Беспризорница Шерр Анастасия

– А чего же ты её в бреду звал? И когда просто спал несколько раз повторял её имя. Почему? Ты любил её?

Басмачёв дёрнул щекой в подобии улыбки и, наконец, отпустил меня. Сел обратно на стул, принялся собирать пистолет.

– Она была его девчонкой. А я её увёл. Просто больше ей понравился, видимо. И нет, я её не любил. Так, потаскал немного и всё. С тех пор у Медведя зуб на меня. Но я тебе не врал. Всё правда, как и то, что однажды я размозжу ему черепушку, как он с моим отцом сделал, – угрожающе щёлкнул предохранителем.

– И что с ней стало? Она жива вообще? – не то чтобы я сильно беспокоилась о бывшей девке Басмача, просто хотелось примерно представлять, что ждёт меня.

Миша кивнул.

– Жива. Знаешь почему? Потому что меня слушалась. Если бы вела себя, как ты – давно в отстойнике бы плавала. Иван тогда всю страну прочесал, чтобы её найти. Бесился славно, – усмехнулся издевательски. – А я её за бугор отправил.

Едкая, обжигающая ревность всколыхнулась где-то в районе грудной клетки. А меня почему он не прячет? Почему не увозит подальше? На меня наплевать?

– Ну ты тоже, наверное, бесился бы. Если бы я так же предала и исчезла. Так ведь? Приложила влажное полотенце к ноющей губе и снова села на стул.

Он сунул пистолет в кобуру, задел руки за голову и вытянул ноги.

– Нет, девочка. Я бы не бесился. Я бы нашёл.

Стало жутко от всплывших в подсознании картинок, где Басмачёв находит меня. Ох…

– Дядь Миш! – без стука в квартиру ворвался один из шестерок «дяди» Миши – совсем молодой парень – и весь запыхавшийся влетел на кухню. – Наш склад горит, пацаны за вами приехали!

– Ну вот и началось, – Мишка усмехнулся, словно это не его сокровища там полыхают синим пламенем.

Парень перевёл вопросительный взгляд на меня, а я пожала плечами. Мне самой было интересно до невозможности, что происходит и чем, в конце концов, всё это выльется.

ГЛАВА 26

1994 год

И снова ночь. Снова дождь на улице и сырость в душе. Там почти не было тепла, лишь заморозки да холод. Иногда, правда, оттаивает… Когда Мишка меня обнимает, шепчет на ухо, насколько я ему дорога. Но в остальное время в моей душе жутко и мрачно. Потому что накрывает осознание… Не нужна я ему. Если только утехи ради или чтобы бросить в огонь своего «правосудия».

Я завидую Верке, потому что она так или иначе любима им. Пусть не как женщина, пусть как приложение к сыну… Но любима.

Завидую той загадочной Марине, которую Басмачёв спас из лап Медведя. Уж не знаю, любил ли он её… Но определённо что-то чувствовал. Мишка не из тех людей, что станут помогать просто так… Хотя, быть может, его просто замучила совесть. Жаль, что по отношению ко мне она спит.

Меня он тоже, конечно, любит. По-своему. Но это какая-то собственническая любовь. Как соревнование. Ведь он даже ни разу не проявил свои чувства ко мне, пока не увидел, как это делает другой. Миша странный человек. Не похож ни на кого… Про таких говорят, сам себе на уме. Сегодня он хочет меня и берет меня. А завтра может не захотеть…

Я боялась до трясучки, что однажды он просто не придёт. Оставит меня, потому что надоела или с ним что-то случится… А я буду загибаться от мук ожидания и однажды просто сгорю, рассыплюсь пеплом. От подобных мыслей начинало лихорадить и становилось трудно дышать, словно в глотку песка натолкали и каждый вздох настолько болезненный, что хоть вой.

Миша снова не пришёл. Видимо, нашлись дела поважнее. Я же до полуночи просидела у окна, наблюдая за его прихвостнями, что дежурили у подъезда. Парни курили, о чём-то спорили, иногда поглядывали на дверь подъезда и проверяли каждого, кто в него входил. Что ж, это хоть немного успокаивает.

Обхватив пальцами чашку с горячим чаем, смотрела какой-то старый фильм, смысла которого не понимала. Всё время мысленно возвращалась к Мишке и ждала его, ждала… Мучилась от неведения и больной тяги к этому гаду.

В окно кто-то постучал и я дёрнулась от испуга. Подумала было, что показалось, но стук повторился и у меня отчего-то затряслись руки. Чашка с чаем упала на пол, разбившись на мелкие осколки.

«На счастье», – сказала бы баба Дуся. Да она, в принципе, много чего сказала бы сейчас. И мне, и Басмачёву. Надеюсь, она сейчас не видит всего того, что с нами происходит. Иначе, ей адски больно.

Осторожно подошла к окну, немного отодвинула штору, пытаясь разглядеть в щёлочку незваного гостя.

– Катюх, открывай! Это я! – послышалось оттуда и я вскрикнула, тут же зажав рот ладонью.

– Сеня? Ты что здесь делаешь?! – приоткрыла форточку. – Ну-ка, проваливай! Там с другой стороны дома мои охранники, им не понравятся твои ночные визиты! – зашипела на него, попытавшись закрыть форточку, но Сенька подставил свои пальцы.

– Окно открой, блин! Я свалюсь сейчас. А Басмачёвские гаврики меня не заметят, если ты не позовешь, – взглянул с укором.

– Ты о чём? – сделала вид, что не понимаю его, но Сенька лишь недовольно цыкнул.

– Открывай, говорю. Базар есть.

Деваться некуда, открыла. Сенька ловко спрыгнул на пол и сам закрыл окно.

– Ты что, следил за мной? – скрестив руки на груди, смотрела на него снизу вверх. Вымахал гадёныш, здоровый стал.

– Должен же я был узнать, с кем ты дружбу водишь, – прошёл мимо меня, сел за стол и взглянул на разбитую чашку. – Меня это сильно парило, знаешь ли.

– Узнал?

– Узнал. Узнал, что вляпалась ты по самое небалуй. Чего же мне не призналась, что это для тебя Медведь хоромы строит? Мм?

Я села напротив, сложила руки перед собой.

– Ты же на Медведя работаешь.

– А пустила меня тогда зачем? Если боишься…

– Дурак ты, Сень. Я не тебя боюсь, а за тебя. Не лез бы ты в эти дела. Я вот влезла, уже неоднократно пожалела.

Сенька хмыкнул, закинул ноги на соседний стул, а мне заорать на него захотелось. Потому что только Мишка может так по-хозяйски себя вести в этой квартире. Он один и больше никто. Промолчала.

– Знаешь, подруга, ты обо мне не беспокойся. Лучше о себе подумай. Иван не прощает обмана. И унижения не прощает. А ты и обманула, и унизила. У тебя сейчас один выход – идти к нему и просить прощения. Поговорить по-человечески, объясниться. Он мужик правильный, поймёт. Ты не слушай, что о нём говорят… Твой Басмач похуже будет. Я всё о них знаю. Каждого авторитета в лицо и за лицо. Послушай меня, Катюх. Они никогда не прекратят свою войну, она у них длится уже не один год. А тебе оно надо, участвовать в этом? Ты, бля, кем вообще себя возомнила? Боевая подруга, да? А ты знаешь, как таких подруг крошат? Выебут, изуродуют и в отстойник – вот судьба каждой третьей.

Сенька говорил спокойно, ни разу не повысил голос, хотя я видела, что он нервничает. Постукивая пальцами по столу, ждал моего ответа, а мне сказать-то и нечего. Во всём прав, верно всё говорит. Я и сама знаю. Да толку с того? Если не могу я Мишку бросить. И не потому, что он не отпустит, а потому что сама не хочу. Буду истязать себя, кусая губы до крови, терпеть боль и его ярость ядовитую, пропитаюсь ими полностью, но не брошу.

– Я с ним до конца, Сень. Понимаешь? Не пойду на поклон к Медведю. Не стану Мишку позорить. Не побегу с тонущего корабля, как крыса. А ты уходи. Не стоит тебе здесь находится. Сюда в любой момент может Басмач прийти. Поймает тебя здесь – убьёт обоих.

Сенька тяжело вздохнул, покачал головой.

– Причём здесь поклон, причем позор? Ты должна из этого говна выбраться, понимаешь? Ты по уши в нём, еще немного и утонешь. А твой Басмач… Он по трупам идёт всю жизнь. И не тонет его корабль, всё замечательно у него. Он по жизни кайфует и любить тебя не станет, когда тебе мордаху порежут, понимаешь? Он выкинет тебя, как выкинул такую же дуру до тебя.

Тут меня словно током пробило. Это он сейчас говорит о Марине той, что ли?

– Ты о ком?

Сенька почесал коротко стриженный затылок, прикусил губу, словно раздумывая, говорить мне или нет.

– Я сам не видел этого, но ребята рассказывали, мол, была у Медведя девушка. Ну типа, как ты у Басмача. Она с Медведем погуляла пару лет, он, говорят, влюбился в неё, как пацан, даже жениться хотел. А потом с Басмачём твоим снюхалась. Сначала среди братвы базар пошёл, а потом Медведь сам как-то поймал эту…

– Марину.

– Чё?

– Мариной её зовут. Знаю я эту историю. Басмачёв ей бежать помог заграницу.

Сенька усмехнулся, склонился над столом.

– Знаешь, ага. Как же. Вообще-то девку ту действительно Мариной звали. Когда-то. Пока по рукам не пошла. А сейчас она никто. Даже имени у неё нет. Сидит в дурке на друшлаг похожая, вся в шрамах. И если ты не хочешь повторения её судьбы, лучше сделай, как я тебе говорю…

На какое-то мгновение я оглохла и от шума в ушах не слышала ничего из того, что там доводил до моего сведения Семён. Лишь рой мыслей, гудящих в голове, как в улье. Мишка наврал? Не спас он, значит, девчонку ту? Потому и зовёт её по ночам… Чувство вины его гложет, жрёт изнутри. А мне наврал, чтобы не боялась. Но даже не подумал увезти меня отсюда. Любой может прийти и как Сенька в окно влезть. И убить или изуродовать, как ту несчастную. И плевать ему, что со мной будет. На крайний случай моё имя прибавится в список его грехов. Одним больше, одним меньше.

– Как мне увидеться с Медведем?

Сенька ободряюще улыбнулся, похлопал меня по руке.

– Правильно решила, Катюх. Поверь, я как лучше хочу.

– Да хоть сейчас. Но вообще, лучше бы сначала поговорить с ним мне, подготовить, так сказать. А то он злючий сейчас, как пёс цепной. А потом за тобой приеду.

Но с каждой минутой моя уверенность в том, что объясниться с Медведем хорошая идея, угасала. А что, если не захочет меня слушать? Что, если как Марину ту порежет? Нужна ли я тогда буду Басмачёву? Самой себе, вообще, буду нужна?

И не верю я в доброту братков. Мишке верю. Несмотря ни на что, всё равно верю. А Медведю – нет. Может он, конечно, для Сеньки и хороший, как для меня Басмач, да только то для Сеньки. А меня после того случая ненавидеть должен.

– Ты поговори… Но учти, встречаться с ним я буду только в людном месте. И вообще, я хочу прекратить эту их дурацкую войну. Не нужна она никому.

Сенька показал головой, обречённо вздохнул.

– Ты себя кем возомнила, подруга? Думаешь, так всё просто? Пришла, глазки паханам построила, они все твои пожелания исполнили? Ты о себе думай в первую очередь. А в их дела больше не лезь.

На том и сошлись. Ни на чём. У Сеньки было своё мнение на сей счёт, у меня – своё. Он считал, что в первую очередь нужно спасать свою шкуру, а я думала, как закончить эту глупую войну между двумя взрослыми и в общем-то неглупыми мужиками, что хоть убей, не хотят учиться на своих ошибках.

Сеньку погнала из квартиры и он хотел было снова сигануть в окно, но я побоялась, что кто-то заметит. Уж лучше пусть натянет на голову капюшон и выйдет через дверь, так Басмачёвские прихвостни подумают, что он из местных жителей.

Но открыв дверь оторопела. На пороге стоял Басмачёв собственной персоной, а с ним парни, что дежурили во дворе. Взгляд Мишки полон льда и на губах играет неизменная кривая ухмылочка, циничная, жестокая. Медленно переводит взгляд с меня на Сеньку, что замер рядом.

– Миша… Не надо, – попросила тихо, а он перешагнул порог, отодвинул меня в сторону.

– Что ж ты не предупредила, что у нас сегодня гости? – и взглядом страшным Сеньку сверлит.

Последний отступил назад, а я взвизгнула, когда в его лицо врезался кулачище Басмачёва и Сенька рухнул на пол.

– Пакуйте, – отдал приказ своим шавкам и ко мне повернулся. – Что из «не водись с Медведевскими шестёрками» ты не поняла?

ГЛАВА 27

1994 год

Ненавидеть Басмачёва не могла. Я понимала, что на его месте так поступил бы любой из бандитов. Но Сеньку было жаль. До слёз жаль.

Он рисковал, чтобы помочь мне, а вышло, что сам себя загнал в ловушку. Мишка оказался ещё хитрее, чем я думала и его ненависть к Бероеву начала распространяться на всех, кто окружает Медведя. Он буквально тонул в этой чёрной, вязкой жиже, засасывающей похлеще болота.

И я боялась. Боялась за Сеньку, за себя, за него самого. Боялась, что однажды он сожжёт пламенем своей бесконтрольной ярости себя и всех, кто его окружает.

– Миш, прошу тебя, отпусти его. Сенька хороший парень. Он просто помочь мне хотел…

Пыталась поговорить с ним третий день подряд, объясняла, что никто не строил за его спиной великий заговор, но Басмачёв был непреклонен. Казалось, он уже не понимает человеческой речи. Лишь видит цель, но не видит препятствий. Сквозь стену пройти готов и не беспокоится о том, что убьётся о неё скорее…

– Спи, – отвернулся от меня, а я коснулась ладонью его плеча.

– Мишка… Ну не будь ты таким упрямым. Сенька-то что тебе сделал?

– Спи, Катя! – рявкнул и натянул на себя одеяло.

Теперь мне было запрещено выходить из дома и даже открывать окна. Басмачёв почти не разговаривал со мной, но приходил каждый вечер и оставался до утра. По нескольку часов кряду сидел на кухне, чистил свой пистолет и иногда бросал на меня строгий взгляд. Из подъезда постоянно доносились мужские голоса, хохот, тянуло сигаретным дымом. Трудно сказать, сколько человек меня охраняли, но их было много… Больше, чем раньше. И подозреваю, вырваться не представлялось возможным. Я и не пыталась. Бесполезно. Только спровоцирую его снова.

И мне снова не спалось. Скоро бессонница войдёт в привычку и я лишусь даже сна.

Вышла на кухню, взяла Мишкины сигареты и прикурила одну. Затянувшись горьковатым дымом, приоткрыла форточку и тут же упала на пол, закрывая голову руками, защищаясь от автоматной очереди прямо под окнами. Яркие вспышки, крики и визг покрышек во дворе, а затем лай собак и снова выстрелы, на сей раз одиночные… Словно там кого-то добивают.

Сотрясаясь от крупной дрожи, отползла в угол и там, зажавшись в уголке, замерла. Пыталась понять, не ранена ли я, не истекаю ли кровью, но тело не чувствовала. Кто-то вдруг дернул меня назад и прижал к крепкой, широкой груди. Мишка…

– Миш, мне страшно!

– Тссс, тихо, – шепнул мне в ухо, успокаивающе коснулся виска губами. – Я рядом, девочка. Сейчас мы уйдём отсюда. Главное, не отходи от меня ни на шаг, поняла? Чёрного хода нет, придётся прорываться.

Я кивнула и ахнула, когда рывком поставил меня на ноги и накрыв затылок рукой, заставил нагнуться.

– Давай, за мной. Не поднимай голову, пока не скажу.

Почти гуськом ползла за Мишей, иногда хватаясь за его футболку, чтобы не упасть, а он, вытащив ствол и пригнувшись, пробирался к выходу из этого ада. Впрочем, на улице (я была в этом уверена), нас ждал ад ещё похлеще… И не ошиблась.

Горы трупов – знакомых парней и незнакомых. Похоже, в перестрелке полегли не только Басмачёвские, но и Медведевские. Всё в крови, в грязи, до тошноты и красных точек перед взором. Я никогда не была нежной барышней и от вида крови в обморок не сваливалась, но то, что видела сейчас… Сводило с ума.

Оставшиеся в живых держали друг друга на прицеле, а в домах загорался свет в окнах. Нет сомнений кто-то уже вызвал ментов и я была этому рада. Вот только радость моя сомнительная тут же испарилась, стоило выглянуть из-за спины Миши и увидеть Бероева, что сложив руки на груди, преспойкойненько стоял под прицелами немногочисленных Басмачёвских ребят. Его бойцы стояли позади, так же держа оружие, и я поняла, всё. Всё, девочка Катя. Спета твоя песенка невесёлая. Лишь одна мысль проскочила в голове – пусть меня первую… Чтобы не видеть, как Мишка погибает.

– Где мой пацан, Басмач? – прогремел Иван, а Миша выровнялся, тут же принял позу хищника, пальцы сжались на рукояти пистолета так сильно, что побелели костяшки.

Похоже, Медведь спрашивал о Сеньке.

– Твой кто? – Басмачёв усмехнулся так расслабленно, словно пришёл на встречу со старым другом, а не находится в преддверии ещё более кровавой бойни, чем минутой ранее. – Я давно догадывался, что ты из этих, но чтоб так открыто об этом кричать… Вань, не поймут ведь пацаны.

Миша издевался. По-чёрному. А я пискнуть даже не могла от сковавшего нутро ужаса. Что он творит? Нас ведь сейчас расстреляют всех до одного! И плевать мне, что он, быть может, успеет свершить свою месть дурацкую.

– Ты, ублюдок ебучий, хорошо понимаешь, о ком я говорю. ГДЕ ПАРЕНЬ?! – гаркнул раскатисто, грозно, отчего у меня колени подогнулись.

– Ты положил около десятка моих ребят и так наивно спрашиваешь о каком-то сосунке?! – Басмачёв резко двинулся в сторону Бероева, а кто-то щёлкнул затвором автомата.

– Прекратите! Стой! – схватила Мишку за рукав, но он, весь пышущий ненавистью, даже внимания на это не обратил. Выдернул руку и ещё шаг сделал. А я наблюдаю за всем этим, как в замедленной съёмке и понимаю, что вот… Несколько секунд всего до трагедии. Страшной и необратимой. Как гибель этих парней, что лежат вокруг. И тут мне приходит в голову то, чего ни один из них точно не ожидал. – Вы оба во всём виноваты! Слышите?! Убийцы! А чего вы хотели?! Убивать ни в чём неповинных людей и спокойно ходить по земле дальше?! Чему же вы теперь удивляетесь? Тому что страдают окружающие вас люди?! – и сразу же всё внимание переключилось на меня. Иван недобро прищурился, скривился, словно от омерзения, а Мишка повернулся, яростно зыркнул. – Что вы так смотрите?! Это не ты, Иван, убил отца Басмачёва? Это не ты, Миша, отымел его девку, прекрасно зная, что с ней за это сделают? Не ты меня к нему заслал? Не вы друг в друга палили, а теперь вообще кучу народа перестреляли? – обвела рукой несчастных, лежащих на сыром асфальте в лужах собственной крови и почувствовала, что всё… Выдохлась.

Я хотела сказать ещё много чего, донести до этих двоих, какие же они твари, но больше не могла кричать. Просто упала на колени, обдирая кожу до крови, и вырвала.

– Какого ещё нахуй отца?! – услышала голос Медведя и кто-то подхватил меня под руки.

– Держись, мелкая, – это Череп ставил меня на ноги, а я, сотрясаясь от немого плача, безвольно висела на его руке и сквозь слёзы улыбалась, как блаженная. Хоть он живой… Надолго ли? – Давай до тачки тебя отведу, посидишь там пока…

Пока? Пока что? Пока нас всех не убьют?

– Я никогда в глаза не видел твоего отца! – орал Иван, а я вцепилась пальцами в куртку Юрки, заставляя его остановиться.

– Да ну? А Егорова ты не помнишь? Мента, который на тебя дело шил в семьдесят третьем! – Мишкин голос дрогнул, как случалось всегда, когда он вспоминал о своей семье.

Повисла тяжёлая пауза, что нервы по нитке вытягивала, похлеще криков и выстрелов.

– Егоров был моим отцом! – прогремел Бероев, а я застыла как вкопанная. – Он мать мою изнасиловал и в тюрягу упрятал, когда она попыталась жаловаться. Я на зоне родился. А потом мать повесилась. Я этого гондона до шестнадцати лет искал! Чтобы просто в глаза ему посмотреть! – голос Медведя сейчас походил на рёв раненого зверя и я была уверена, он не врёт. – А он когда понял, кто я такой, решил вслед за матерью отправить! И тогда я грохнул его с бабой! Знал бы, что сын у него есть и его бы замочил, ясно тебе, Басмач?

Всё стихло. Перешёптывания, лай собак и даже моё сердце как будто прекратило биться. По мере того, как всё услышанное доходило до мозга, я начинала задыхаться.

Как же можно жить в таком мире? Страшном, жутком мире, где милиционер, тот, что призван защищать, насилует женщину, сын убивает своего отца, брат идёт на брата… Как?

Из-за угла выскочил милицейский «бобик» и тут же повернул обратно, завизжав покрышками. Видать, оценили масштаб пиздеца и свалили за подмогой.

– Юр, – промямлила онемевшими губами, опираясь на руку Черепа, раззявившего от удивления рот. – Мне плохо что-то…

ГЛАВА 28

1994 год

– Ну что? – как будто откуда-то издалека послышался голос Мишки и я вздрогнула. Открыла глаза, увидела его и вдруг тиски, что сердце сдавливали, дышать не позволяли, ослабли.

Живой. И я живая… Вроде бы. Лежу на кровати, только не на своей. Кажется, я у Басмачёва дома, в их с Веркой спальне.

– Всё нормально, не считая немного пониженного давления, – чей-то чужой голос, не слышала его раньше.

Перевела взгляд на мужика в белом халате и круглых очках. Похоже, врач. Я что, ранена? Пошевелила пальцами рук, затем ног. Вроде всё чувствую, но боли нет.

– Тогда с чего она в обморок упала?

– Скорее всего, нервное… Ну и я бы посоветовал вам к гинекологу заглянуть.

– Зачем? – Басмачёв нахмурил густые брови, недоумённо взирая на врача.

– Чтобы исключить или подтвердить беременность.

– Чего ты сказал? – у Мишки аж глаза из орбит полезли.

И не только у него. Я тоже, мягко говоря, офигела. Но если вспомнить, сколько раз Басмачёв кончал в меня… И месячные давно были. Неужели…

Мишка перевёл на меня взгляд.

– Ладно. Иди, Сева.

Севе повторять не пришлось, быстренько собрал свой чемоданчик и был таков, а Басмач присел рядом.

– Как ты? – погладил меня по щеке, а пальцы ледяные, как и взгляд его холодный.

Нет в этом человеке тепла. Страсть есть, ярость, сумасшествие и ревность дикая. Даже любовь есть… Своеобразная, странная, не такая, как у нормальных людей, но есть. А тепла нет.

– Что случилось? – голос охрип, прокашлялась.

– Ты сознание потеряла.

– Всё закончилось?

Задумчиво кивнул, вздохнул тяжело, а я только сейчас внимание обратила, как измождённо и устало он выглядит. Похудел, щетиной зарос.

Неудивительно.

Месть только губит. Душу и тело калечит, да так, что потом не оправиться. Отравляет насквозь и медленно, но верно с ума сводит.

Мишка мой… Что ж ты сделал с нами?

– Миш, расскажи… Что произошло там? И что дальше будет?

Он присел рядом, сцепил руки в замок.

– Всё закончилось, Кать. Медведь тебя не тронет больше.

– Ты его убил?

– Нет. Я хотел этого. Сама знаешь, как хотел. Я всю жизнь этим жил. А теперь… Теперь не знаю, чего хочу. Трупов точно больше не хочу, – потёр ладонями лицо, достал сигареты, но, взглянув на меня, снова сунул пачку в карман. – Вставай, к гинекологу поедем.

– А Сенька где? – проигнорировала его приказ, потому что сама боялась узнать о беременности. Правда, Басмач не выглядел испуганным.

Но каковы шансы, что он не отправит меня на аборт? Никаких. Просто велит вычистить и забудет о ребёнке, словно и не было его.

– Жив, здоров. Отпустил я его. Одевайся, Кать. Из Веркиного шмотья чего-нибудь возьми, твоё я выбросил, – поднялся и ушёл, а я впервые не ощущала потребности позвать его.

Знала, что меня ждёт, если залетела. Знала и хотела бежать от Басмачёва без оглядки. Чтобы не поймал, чтобы не убил малыша. Но в то же время сердце разрывалось от мысли, что я могла потерять этой ночью не только ребёнка…

А спустя пару часов я сидела в длинном белом коридоре, сжимая кулаки до хруста и боялась взглянуть на Мишку. Боялась приговор в его глазах увидеть. Влажными от волнения пальцами держала бумагу, на которой чёрным по белому было написано, что скоро я стану мамой…

– Поехали, – взял меня за локоть, поднял словно куклу и потащил к выходу.

Шла на ватных ногах, спотыкаясь и тихо плача, а Миша продолжал вести меня так же молча, но злость его куда-то ушла. Движения стали чуть плавнее и аккуратнее, как будто опасался причинить мне вред.

Уже в машине прижал вдруг к себе, губами своими мои, солёные от слёз накрыл.

– Не реви. Все рожают и ты родишь. Испугалась, что ли? – заглядывал мне в лицо, смеясь. – Всё, успокойся.

– Ты действительно рад? И что, не погонишь меня на аборт? – видеть его радостную улыбку как-то странно и непривычно.

Словно передо мной не мой Басмач бешеный, а совершенно другой человек.

Он отстранился, в глаза мне заглянул.

– Ты чего несёшь? Я Верке за аборты вламывал каждый раз, а теперь возьму и тебя заставлю? По-твоему, я настолько урод, мм?

Нет, не урод. Для меня он самый лучший, хотя, чего тут скрывать, гад редкостный.

– И что теперь? – взглянула на него с надеждой, в глубине души желая услышать те самые заветные слова… Что он Верку бросит и на мне женится. И не буду я больше подстилкой в глазах его шестёрок. В его глазах. Не буду бездомной нахлебницей. А женой буду. Не Пронырой, не Семечкиной, а Басмачёвой. Но опять ошиблась.

– Дом куплю тебе в Подмосковье. Городок маленький, тихий. И не бойся ничего, с тобой охрана будет всё время. Там флигель им построим…

– Да уж. Хотя чего я, собственно, ожидала? – в душе всколыхнулась жуткая обида. Размечталась, дура!

Да ничего не изменилось. Абсолютно. Я всё так же остаюсь подстилкой и это не изменится никогда. Он будет приезжать к нам с ребёночком по выходным, совать свои подачки да подарочки на откуп, а жить будет с Веркой. Потому что она жена. А я? Правильно. Подстилка.

– Кать, – Мишка сбавил скорость и съехал на обочину. – Ты думаешь, мне это всё нравится? Я сам не в восторге.

– Ах, ты не в восторге?! А я в восторге?! Такую жизнь ты мне предлагаешь?! Потрахались раз в месяц, уехал к жене? Это ты можешь мне дать? А ребёнку что будешь говорить? Что мы запасной вариант?!

– Думай, что говоришь! – рявкнул на меня, аж задребезжало всё. – Я не могу сына бросить, понимаешь?!

– А я предлагаю тебе бросить сына? Я хочу, чтобы ты бросил Верку, а не Илью! Почему я не имею права ни на что, а у неё есть всё?! Ты же даже не любишь её! – наверное, так сказывались переживания последних дней, потому что спустя время я не могла объяснить своё поведение.

Да, я завидовала и ненавидела Верку. За то, что имеет и не ценит этого. За то, что у неё есть семья, а мне в любовницах всю жизнь ходить. За всё.

– Кать, – он стёр со щеки слезу и я только сейчас поняла, что плачу. – Я вас не оставлю. И их не оставлю. Я никогда не врал тебе и ты прекрасно знала, на что шла. Помнишь, я давал тебе шанс уйти? Ты не захотела. Помнишь, говорил, что потом не отпущу? Ты согласилась. И по поводу семьи я тебе тоже говорил. Так в чём дело?

Тогда я не была беременна. Тогда я не задумывалась о будущем. А сейчас понимаю, насколько жалко выгляжу в его глазах, словно попрошайка какая-то. И вместо радости за ребенка, лишь злоба чёрная во мне кипит.

– Я врал тебе?

– Ты врал мне! О Марине врал! Её Медведь нашёл, так ведь? Нашёл и изуродовал! Не за границей она, а в психушке!

– Причём здесь это? – вижу, как сжались его челюсти, заиграли желваки, но несёт меня, как с горки и уже не остановиться.

– При том! Ты поигрался ею, теперь мной играешь!

– Ею я играл. Тобой – нет. Её я никогда не любил. Тебя люблю. И у неё не было от меня детей. А у тебя будет. Разницу чувствуешь? Ещё поговорим на эту тему или поедем домой? Мне ещё пацанов своих хоронить сегодня.

События вчерашнего дня пронеслись в сознании страшным вихрем, сметая все эмоции, оставляя за собой выжженную, чёрную землю.

– Столько жизней загублено из-за вас с Бероевым. Вы убийцы этих парней. И Марину вы уничтожили. И меня, – открыла дверь и вышла на воздух, хватая его жадно, будто задыхаясь.

– Сядь в машину!

– Да пошёл ты, Басмачёв!

– Что ты сказала?

– Пошёл в задницу! – впервые в жизни я так говорила с ним и больше не боялась.

Пусть бросит меня. Пусть оставит. Я всё равно никогда не буду единственной любимой. Я лишь запасной вариант. И ребёнок мой будет… Запасным.

Он вышел из машины и, схватив меня за предплечье, затолкал в машину.

– У меня сейчас нет времени на твои капризы!

– Она не любит тебя. Когда любят, аборты не делают, – заговорила с ним спустя время, но Басмачёв упрямо смотрел вперёд и не реагировал на мои жалкие попытки. – Она с тобой лишь потому, что Мишка Басмач – крутой авторитет при деньгах. Случись с тобой что, она не станет из-под тебя судно выносить. Она даже Илью не любит. Ты хоть раз видел, чтобы она его целовала, играла с ним? Видел?

– А ты станешь судно выносить? – он вдруг повернулся, схватил меня подбородок. – А, Кать? Ты станешь судно выносить, случись что?

– Стану!

– Как знать, девочка моя, как знать. Это ты сегодня так говоришь, сейчас. А когда…

– Миш!

– Что?

– Я люблю тебя, Мишка, – коснулась его щеки небритой и ток пробежал по нервам до боли в сердце.

– Тогда смирись. И терпи. Потому что я такой, Катя. Я не хороший человек и ты об этом знала всегда. И о жене моей ты тоже знала. А если любишь, тогда будешь моей, несмотря ни на что.

И я сдалась. Снова.

Сдалась, зная, что будет дальше. Как буду страдать и корчиться ежедневно от ревности и обиды. Как буду ждать его днями напролёт и выть по ночам, когда он не придёт. Но он прав. Я знала, на что шла.

ЭПИЛОГ 1

1995 год

Михаил Басмачёв

– Привет, кроха, – взяв на руки дочь, впервые свободно вдохнул. Не так, как обычно, кусками хватая жизнь, а полной грудью. Там же, в груди, что-то больно трепыхнулось и заныло. Странное ощущение. Дикое и непривычное. И в глазах щиплет…

Он не ощущал этого, когда родился сын. Ну, да, был рад. Очень. Даже счастлив. Но чтобы вот так… Чтобы до слёз… Нет. С появлением на свет дочери внутри что-то перевернулось. Как будто только сейчас начал чувствовать вкус жизни. Настоящей жизни. Когда по утрам хочется просыпаться и видеть свою семью.

– Почему она такая маленькая? С ней всё нормально? – спросил у Кати, а та засмеялась.

– Ну ты дремучий, Басмачёв! Она же вчера только родилась!

Да, действительно… Он уже и позабыл, как оно, держать на руках своего новорождённого малыша. Это как искупаться в святом ручье, смыв с себя все грехи и заново увидев мир. Непередаваемое ощущение.

Наверное, стоило совершить столько ошибок, чтобы сейчас вот так вот держать в своих руках дочь и смотреть в её светлые глаза. Наверное.

Он никогда не был правильным человеком. Всегда считал, что правильным был отец. А оказалось… То, что оказалось. Никто не идеален, но одни заслуживают счастья, а другие – нет. И он считал, что не заслуживает. Что хорошего он сделал за все годы своей жизни?