Три судьбы Рой Олег

* * *

Дим ответил после первого же гудка – точно сидел все эти черт знает сколько месяцев и ждал, когда Гест позвонит. Даже здороваться не стал, сразу спросил:

– Ты тоже видел?

Гест не сразу сообразил, о чем это он. Казалось, что с момента, когда он увидел новость о крушении вертолета, прошли годы. Ну или неделя как минимум.

– Еще бы! Чуть не каждая вторая новость об этом.

Дим, кажется, растерялся:

– Каждая вторая новость? Лень, ты о чем?

– О крушении вертолета. А ты о чем?

– Погоди, какой еще вертолет?

– Вертолет Бонда, Дим! – он почти кричал. – Разбился в Краснодарском крае.

– Ни шиша себе…

– А ты-то о чем?

– Да пустяки. Мия твоя вылезла в телевизоре и заявила, что она от тебя беременна. Давно уже, кстати. Сейчас по всем каналам повторы крутят. Ну, сам понимаешь, лето, мертвый сезон, журналюги ухватились за нее, как за манну небесную, такой скандал – подарок судьбы просто.

– Что?!! – перебил его Гест.

– Что слышал. Сам погугли: все желтые СМИ бурлят, как деревенский сортир, в который пачку дрожжей бросили.

– Но этого не может быть! Какая, к черту, беременность?! Думаешь, я совсем уже?

– Я тебя умоляю! Ну захотелось девке деньжат срубить. Если она не может быть беременна – хотя я тебе как человек, не совсем чуждый медицине, скажу, что при желании все возможно… но если нет, то и ладно, само все на нет сойдет. Черт с ней! Про Бонда – ты правда…

– Нет, прикалываюсь, – сердито перебил его Гест.

Дим, должно быть, параллельно с разговором прокрутил новостную ленту.

– Ох ты… и в самом деле. И что? Ты хочешь обсудить свое триумфальное возвращение?

– Не совсем.

– Как – не совсем? Будешь возвращаться по частям?

– Дим, хватит балабонить. Кто-то ухитрился добраться до моих… счетов.

Трубка молчала.

– Дим! Ты меня слышишь?

– Слышу. Ты сказал, что кто-то тебя обчистил. То есть тебе нужно вернуться…

– Нет. Во всяком случае – не прямо сейчас. Мне нужно понять, что происходит. Ну… и вообще… Но я не могу тут сидеть без копейки!

– Без копейки – это да, неудобно…

– Ты издеваешься?

– Вовсе нет. Думаю, как ситуацию разруливать. Если бы ты планировал возвращаться, все было бы проще, а так…

– Не планирую.

– Да понял уже. Надо Лелю подключать.

– А без нее никак, что ли?

– Лень, ты сам хотел, чтобы доступ к управляющему фонду был максимально усложнен. И то Бонд тут пытался влезть.

– Как это?

– Захватил Лелю, объяснял ей, что будет, если она подготовленные им бумажки не подпишет.

– И?

– Подписала, конечно.

– Ну да, это понятно. Против Бонда трудно устоять. У него глаза, как у крокодила.

– Ты даже не спросил, все ли с ней в порядке. Ну да, Бонд всего лишь посадил ее в свою машину, но ты-то об этом не знал. И не спросил.

– Если бы что-то было не в порядке, ты мне сто лет назад бы уже сообщил.

– Вероятно, – сказал Дим неожиданно ровно и замолчал.

Не дождавшись продолжения, Гест заговорил сам:

– Дим, у нас какой-то странный разговор получается. Как будто ты не хочешь ничего делать.

– Ну почему же… Это, как ни крути, твоя компания, так что чего я хочу или не хочу, дело двадцать восьмое. Но и ты пойми уже. Полгода – ну, почти полгода – не только для тебя прошло. Мы не перескочили все это на машине времени, у нас тут тоже всякое было.

– Батюшки, Лелька завела, что ли, себе кого-то? И башмаков еще не износила. – Гест засмеялся.

В трубке послышался странный звук, словно Дим там чем-то подавился.

– Я рад, что бодрости духа ты не утратил. Только шутка твоя мне не нравится. Ты хоть понимаешь, каково Леле было?

– Ну… Сейчас-то, наверное, успокоилась уже? В смысле делать-то что будем? Если без ее запроса никак.

– Она сейчас в Италии.

– В Ита-алии, вона чего… А может, и к лучшему. Я, собственно, неподалеку. Значит, мне надо с ней пересечься и немного пообщаться, так?

– Примерно.

Господи, да как у Дима язык повернулся говорить о возвращении! Бред какой-то! Ладно скандал, его он как-нибудь пережил бы, при грамотной обработке из скандала можно извлечь еще и немалую пользу.

Но согласиться опять стать Гестом – значило окончательно отказаться от… от всего!

Аля! Его Аля! Аля, Тина, Ина, многоликая, неуловимая и несравненная! Не может быть, чтобы в самом деле она оказалась всего лишь мошенницей. Не важно, что там лоскутная старуха наговорила. Да и старуха-то ему примерещилась, не было никакой старухи! А почти обнуленные счета, исчезнувшие бриллианты и пропавшая с гостиничной стоянки машина – это все не про Алю! Наверняка есть какое-то объяснение, просто он еще не додумался. Но додумается, поймет, догадается! Потому что это – последний шанс! А если придется возвращаться к истокам, к Леле, к компании, в Питер, хоть и любимый, – вот тогда точно будет все. Крупными такими буквами – ФИНИШ. Даже еще крупнее.

Но, простите, он еще жив, какой-такой финиш?!

* * *

Вообще-то Гест любил Италию. Древние камни, столь безразличные ему в Австрии или Германии, здесь ощущались… живыми. Солнце ли тому причиной или еще что – кто знает. Может, у него в предках древние римляне, и тут начинает звучать генетическая память. Или, может, здесь просто булыжники на мостовых и тротуарах другим рисунком выложены – и именно это заставляет сердце трепетать от неслышной, но ощутимо висящей в горячем воздухе мелодии.

Заставляло.

Сейчас Италия его раздражала. И вообще, и этот лежащий вдали от туристических маршрутов городок в частности. Но деваться было некуда – Леля зависла тут и двигаться дальше пока, кажется, не собиралась. Хотя тоже кто ее знает. Кстати, какого черта он пятнадцать лет назад ее сюда привозил? Сейчас и не вспомнить.

Гест ходил за ней уже почти неделю – и никак, никак не мог подойти. Это он-то?

Леля жила рядом с тратторией «Джеми», где им когда-то нравилось завтракать и ужинать. Тут было совсем недорого – Гест вдруг стал обращать внимание на цифры в меню, словно опять вернулся в полунищую юность. Хотя, по правде сказать, он, спасибо преферансу, и тогда не так чтобы очень уж экономил. Зато сейчас – да. И гостиницу выбирал долго и придирчиво: то ему вид из окна не нравился, то потолки казались низкими, хотя на самом деле смущали только цены, но признаться в этом значило бы унизить себя. Полупансион в трех кварталах от той траттории, не числившийся ни в одном турсправочнике, был, по правде говоря, далеко не первой руки, даже не второй. Комнатка на верхнем этаже глядела подслеповатым окошком в глухую стену (спасибо, не на помойку какую-нибудь), кондиционер, разумеется, отсутствовал, а вместо нормальной ванной имелся деликатно отгороженный ширмочкой в уголке мини-санузел – унитаз, рукомойник и хлипкий душ. Зато цена отличалась от номеров в Зальцбурге или даже Шпиттале на нолик. Даже больше. Вай-фай тут, однако, имелся, хоть и дохленький. И постельное белье на рыхлой от старости тахте пахло не затхлостью, а «гарантирующим свежесть» стиральным ополаскивателем, пусть и дешевеньким. В «бедненько, но чистенько» иногда главным словом становится «чистенько».

Ничего, вот он поговорит с Лелей, и можно будет переехать в более приличные апартаменты.

Нет, он не собирался все возрождать. То есть не собирался возрождать – все, семью уж точно. Но без Лелиного участия, если Дим его не дезинформировал, нельзя вообще ничего сделать. Дикость какая-то. Он создал и выпестовал, вырастил эту компанию – а теперь, извольте радоваться, надобно заручиться поддержкой бывшей жены. Разве она создавала компанию «Гест-инвест»? Разве она выдумывала хитрые схемы и рисковала до ледяной дрожи в желудке, проводя их реализацию? Разве ей приходилось, прогибая спину, уламывать на переговорах фантастических идиотов? Да, она, как это модно говорить, обеспечивала тыл: варила борщ и следила, чтобы дети не слишком докучали уставшему отцу. Но создал-то все он сам, разве нет? Борщ, скажете тоже! Борщ кто угодно может сварить! А вот «империю» создать – нет, это вам не борщ и не пеленки! Да какого черта! Ему, созидателю, сейчас всего-то и надо – восстановить доступ к финансам управляющего компанией фонда. Хотя бы частично. Ему не надо все. Сколько там сейчас компания стоит? Сто миллионов? Двести? Ему хватило бы – сейчас – и сотой доли. И ведь всего-то и надо – чтобы Леля выступила своего рода посредником. Без этого никак, такая глупость. Сейчас, после смерти Бонда, все тогдашние предосторожности, все юридически-финансовые шлагбаумы потеряли смысл – но не исчезли, вот в чем действительно закавыка.

Он не боялся, нет.

Но – не мог подойти, тем более заговорить.

Как будто чужое имя и впрямь принялось переделывать его под себя, как будто Гест стал превращаться в Леонида Седова, неловкого, слабого, безнадежного неудачника.

Нет, надо уже взять себя в руки. Да и кредитка – не бесконечна. И если дорога к хотя бы относительному комфорту лежит через Лелю, значит, надо идти и поговорить с ней. Вряд ли это будет слишком трудно.

Вчера в траттории она смотрела прямо на него. И глаза ее горели!

Гест заранее знал, как будет: она кинется к нему на шею, а он взъерошит ее всегда коротко стриженые, а теперь почему-то отросшие волосы, обжигая их жарким дыханием… И придется объяснять, что «возродиться», воскреснуть то есть, пока никак нельзя, опасно. Знает она или нет о смерти Бонда? Даже если знает, у того ведь могли остаться эти, как их, приспешники. Ну как у Мориарти, которого Холмс в Рейхенбахский водопад столкнул. Он понимает, как ей страстно мечтается, чтобы он наконец вернулся – но пока ни-ни-ни. Может, тут она даже заплачет. Черт, лучше бы без этого – ему всегда тяжело было видеть дамские слезы.

Вот только Леля вовсе не собиралась бросаться ему на шею.

Гест понял – почувствовал – это сразу, едва увидев ее на пороге траттории. Тонкий силуэт на фоне залитого солнцем дверного проема.

Она приближалась медленно, хмурясь, точно зуб у нее болел. А еще так хмурится человек, который напряженно пытается что-то вспомнить, о чем-то догадаться. Сведенные эти брови кричали о недоумении, неузнавании, непонимании: как может чужой быть так похож на того, кого я когда-то любила!

Она пахла как всегда: горячей от солнца травой на опушке, светлым ледяным ручьем и чуть-чуть – таящимся в лесу хищником. Почему-то ему всегда казалось – тигром. Хотя какие тигры на травяных наших опушках?

Но от ее горького шепота «Ленька… ты?» исходил совсем другой запах. Ладана, что ли?

Наверное, он именно от этого растерялся. И на шею, как должна бы, не бросилась, и запах… главное – запах! Откуда? Почему?

И – тихое, спокойное, почти безразличное, но оттого не менее оглушительное:

– Я знать тебя не знаю. Юридически ты мертв. Будешь досаждать – полицию позову.

Сказать, что он опешил, – значило бы ничего не сказать.

Леля? Не желает его видеть? Полицию?

Она с ума сошла?

Или это он с ума сошел?

Когда Лелины каблучки простучали к выходу, Гест еще с минуту разглядывал зачем-то пол траттории. Пол был каменный, из неровных, почти бесформенных кусков, даже на вид древних. Дух древности. Или, как бишь это по латыни, спиритус? Да, сейчас бы жахнуть чистого спирта – чтоб ошеломление приобрело какие-то реальные объяснения.

Где же, где же, черт побери, он мог ошибиться?! Она же на него только что не молилась… И вот нате вам!

– Женщины и кошки! – процедил он сквозь зубы по-английски. Этой поговорке когда-то научила его Леля: женщины и кошки делают, что им вздумается, мужчинам и собакам остается к ним лишь приспосабливаться.

Бармен (он же, скорее всего, и хозяин заведения) демонстрировал колоритную, но для итальянца вполне обыденную внешность: сверкающая белизной ухмылка в обрамлении сочных губ, смугловатая кожа, жаркие вишни глаз. Увенчивала все это великолепие копна когда-то смоляных кудрей, сейчас обильно пронизанная седыми прядями.

– Леди тайгер! – восхищенно подтвердил он.

Леди тигр.

Ну да, точно. Вряд ли трактирщик так хорошо владел английским, чтобы знать поговорку, скорее всего, просто уловил смысл реплики по интонации. И – посочувствовал собрату-мужику. Потому что на стойке как по волшебству возникли два стаканчика, серебряных, резных, с вековой чернотой в углублениях и завитках. В руке хозяина появилась бутылка граппы. Наполнив стаканчики, он подвинул один Валентину, изобразив рукой нечто неопределенное, но вполне понятное – дескать, за счет заведения. Ну или – я угощаю.

Виноградная водка показалась совершенно безвкусной, хотя из стаканчика отчетливо пахнуло спиртом. Поставив стаканчик на стойку, Гест улыбнулся, поблагодарил:

– Грацья.

– Нон цедике, – кивнул хозяин.

Не стоит благодарности, ну да.

Гест улыбнулся ему механической улыбкой, повторил «грацья» и отошел.

Что делать-то?

Звонить, ничего другого не придумаешь.

Дим ответил моментально

– Ну что? Нашел?

– Она заявила, что знать меня не знает. Грозилась полицию вызвать.

– Леля?! Лень, ты там в себе?

Нет. Он был не в себе.

– Лень? – тревожно окликнули из трубки. – Ты тут?

– Извини, перезвоню.

В голове играли в чехарду Аля, Леля, почему-то Мия – и десять миллионов. Может, и не десять, но Гест видел эту картину так явственно, словно ему показывали кино. Три красивые женщины перебрасываются яркими увесистыми пачечками – точно в волейбол играют. И смеются, смеются, смеются…

* * *

Да, оставалась еще кредитка. С невеликим лимитом – чуть больше десяти тысяч евро – на шестьдесят дней. При скромной жизни этого будет довольно на… ну, в общем, надолго. Должен же Дим что-то придумать, если у Лельки крышу напрочь снесло! Надо просто переждать. Как пережидают дождь. Ничего страшного. Бог с ними, со сроками, за два месяца много чего может случиться, но возникшая в собственной голове формула «при скромной жизни» бесила его чрезвычайно. Ему ли – скромничать! Нет, ну четверть века назад, когда все нищенствовали, еще ладно бы, хотя он и тогда не позволял себе опускаться. Но, ешкин кот, сегодня! Он же мультимиллионер, разве нет?

«Мертвый мультимиллионер», – напомнил Гест себе довольно ехидно. Король преферанса, не ты ли всегда и всем повторял, улыбаясь: играть приходится теми картами, что сданы, иначе не бывает, и дальше уж зависит от мастерства игрока. Ну не пришел тебе голубой мизер – или десять без прикупа – со сдачи, и никому ничего не пришло, крутись в распасах, как умеешь. Как умеешь, ау!

Но все равно было немного обидно. У Лельки, ясен пень, бабские эмоции взыграли, но почему он должен к этим гормональным бурям приноравливаться? Понятно, что придется, но – да, обидно.

Кофе, впрочем, Гест продолжал ходить пить все в ту же тратторию. Если Леля туда еще раз явится, оно и к лучшему. А если нет, хороший кофе – это хороший кофе.

И даже про Алю он уже почти не вспоминал. Нет, не то чтобы прямо не вспоминал – но сердце уже не заходилось столь же нестерпимой, сколь бессмысленной надеждой при каждом, даже не произнесенном, а лишь помысленном звуке ее имени. Ну стыдно еще было, это да. Немного. Не он первый, не он последний, кого поймали на крючок «молодого тела». Хотя не в юной упругости было, конечно, дело. Его обвела вокруг пальца не какая-нибудь пышногрудая безмозглая соплюшка, у которой единственное достоинство – юность. Аля – умница редкая… была… впрочем, она, конечно, и сейчас такая же. Куда бы ее ум делся. Хорошо ей, надо полагать, с его десятью без малого миллионами. Да еще и бриллиантов горсточка. Бриллианты – лучшие друзья девушек.

Но такому противнику, как дочка Бонда, не так уж зазорно и проиграть… Это вам не Леля. Пусть даже Леля и ухитрилась его приложить – но ей просто повезло с раскладом. Почему-то после той стычки он все оценивал в карточных терминах.

Дня через два, пришагав поутру в «Джеми» за дежурной чашкой кофе, Гест увидел за крайним, в самом углу, столиком Дима. От сердца моментально отлегло – ну наконец-то!

Хотя обрадовался он, похоже, рано.

– Юмор ситуации в том, – начал Дим, – что Леля сейчас в полном своем праве. Не понимаю, как ты мог ее не уговорить?

– У меня не было такой возможности.

– Ой ли? Если она заявила, что знать тебя не знает, следовательно, хотя бы двумя-тремя фразами вы обменялись. Раньше тебе этого хватало, чтобы зацепиться. Ты же на переговорах любого мог переиграть, что сейчас-то? Или ты не считал это переговорами? Был уверен, что стоит тебе появиться на горизонте, Леля мгновенно падет ниц и поползет к твоим ботинкам, рыдая от счастья?

Гест промолчал. Дим сказал грубость, но по сути был прав. Ну да, он ожидал, что в беседе с Лелей могут возникнуть сложности, только совсем другие. Гест был уверен, что придется выдумывать причины, по которым он сейчас не может вернуться в объятия собственной жены. Собственной вдовы, если следовать юридической букве. Но Леля – вот уж воистину сюрприз! – вовсе не жаждала заключить его в объятия. Нет, она не набивала себе цену, она действительно… не жаждала.

Дим вздохнул:

– Деньги я тебе, конечно, буду переводить, не бог весть сколько, в рамках, ты же сам их устанавливал. Но… Ты точно не думаешь, что пора приступать к реализации – или хотя бы к подготовке реализации – плана Б?

План Б предполагал схему в духе бразильских сериалов: травма, амнезия, далее со всеми остановками. Глупо донельзя, но не подкопаешься (конечно, придется с нужными специалистами договориться, но это не вопрос). Беда была в том, что возвращаться ему… не хотелось. Даже сейчас… Тем более – сейчас! Побитым псом, умоляющим о снисхождении и понимании?!! Да никогда!

Дим согласился, конечно, подождать. Поморщился, но согласился. Ха! Куда бы он делся! Валентин откинулся на спинку дурацкого креслица, чувствуя, как напряжение последних дней уходит. «День удаляется, как разжалованная прислуга», – вспомнилась вдруг когда-то цитированная Лелей фраза. Бог весть чья, неважно, но – очень точно.

Дим, однако, глядел на него выжидательно. Чего еще, спрашивается?

– Знаешь, Лень…

– Ну?! – Он сам не ожидал от себя такой ярости. Напряжение, похоже, ушло не совсем.

Но Дим только головой мотнул:

– Ладно, ладно. Нелегко тебе, понимаю. Но… А что в этой жизни – легко? Вот ты отказываешься возвращаться… Ну да, скандал будет до небес, но это же все преодолимо. Да и без особого скандала можно, если бы ты у Лели как следует прощения попросил. Но тебе это почему-то и в голову не приходит. Ты все бросил – и тебе прекрасно. Нет, может, порхать – и в самом деле прекрасно, но разве не так же скучно, как то, от чего ты сбежал? Все эти попочки, сисечки, ножки… ну… глазки, не без. Небось, и сейчас какая-нибудь попочка на примете? Ну давай, скажи, что я ошибаюсь.

Валентину стало смешно. Кто бы говорил о гонке за попками, только не Дим, с его… гм… предпочтениями… Но главное – и это правда главное – он ничего не знает, даже не догадывается про Алю. Про то, что Гест, погнавшись за юной феей (не такой уж, кстати, и юной, двадцать семь – не семнадцать), влетел прямиком в заботливо подготовленную ловушку. Дим меж тем Гестовой мимики предпочел не заметить, продолжая:

– Ну да, если вернуться к прежней жизни, это тебе скучно. Остренького хочется. Кризис среднего возраста, да? Хочется всем и главное себе доказать, что ты еще ого-го, так? Только это все от лукавого. Сам же знаешь: все эти… соревнования, кто выше на стенку писает, – это все от комплексов. А они не снаружи, они внутри.

Каждое слово било прямо в… сердце? Гест не знал толком, где оно у него. Хоть и возраст уже, а – повезло, не знал. Но лучший друг Дим знал, куда бить. Про Алю – не знал, однако каждое слово было – про нее. Про желание всех победить, стать рыцарем, спасающим принцессу от ужасного дракона… да какое у Дима, будь он трижды лучший друг, право лезть во все это своими жирными пальцами?

Пальцы у Дима были вообще-то тонкие, как у скрипача какого-нибудь, но тем хуже.

– Да пошел бы ты! Кто бы тут говорил про комплексы! На себя погляди! Вечные сомнения, метания и все такое прочее. И понятно почему. Вроде мужик, а ковырнешь – ой, и не мужик вовсе, оказывается! И ты со своими вечными сомнениями – а то ли я делаю, а так ли? – будешь мне говорить о комплексах?

Дим, в начале его тирады вздрогнувший и словно бы потемневший, сейчас глядел с каким-то непонятным… любопытством, что ли?

– Путаешь, Валечка.

Валечка! Удар был внезапным и очень сильным. Но Дим вовсе, казалось, не собирался его оскорблять. Он смотрел уже не с любопытством, а как будто… сочувственно.

– Ты так и не понял? За всю жизнь? Сомнения в том, кто ты, что ты и особенно в том, что ты делаешь, и комплекс, черт бы его побрал, неполноценности – две большие разницы. Сомнения – естественное состояние любого творца, будь он хоть режиссер, хоть автослесарь. Да хоть бухгалтер, ваяющий квартальный отчет! Сомнения – естественная часть работы, где результат неочевиден. Любой будет сомневаться. Если не полный идиот. Ну или не Сальвадор Дали. Хотя, знаешь, мне иногда кажется, что это его «я гений, а несогласных нафиг», было способом борьбы с сомнениями. Возможно, у Дали-то как раз и комплекс неполноценности имелся, очень уж громко он своей гениальностью размахивал. Черт его знает, в общем. Да и не важно. Тут ведь, как вглядишься, все просто: сомнения – на пользу, бухгалтер третий раз проверяет свой квартальный отчет, вылавливает последнюю ошибку, все счастливы. А комплекс – когда этот же бухгалтер сидит уныло над этим квартальным отчетом: ой, все бесполезно, я урод, меня только терпят из жалости… Или наоборот – тычет своим квартальным отчетом (так и непроверенным, кстати) всем подряд в морду лица: гляньте, какой я крутой! Причем тыкать может вообще пачкой чистых листов. Никакого квартального отчета, главное – тыкать, пока все не согласятся, что ты крутой. Точнее, пока сам себя на какое-то время в этом не убедишь. И твои вечные девочки – из той же оперы…

Гест представил себе эту пачку чистых листов так живо, что даже страшно стало. Неужели лучший друг Дим прав, и вся его жизнь – пачка чистой бумаги? Нет. Нет-нет.

– Да ты… – Он почти задыхался. – Не тебе, дорогой мой, о девочках говорить! Ты просто завидуешь! Всегда завидовал! Потому что я-то нормальный, а ты – чертов гомик!

Дим на его вопль не отреагировал, молча делая что-то на экране смартфона. Закончил, сунул аппарат в карман, поднялся:

– Кредитку я тебе прикрыл, в смысле обеспечил регулярные поступления. Если что – звони.

И ушел.

Высоченный, широкоплечий, закрывший на мгновение все вокруг…

Очнулся Гест, когда над столиком навис хозяин.

– Если синьору так неприятны… – Он произнес одно из слов, которые Валентин никак не мог запомнить, их, альтернативных терминов для гомосексуалистов, в итальянском было не меньше, чем в русском, – вероятно, ему лучше выбрать другую тратторию. Боюсь, у нас с Пабло плохо получится вас обслуживать.

Пабло, напарник хозяина, был похож на него не то чтобы как две капли воды, но – похож, очень даже. Гест и думал, что они братья. А они – здрасте, пожалуйста! Еклмн!

– Мы не размахиваем своими… пристрастиями, как вы могли заметить. И те, кто размахивает, – хозяин, три дня назад сочувственно угощавший его граппой за счет заведения, сейчас явственно поморщился, – нам с Пабло неприятны так же, как и вам. Потому что спальня должна быть закрыта.

– Но я…

– Судя по вашим крикам, вы как раз полагаете, что имеете право оценивать то, что происходит в чужих спальнях. В спальне вашего друга, например.

Хозяин говорил очень медленно, как будто не на родном итальянском, а на, к примеру, явно нелюбимом испанском. Наверное, очень хотел, чтобы посетитель понял каждое слово, каждое выражение.

Да какого черта! Мало ли кофеен! Терпеть тут от всяких!

Он бросил на столик купюру – с избытком, чуть не вдвое – и стремительно вышел, все еще кипя от бешенства.

Смотревшему вслед Гесту Карлу было совершенно ясно и то, что здоровенный приятель невоспитанного русского только что прилетел, и то, что он, как деликатно выражался Пабло, гуляет по другой стороне улицы. Пабло никогда на этот счет не ошибался – и не потому, что искал себе пару, вовсе нет. У Пабло был друг, к которому он ездил каждый раз, когда выходной получался двухдневный. Иногда друг – его звали Микеле – приезжал к Пабло сюда. Хороший такой, вежливый, воспитанный, совсем не похожий на тех размалеванных красавцев, которые бегают со своими плакатами по Риму или Милану. У них тут, хвала Мадонне, пока таких безобразий нет.

Честно говоря, Карлу было плевать, кто с кем спит и в каких позах. Лишь бы у самого стоял, чтоб Джеми была довольна – потому что если Джеми бывала недовольна… О! Крошечная, чуть выше пряжки его ремня, Джеми легко превращала жизнь и его, и брата Пабло в сущий ад. Пора, кстати, большую сковородку почистить, чтоб сверкала…

Зачем он сказал этому русскому, что Пабло – его любовник? Ну не впрямую сказал, но намекнул вполне однозначно. Зачем? Ему же наплевать. Но – дверь спальни должна быть закрыта. Нет, Карл не понимал, почему некоторые мужчины жарко пялятся на мальчиков, когда вокруг столько прекрасных синьорин! Ножки, попочки, ямочки на щеках… расщелины между грудками в вырезе тоненьких маечек! Он вздрогнул, воровато оглянулся, словно Джеми могла подслушать его мысли. Хотя Джеми действительно – могла. Но сейчас ее тут не было. Нет, он правда не понимал. Но это ведь не его дело, да? Кто-то кьянти предпочитает, кто-то густую испанскую мадеру, а кто-то, страшно подумать, горький вонючий джин. Пепино, чье заведение в квартале от Карлова, пиво подает! И научился готовить свиные ножки с кислой капустой (слава Богоматери, хоть с тушеной!), дабы ублажить немецких туристов. Нет, у Карла все, как было всегда. Дед учил его готовить правильный песто, и он в свое время – если Джеми не ошиблась, помоги нам Мария! – научит тому же своих внуков.

И наплевать ему, кто кого и в каких позициях любит. Двоюродный дедуля вообще коз любил. Младшенький в семье был, какая ж девушка за него пойдет, а парень молодой, горячий, что делать. Может, козам даже и нравилось, кто их знает. Но он же не приводил их сюда, не орал Карлу, что коза – это лучшее, что может случиться с мужчиной. И Карл никогда бы не сказал ему, перестань, мол, найди себе женщину. Не из почтения к возрасту помалкивал, а из почтения к… дьябло! как это сказать-то? из почтения к «закрытой двери спальни», наверное.

Здоровенный приятель бешеного русского точно не заслужил оскорблений. Он ведь – Карло это видел ясно, как первую рождественскую звезду, – прилетел на помощь. А ему в лицо плюнули.

Нет, Карл в первую очередь – хозяин заведения. И конечно, если этот русский опять явится, он его не выгонит. Если не явится – тоже ничего, воздух чище будет. А придет – ладно уж, пусть сидит. Времена нелегкие, лишний десяток евро совсем не помешает. Чашку кофе ему тут всегда нальют и пиццей или пастой не обделят, ноу проблем, как англичане говорят.

Но улыбаться – нет, вот улыбаться Карл ему никогда уже не станет.

* * *

В конце улицы мелькнула легкая фигура. Аля!

Он рванулся было следом, но с размаху воткнулся во что-то пестрое и одновременно черное. Старуха! Та, что твердила про обиды близким и отправляла его просить прощения! Да чтоб тебя!

Старуха упала – легко, с каким-то хрустом или хлопком. Так люди не падают! Люди падают, как мешок картошки – грудой! А не плашмя!

Вокруг пестрого пятна на булыжниках разметались разноцветные… осколки?

Такие же яркие, как болтающаяся справа вывеска. Прекрасные бабушкины обеды или что-то в этом роде. А то, что он принял за лоскутную старуху и одновременно за «сицилийскую вдову» из аэропорта, было всего лишь здоровенной, в человеческий рост, рекламной фанерной фигурой. С одной стороны пестрой – юбки, шали, все цветное, яркое! С другой – глухая черная поверхность.

Осколки фанеры хрустели под ногами, как кости.

Свернув, он успел заметить в конце переулка ту же легкую знакомую фигурку!

Рванулся следом… почти нагнал… и понял, что это не Аля. Да и в самом деле, откуда бы ей тут взяться?

А как было бы здорово!

Догнать, прижать к темным древним камням, вдохнуть неуловимый, неопределимый запах…

…сомкнуть пальцы на нежной бледной шее – и давить, давить, давить! Пока не заглохнет последний хрип, последнее клокотание! Все, все, все из-за нее!

«Погубят тебя девицы», – говорила мать…

Коктейль назывался не то «Легкий бриз», не то «Дикая кошка», не то «Волны счастья». По-португальски она объяснялась хуже, чем на «троечку», по-испански ненамного лучше, афишировать знание английского по очевидным причинам не хотелось, поэтому она просто распоряжалась – «мне тот зеленый». Говорят, сто лет назад парижские художники называли абсент «зеленой феей». Абсент с тех пор запретили почти везде, но здесь он еще был доступен. Не то чтобы разрешен, просто на рестораторов, которые его использовали, глядели как бы сквозь пальцы. Не для себя ведь стараются – ради привлечения туристов. Лед в высоком стакане уже почти растаял. Аля втянула едва уловимый запах полыни. Да, спиртное губительно для мозга, а уж туйон тем паче, в другое время она не позволила бы себе не то что абсент – любой алкоголь. Но сейчас – можно.

Сейчас ей все можно. Умная Черепаха обыграла глупого Львенка.

Когда она бросила в кофе Геста маленькую белую таблетку, ей даже жалко его стало. Не с самого начала, а потом, когда средство подействовало. Таблетка была по большому счету безвредная, но симптомы «острого живота» давала более чем убедительно. Глядеть на то, как ее Львенок мучается – морщится, стараясь не стонать, белеет, покрывается испариной, – да, это было… тяжело. Пусть она и знала, что максимум через двое суток все пройдет само собой.

Но это того стоило.

Как еще было удалить его из номера? И вообще – удалить. Как игрока сажают на скамейку штрафников. Иначе, если бы он ходил за ней как приклеенный, ничего бы не вышло. А так – все получилось.

И не только со Львенком.

На ее стороне играла сама судьба, вот что удивительно. Эта свечка за упокой, этот рухнувший вертолет…

Один из парней, что перебрасывались поодаль ярко-оранжевым, как заходящее солнце, мячом, отступил на несколько шагов от своих приятелей, повернулся в ее сторону. Улыбнулся приглашающе…

На какую-то краткую долю секунды ей показалось, что это он, Львенок. Вот уж глупость. Этот вдвое моложе и на пять тонов смуглее. Но улыбка – да, улыбка та еще! Приятно посмотреть… И быть может, не только посмотреть. Когда на берег обрушится темнота, изукрашенная пестрыми веселыми огоньками, этот, смуглый, с улыбочкой, наверняка попытается подкатиться к белла мучача. И быть может, она тоже ему улыбнется и позволит проводить в номер… Почему нет? Или не этот, а другой. Какая разница?

Через три-четыре недели ей тут надоест. И слепящий блеск зеленой, как коктейль с абсентом, воды, и сверкающие на солнце смуглые тела, и заполняющий все вокруг жар, и обжигающе прохладные брызги. Тогда она еще что-нибудь выдумает.

Аля вытащила из-под себя помятый блокнот с прицепленным к нему автоматическим карандашом и, поминутно поднимая глаза, попыталась воспроизвести на первой же чистой странице прибой, опускающееся в него солнце, неровные крыши прибрежных пансионатов, летящие фигуры вокруг парящего среди них мяча, двух чаек, с любопытством глядящих на сие действо…

Получилось, честно говоря, не очень. Точнее, совсем не получилось. Разве что линия крыш…

Сердито перелистнув страницу, она сдернула с макушки солнечные очки, повесила их на подлокотник, прищурилась…

Очки и кусочек кресла – все, что поместилось на блокнотной страничке – вышли вполне узнаваемыми и совершенно неинтересными. Вот если бы нарисовать дракона над прибоем… летящего к закатному солнцу…

Она перелистнула еще одну страницу – почти яростно. Занесла карандаш…

Я видела солнце, текущее в море, и синий дракон, что скользил над волнами…

Дальше не получалось. Опять. Неужели у нее ничего не выйдет – ни слов, ни линий?

Но… У нее ведь навалом времени! И слова, и линии рисунка – это ведь вопрос практики. Разве не так она училась… всему? Теперь можно будет учиться не по необходимости, а – по желанию. Рисовать, сочинять стихи, танцевать ирландский рил, играть на арфе… кстати, почему бы и не на арфе? Или на флейте… Или… пусть это будет не флейта, а стеклодувная трубка! И на кончике ее – пылающий от жара, почти текущий – дракон!

Тот, смуглый, на мгновение напомнивший ей Львенка, так и стоял спиной к опускающемуся в зеленые волны солнечному диску – темный, обведенный по контуру огненной тенью. И все еще смотрел на нее. По крайней мере – в ее сторону.

Аля покрутила в руке темные очки, но надевать не стала, просто прикрыла глаза – солнце пробивалось сквозь ресницы, рисуя волшебные замки, горы, дороги, драконов…

Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу, все лежу и лежу и на Львенка не гляжу…