить ее в глазах островитян. Каждый вечер она ходила в кафетерий, где неустанно намекала всем встречным и поперечным, что Марии Петракис не стоит доверять, однако слова свои ничем не подтверждала.

– А вы знаете, что она снюхалась с медиком? – драматически шептала она. – Попомните мои слова, она вылечится и сбежит с острова раньше, чем все мы!

Похоже, Кристину Крусталакис удерживало на этой земле только одно: желание сеять злость и зависть. Она попробовала – и попробовала неудачно – сделать то же в отношении матери Марии, а теперь делала все, что могла, чтобы испортить жизнь дочери. Однако у Марии хватало сил выдержать этот напор, а ее любовь к доктору была слишком сильна, чтобы ее могли омрачить столь жалкие потуги.

Спустя неделю Марии начали колоть дапсон. С тех пор как она приехала на остров, болезнь ее почти не развивалась и новые пятна практически не появлялись. В отличие от многих других островитян, подошвы ее ног и ладони не немели, а это означало, что у нее вряд ли разовьются нарывы и язвы, которые стоили многим колонистам возможности ходить и выполнять домашние обязанности. Если в ее туфли попадал острый камешек, она сразу замечала это, а ее изящные руки охватывали ручки больших кастрюль в квартирах «коробки» так же ловко, как и прежде. Можно сказать, она принадлежала к числу немногих счастливчиков, на здоровье которых болезнь почти не повлияла, но даже ее охватила огромная радость, когда стало известно, что новое лекарство, вероятно, способно полностью изгнать лепру из тела. Ведь несмотря на то что лепра пока еще не разрушила организм, болезни удалось причинить ей немало другого вреда.

С юга подул весенний ветер сокорос. Пробравшись между горами, он обрушился на залив Мирабелло, взбивая на море белую пену. А на земле тем временем зашептались на ветру деревья, которые успели уже покрыться почками. Насколько же этот звук был приятнее сухого треска голых веток! Приближался май, и солнце светило все ярче, окрашивая мир в теплые тона. Одноцветное небо и скалы исчезли, сменившись пейзажем голубых, золотых, зеленых, желтых и пурпурных расцветок. Весна и начало лета были на Крите, как и везде, временем безудержного пения птиц, но затем наступали два месяца, в течение которых природа застывала в неподвижном воздухе, пропитанном тяжелым ароматом роз и гибискуса. Цветы и листья, выбившиеся весной на пробудившихся деревьях, в июне были еще свежими и приятными для глаз, но потом нестерпимая летняя жара иссушала их и скрючивала.

Как и раньше, доктор Кирицис раз в неделю бывал у Марии. Они никогда не говорили о своих чувствах, но и в их молчании таилось волшебство. Своей хрупкой красотой их отношения напоминали мыльный пузырь, поднимающийся в небо, – такой яркий, такой разноцветный, но не терпящий прикосновений.

Однажды Мария задумалась, говорили ли когда-нибудь ее родители о любви. Она решила, что если это происходило, то очень редко, и не ошиблась: брак Элени и Гиоргиса был во всех смыслах счастливым, но обсуждать что-то столь явное и несомненное им было попросту незачем.

Все лето Марии, а вместе с ней и доброй половине населения Спиналонги продолжали колоть дапсон. Островитяне знали, что мгновенного исцеления ожидать не приходится – в конце концов, здоровье многих из них было сильно подорвано лепрой, – но новое средство по крайней мере давало надежду, заразившую даже тех колонистов, с лечением которых врачи не спешили. Впрочем, не для всех дапсон обернулся благом. В июле, спустя две недели после начала курса, у Элпиды Контомарис болезнь перешла в реактивную стадию. Врачи не могли с уверенностью сказать, было ли это следствием лечения, но сразу перестали колоть женщине дапсон и начали делать все возможное, чтобы облегчить ее мучения. У Элпиды начался сильный жар, на протяжении десяти дней температура не опускалась ниже сорока градусов, а тело покрылось язвенными нарывами, обострившими ее чувствительность. Как бы она ни легла, любое положение причиняло почти невыносимую боль. Мария заявила, что будет навещать ее, и в конце концов доктор Лапакис отступился от правил, позволив ей бывать в небольшой палате, где лежала измученная Элпида.

Когда Мария в очередной раз вошла в полутемное помещение, Элпида узнала ее, даже не открывая глаз.

– Мария, – хрипло прошептала она, – мне уже ничем нельзя помочь.

– Организм борется с болезнью, и нельзя терять надежду, – бодро возразила Мария. – Особенно сейчас, когда врачи почти не сомневаются, что нашли средство от лепры.

– Нет, послушай меня…

Каждое слово давалось Элпиде с трудом – она словно пробивалась сквозь толстую стену боли.

– Я болела слишком долго, – тихо сказала она, – и теперь хочу уйти… Я хочу увидеть Петроса. Пожалуйста, попроси их отпустить меня!

Присев на старый деревянный стул возле кровати, Мария взяла Элпиду за руку. «Наверное, примерно так умирала моя мать, – подумалось ей. – Ее измученное тело тоже вело жестокую битву с болезнью, но победить ей не было суждено».

В свое время Мария не смогла попрощаться с Элени, поэтому решила, что будет рядом с Элпидой до конца.

Уже поздно ночью в палату зашла Афина Манакис и предложила сменить ее.

– Отдохни, – сказала она. – Зачем сидеть здесь всю ночь без питья и еды? Я подежурю несколько часов.

Дыхание Элпиды было прерывистым и неглубоким – казалось, ее впервые за долгое время оставила боль. Мария видела, что ей, возможно, осталось совсем недолго, и хотела быть рядом в миг ухода.

– Я останусь, – твердо заявила она. – Я должна быть здесь.

Интуиция не подвела девушку: некоторое время спустя, в тихий предрассветный час, когда все живое замерло в ожидании нового дня, Элпида вздохнула в последний раз, и ее душа оставила изуродованное болезнью тело. Мария плакала, пока у нее еще оставались слезы, но горевала она не столько по пожилой женщине, которая так тепло встретила ее на острове, сколько по собственной матери, последние дни которой, видимо, прошли в таких же мучениях, как у Элпиды.

На похороны все население острова обычно собиралось в церквушке Святого Пантелеймона. Священник проводил службу, стоя на пороге, – так чувство скорби могли разделить не только те, кому удалось войти в прохладное в любую жару помещение, но и те, кто оставался снаружи, под палящим солнцем. После того как усопшую отпели, покрытый цветами гроб понесли вверх по главной улице, мимо больницы и многоквартирной «коробки». Длинная процессия достигла северной, ненаселенной части острова, где камни сыпались с крутых обрывов в темные, как река Стикс, воды. Путь был неблизким, и некоторые старики преодолели его на осликах с деревянными седлами, в то время как другие шли медленно, останавливаясь передохнуть, и пришли на кладбище уже после того, как тело было погребено.

Шла последняя неделя июля. Двадцать седьмого числа отмечался день Святого Пантелеймона, но некоторые сомневались, стоит ли устраивать празднество. С одной стороны, совсем недавно отошел в мир иной один из наиболее любимых и уважаемых членов общины, а значит, святой исцелитель страждущих не выполнил то, чего от него ждали. С другой стороны, после того как колонистам стали колоть дапсон, здоровье многих из них заметно улучшилось: на теле перестали появляться новые пятна, а чувствительность постепенно возвращалась в онемевшие конечности. Так что они имели полное право считать, что в их жизни свершилось чудо. И большинство склонялось к тому, что празднование дня святого не следует отменять даже из-за потери друга.

За день до праздника были испечены особые караваи и печенье, а утром и днем многие отправились в церковь, чтобы поставить свечу и помолиться. Вечером начались танцы и пение мантинад. Праздник проходил гораздо веселее, чем большинство религиозных фестивалей последнего времени – когда ветер начинал особенно сильно дуть в сторону Плаки, до жителей деревни даже долетали звуки лиры и бузуки.

– Людям нужна надежда на будущее, – сказала Мария Кирицису в следующую среду, когда он сидел за столом в ее кухне. – Даже если они не уверены, что оно будет хорошим.

– Скажите, о чем сейчас говорят островитяне? – спросил доктор.

Мария выполняла для него роль окна в подлинную жизнь колонии.

– Пока еще никто не обсуждает отъезд с острова, – ответила девушка. – Наверное, все понимают, что говорить об этом слишком рано. Но настроение людей меняется. Те, кому еще не колют новое лекарство, с нетерпением этого ждут: они уже поняли, что оно действует.

– Оно и впрямь работает, – подтвердил Кирицис. – Может показаться, что дапсон действует слишком медленно, но я обещаю: уже скоро вы заметите разницу.

– А насколько скоро? – поинтересовалась Мария.

До сих пор они ни разу не обговаривали вопрос, как долго может длиться курс лечения.

– Даже после того как болезнь перейдет в неактивную стадию, надо будет продолжать лечение еще год или два. Все зависит от состояния пациента, – ответил Кирицис.

Они посмотрели друг другу в глаза. На фоне всей истории этой болезни – одной из первых, известных человечеству, – один или два года были лишь кратким мигом. Но Кирицису это время сейчас казалось вечностью – как и Марии. Но вслух никто своих мыслей не высказал.

Природа как будто стремилась поддержать равновесие между жизнью и смертью – в конце августа стало известно, что у Анны родилась девочка. Марии эту новость сообщил в пятницу Гиоргис. Старый рыбак рассказал, что он пока еще не видел свою внучку, а само известие принес ему накануне вечером Антонис. Роды проходили тяжело – последние недели беременности Анна проболела, да и схватки продолжались чуть ли не сутки. И хотя молодая мать была очень слаба, доктор заявил, что ее здоровье быстро восстановится и вскоре она сможет родить еще одного ребенка. Правда, в планы Анны это абсолютно не входило… К счастью, девочка родилась здоровой и полной сил.

Рождение ее несколько смягчило чувство Александроса Вандулакиса к Гиоргису, и он решил, что настал удобный случай возобновить отношения, – Гиоргис и без того достаточно долго пробыл в немилости. Спустя несколько дней после родов его пригласили на крещение, которое должно было состояться на следующей неделе. После крещения решено было устроить праздник с танцами – тем более что повод был более чем серьезный: появление наследницы Вандулакисов после десятилетнего напрасного ожидания стало событием не только для членов семьи, но и для многих их знакомых и работников. Никому не хотелось, чтобы оборвался род землевладельцев, на протяжении нескольких поколений обеспечивающий местных жителей работой. А раз Анна Вандулакис смогла родить одного ребенка, не приходилось сомневаться, что вскоре на свет появятся и другие – например, наследники мужского пола. И тогда естественный порядок вещей будет восстановлен.

Крещение новорожденной состоялось в той же церкви, где за девять лет до этого венчались Анна и Андреас. «Как много воды утекло с тех пор», – думал Гиоргис, в ожидании прихода дочери и ее мужа с ребенком сидя на жесткой деревянной скамье в глубине церкви. Кроме него, здесь было еще несколько десятков человек. Гиоргис постарался прийти как можно позже и сейчас, ссутулившись, сидел в своем видавшем виды пиджаке – ему не хотелось вступать в разговор с членами семейства Вандулакис, с которыми он не виделся два года. Когда он пришел, Александрос и Элефтерия уже сидели в переднем ряду. Рядом с ними был Маноли, что-то оживленно втолковывавший тем, кто сидел за ними. Его слушатели дружно разразились смехом – судя по всему, Маноли рассказывал очередной веселый случай из своей жизни. Он был все тем же белозубым красавчиком, каким его помнил Гиоргис, лишь волосы стали чуть длиннее. «Должно быть, он тосковал по Марии, раз не смог найти себе жену», – подумал Гиоргис.

Присутствующие встали – в церкви появился священник. Следом за ним по проходу между скамьями шли Андреас с Анной, которая несла крошечный сверток из белой кружевной материи.

Гиоргиса неприятно поразил вид дочери. Он ожидал увидеть счастье материнства, а перед ним было исхудавшее, хмурое создание. Ему вспомнилось, как выглядела Элени после рождения их дочерей – беременность наделяла ее здоровой полнотой, вполне естественной в таких обстоятельствах. Анна же была стройной, как молодая виноградная лоза, и казалась такой же хрупкой. Гиоргис считал, что она должна быть совсем не такой. Андреас также показался ему каким-то неестественным – молодой отец держался так, словно аршин проглотил. Как видно, он попросту ни на миг не забывал о своем месте в этом мире.

Оживленный гул оборвался, сменившись почтительной тишиной, словно гости не хотели ненароком разбудить ребенка. Для девочки в эту минуту не существовало ничего, кроме благословенного тепла материнских объятий, и уж подавно она не знала, какой важный миг в своей жизни переживает. До крещения маленькую Софию легко мог кто-нибудь сглазить, но после ритуала ее уже должны были защищать добрые силы.

Все уселись на свои места. Маноли вышел вперед: вместе со священником и с ребенком он был главным действующим лицом в обряде крещения – крестным отцом, нонос. Согласно критской традиции у ребенка был только один крестный родитель, который становился самым важным человеком в его жизни после матери и отца. Родственники и гости молча наблюдали за что-то читающим священником и за тем, как вода смывает несуществующие грехи новорожденной, закрепляя духовную связь между Маноли и маленькой Софией. Затем Маноли передали девочку, и он поцеловал ее в лобик. На мужчину накатил неописуемо приятный запах новорожденной, и ему стало понятно, откуда берется такая любовь родителей к своим детям.

На последнем этапе церемонии священник повесил на плечи Маноли чистую белую ленту и завязал ее, создав тем самым символический круг, включающий крестного отца и его крестницу. Маноли опустил взгляд на милое личико и улыбнулся. Девочка уже не спала, а ее темные невинные глаза глядели куда-то сквозь него. Если бы она умела сфокусировать взгляд, то увидела бы на лице Маноли выражение ничем не замутненного обожания. Сейчас никому из присутствующих даже в голову не взбрело бы усомниться в том, что этот мужчина будет любить и баловать свою крестницу, свою драгоценную филоцу, до конца жизни.

Глава двадцать первая

Крещение закончилось. Гиоргис медлил, наблюдая за тем, как толпа устремилась через величественные двойные двери церкви наружу, на солнечный свет. Он хотел поближе рассмотреть внучку, но еще больше ему хотелось поговорить с ее матерью. Анна даже не подозревала о присутствии отца, но, повернувшись, чтобы выйти из церкви, заметила его и восторженно замахала рукой поверх реки людских голов, которая текла мимо. Вновь зазвучали разговоры, прерванные богослужением. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Анна смогла пробраться к отцу.

– Отец! – радостно воскликнула Анна. – Как хорошо, что ты приехал!

Она говорила с Гиоргисом, словно со старым приятелем или дальним родственником, с которым давно уже не виделась, но была бы не прочь возобновить знакомство.

– Если ты и впрямь так рада меня видеть, почему больше года не приезжала повидаться? Я никуда не отлучался из Плаки, – ответил Гиоргис и, помолчав, многозначительно добавил: – Разве что плавал на Спиналонгу.

– Прости, отец, но мне было нехорошо в первые и последние месяцы беременности, а лето выдалось таким жарким!

Укорять Анну не было смысла – как и всегда. Каждый раз она умудрялась все переиначить и заставить собеседника почувствовать себя виноватым. Ничего, кроме обычных отговорок, Гиоргис от нее и не ожидал.

– Могу я увидеть внучку?

Маноли по-прежнему стоял перед алтарем, а вокруг тем временем собрались люди, желающие полюбоваться его крестницей. Девочка все еще была связана с ним белой лентой, и Маноли, казалось, даже не собирался отдавать малышку. Он прижимал ее к себе нежно и в то же время с видом собственника. Наконец он подошел к человеку, который едва не стал его тестем. Они приветствовали друг друга, и Гиоргис принялся рассматривать, насколько это было возможно, свою маленькую внучку, скрытую под ворохом кружев и уже успевшую погрузиться в крепкий сон.

– Она такая красивая, верно? – радостно улыбаясь, произнес Маноли.

– Если судить по тому, что мне удалось увидеть, то да, – ответил Гиоргис.

– Точно как ее мать! – продолжил Маноли, переведя на Анну смеющиеся глаза.

О Марии он не вспоминал уже несколько месяцев, но сейчас почувствовал, что надо бы осведомиться о ней.

– Как там Мария? – спросил он голосом, в котором слышалось достаточно участия и заинтересованности, чтобы заставить кого угодно поверить, что Мария все еще ему дорога.

Этот вопрос должна была бы задать Анна, и теперь она тихо стояла в ожидании ответа, думая о том, не тлеет ли в сердце Маноли искра страсти к ее сестре.

Гиоргис обрадовался возможности поговорить о младшей дочери.

– Очень даже неплохо. Вообще-то ее здоровье не ухудшилось за то время, что она провела на острове, – ответил он. – Мария только и делает, что помогает больным, которые не могут о себе позаботиться. Если им нужна помощь с покупками или готовкой, она всегда рядом. А еще она, как и раньше, многим помогает лечебными травами.

Гиоргис не упомянул о том, что большинство островитян сейчас проходили курс лечения дапсоном. Говорить об этом не было особого смысла, тем более что он даже не знал, что это означает на самом деле. Гиоргис понимал, что лекарства, которые кололи больным, способны смягчить симптомы лепры, но больше ему ничего не было известно. Сам он, разумеется, не верил в лекарство от проказы. Какие глупости – воображать, что древнейшую болезнь можно искоренить! Кто-кто, а он не позволит себе предаваться бесплодным мечтаниям.

Когда Гиоргис говорил, подошел Андреас.

– Калиспера, Гиоргис. Как поживаете? – церемонно спросил он. Они обменялись приличествующими случаю любезностями, и все двинулись к выходу из церкви. Александрос и Элефтерия Вандулакис держались позади. Элефтерию до сих пор огорчала та пропасть, которая возникла между Вандулакисами и Гиоргисом Петракисом, и в глубине души она была полна сочувствия к старику. Однако у нее не хватало духу сказать об этом. Поступив так, она бросила бы вызов мужу, который до сих пор умирал от стыда при мысли о том, насколько тесна связь между ними и колонией прокаженных.

Вандулакисы вышли из церкви последними. Бородатый священник, такой красивый в своем малиновом с позолотой одеянии и высокой черной митре, стоял, посмеиваясь, на солнцепеке с группкой мужчин. Рядом что-то щебетали женщины в ярких цветастых платьях, а чуть поодаль, с визгом гоняясь друг за дружкой между взрослыми, резвились дети. На вечер было намечено застолье, и в воздухе, словно электрический разряд, искрилось предвкушение праздника.

От зноя, встретившего Гиоргиса, когда он вышел из мраморной прохлады церкви Святого Георгия, даже кружилась голова. От нестерпимого блеска он часто заморгал, а по его щекам подобно слезинкам скатились капли пота. Воротник шерстяного пиджака неприятно покалывал шею. Стоит ли ему оставаться и праздновать ночь напролет? Или лучше вернуться в деревню, где каждый переулок, каждая неказистая дверь дарили ему покой своим привычным видом? Когда он совсем было собрался ускользнуть, рядом остановилась Анна.

– Отец, ты должен остаться с нами. Не спорь! – проговорила она. – Иначе ребенка будут преследовать несчастья.

Гиоргис верил в судьбу и необходимость остерегаться злых духов и их козней не меньше, чем в Бога и всех святых, и если он не желал навлечь беду на невинное дитя, то просто не мог отказаться от приглашения дочери.

Когда он припарковал свой грузовичок под лимонным деревом у обочины длинной подъездной дороги, что вела к дому семейства Вандулакис, праздник был уже в разгаре. На террасе за домом играли музыканты. Звуки лютни, лиры, мандолины и критской волынки, аскавлоса, то сливались, то снова звучали отдельно, и хотя танцы еще не начались, в воздухе чувствовалось ожидание их начала. Длинный стол на козлах был уставлен рядами бокалов, и люди угощались вином из бочонков и накладывали полные тарелки закусок: мезе, маленьких кубиков овечьего сыра с сочными оливками, и свежеприготовленной долмы, нафаршированных виноградных листьев. Гиоргис постоял немного и принялся за еду. Он знал одного-двух гостей, так что ему было с кем степенно потолковать.

Начались танцы. Желающие пустились в пляс, а остальные стояли вокруг и смотрели. Сжав бокал в руке, Гиоргис внимательно наблюдал, как танцует Маноли. Гибкое тело и энергичные движения, а также неизменная улыбка и привычка громко выражать свои чувства быстро сделали его центром внимания. В первом танце он вращал партнершу до тех пор, пока от одного их вида у зрителей не закружилась голова. Размеренная барабанная дробь и страстное неистовство лиры завораживали, но еще больше зачаровал гостей вид человека, полностью погруженного в ритмичную музыку. Перед ними был мужчина, который обладал редкой способностью жить одним днем, а полнейшая раскованность говорила о том, что ему глубоко наплевать, что скажут другие.

Гиоргис заметил рядом с собой дочь. Он ощутил жар, исходящий от Анны, еще до того, как понял, что она рядом, но пока не стихла музыка, заговаривать с ней было бессмысленно. Слишком шумно. Анна сложила руки на груди, снова их опустила, и Гиоргис почувствовал ее возбуждение. Как же ей, видно, хотелось оказаться среди танцоров! Когда музыка смолкла и в круг вошли новые любители потанцевать, сменив тех, кто устал, Анна быстро проскользнула внутрь и заняла место среди танцоров. Рядом с Маноли.

Послышалась новая мелодия. Она была спокойнее, размереннее, и танцоры, вскинув головы, принялись покачиваться взад-вперед, влево-вправо. Гиоргис несколько мгновений наблюдал за лесом рук и кружащихся тел, потом перевел взгляд на Анну. Со слабой улыбкой его дочь переговаривалась с партнером.

Анна с головой ушла в танец, и Гиоргис воспользовался этим, чтобы уйти. Еще долго после того как его грузовичок, подпрыгивая, спустился по подъездной дороге к дому и выехал на главное шоссе, слышались обрывки музыки. Вернувшись в Плаку, Гиоргис остановился у бара. Он знал, что найдет здесь приятную компанию старых друзей и тихий уголок, где можно спокойно посидеть и обдумать прошедший день.