Три судьбы Рой Олег

3

• О как на склоне наших лет
• Нежней мы любим и суеверней…
• Сияй, сияй прощальный свет
• Любви последней, зари вечерней!

Федор Тютчев

К концу декабря Гест почти успокоился. Разговор с Бондом на похоронах Якута (да что там разговор, прямой ультиматум!) стал казаться чем-то не совсем настоящим. Кошмарный сон? Морок? Что-то, одним словом, невзаправдашнее. Реорганизация собственности шла вполне успешно. И китайские партнеры согласились пойти навстречу, изменив географию поставок. Не слишком охотно согласились, это да, но оказаться замешанными в наркотрафике господам китайским бизнесменам хотелось еще меньше.

Питер переливался предновогодними блестяшками, подмигивал разноцветными гирляндами, заманивал, обещал… Заманивал не Питер, конечно, а торговые сети. Чуть не каждый день Гесту вспоминался маркетологический анекдот: «В Новый год сбывается все! Даже то, что в другое время сбыть не удается». И все же в этом сверкающем разноцветном безумии таилась толика настоящего волшебства. Мы все материалисты, ясно, что никакого волшебства не существует, но… если очень-очень хочется, чтобы оно было, – оно ведь может случиться? Хотя бы задеть своим крылом?

«Наверное, где-то в глубине каждого продолжает жить тот, кто верит в Деда Мороза», – думал Гест, выруливая к дому Ульяны. Почему-то именно так он себя в последние недели и чувствовал. Вместо того чтобы переживать, удастся ли уйти из цепких лап Бонда, Гест посмеивался: пустяки какие! Все обойдется! Все будет хорошо! Все будет даже лучше, чем хорошо! Словно вся предыдущая жизнь являлась подготовкой к Новому году – и вот он уже совсем рядом! Еще шаг – и…

Теоретически вполне можно было и в Прагу на пару-тройку дней слетать. Мия, похоже, мечтала об этом как о предрождественской волшебной сказке.

Но уезжать было страшно. Как это – взять и бросить все? Вроде и ненадолго, и Прага – вот она, рукой подать, если что, можно моментально в Питере оказаться. И все-таки уезжать сейчас из Питера не хотелось. Как будто волшебство живет именно в Питере (по крайней мере, вот прямо сейчас), и если кинуться за предновогодней сказкой куда-то еще, оно обидится. Уйдет. Исчезнет.

Нет, все не станет плохо. Все будет хорошо, последние обстоятельства говорили именно об этом. Хорошо, но… обыкновенно. Отделаться от Бонда, заработать еще несколько миллионов, реконструировать еще несколько домов, искупаться еще в нескольких морях, до которых пока не добирался… Чем не перспектива? Но хотелось волшебства, которое сейчас жило в Питере.

Вдобавок Ульяна не звонила уже третий день. И трубку не брала. Пару сообщений бросила – жива-здорова, все в порядке. Ну да, сессия на носу, готовится, в книжки закопалась. Но червячок сомнения вгрызался в мозг, мешал думать о важном. Бывало, что Ульянка внезапно, ни с того ни с сего впадала в… наверное, в депрессию, так это называется? Сидела часами, уткнувшись взглядом в стену или окно. Однажды ему показалось, что дочь тянется туда, за стекло, где нет опоры телу, только воздух… и потом – жесткая безжалостная земная поверхность. Он старался не вспоминать, потому что тут же убедил себя, что все выдумал. Но если вдруг это станет правдой, каково ему будет всю жизнь потом осознавать, что он мог что-то предпринять, остановить дочь – и ничего не сделал? Он, всегда и все предусматривавший, – не уследил?

– Мия! – решился он наконец предпринять хоть что-то. – Ты не могла бы Ульянку проведать?

Отказа, ясное дело, не было.

Хотя, сидя в машине возле дома, где купил дочери квартиру, он вдруг удивился: почему Мия никогда ему не отказывает? Как будто она… как будто она Леля! Правда, по телефону Мия рыкнула раздраженно: «все нормально, Ульяна спит». Леля-то никогда не раздражалась. Или, если такое и случалось, живой же человек, а поводы, что и говорить, были (он предпочел не углубляться в эту тему), не позволяла раздражению выплеснуться наружу. Хотя Мию тоже можно понять: полсуток возиться с человеком, который не хочет, чтобы с ним возились, – и усталость, и раздражение более чем понятны. Может, именно потому он вдруг решил, что ему надо услышать подробности именно сейчас? Сейчас, когда усталость сделала ее золотистую кожу серой, проложила у глаз мрачные, почти старческие тени – сейчас сообразительной умненькой Мие контролировать себя… трудно.

– Спит, – выдохнула она, усевшись в машину.

– С чего она в этот раз загрустила?

– Загрустила! – почти зло повторила Мия. – Точнее будет, в ступор впала. Я полдня ее разговорить пыталась. Все как всегда, экзистенциальное уныние. Все надоело, все бессмысленно. Учиться вроде интересно, а дальше? Большого ученого из нее, видите ли, не выйдет, кишка тонка, да и вообще, кому эта филология нужна.

– На пустом месте? Уныние-то?

– На куске колбасы!

– В смысле?

– Купила, говорит, и задумалась. Кто-то эту колбасу сделал, а перед тем мясо для нее вырастил, ну там корову, свинью, индюшку. Ну то есть где-то какие-то люди реальным делом заняты, а она фонемы пересчитывает. Да еще, видите ли, надпись на колбасе призывная – Атяшево. Говорит, мамина родина. Разве Леля не питерская?

– Леля питерская, а вот Екатерина Александровна – да, оттуда.

– Кто бы мог подумать! Такая рафинированная дама. Где это вообще такое – Атяшево?

– В Мордовии, райцентр.

– Ну да, Янка картинки показывала. Удивительно, говорит, поселок маленький, весь на Васильевском острове поместится, а гляди, какой там люди храм построили. Вроде общими усилиями. Ничего храм, большой, красивый, но было б из-за чего расстраиваться. А Янка – да. Я говорю, тебе-то что, ты разве верующая? А она – какая разница! Главное, люди, которые его строили, умрут, а храм на века останется. След типа. Я не знаю, ей-богу! Может, ты ей купишь там дом, пусть попробует, что это такое. Через полгода назад запросится.

– Может, и не запросится, – задумчиво проговорил он. – Место хорошее… Но это, конечно, не вариант. Что, если на нее вдруг и там депрессия навалится?

Мия поморщилась:

– Ну да, здесь-то я в любой момент под рукой, есть кому ее из тоски вытаскивать. Ты же и сам понимаешь, что мои с ней посиделки – не выход? – Она потерла виски. Сильно, словно хотела потереть не виски – мозг.

Вот как ты, девочка, заговорила? Трудно подруге помочь?

– Нельзя же ее в таком состоянии оставлять! – бросил он почти обвиняюще.

Мия посмотрела на него так, словно была лет на пятьдесят старше: устало, почти безнадежно:

– Я не психиатр. Даже не психотерапевт…

Психиатр?! Ульяне?!

В сущности, Мия говорила вовсе не ужасные, а вполне логичные вещи: клиника неврозов, консультация специалистов – но он продолжал слышать сорвавшееся с ее языка слово «психиатр».

Ехать в Прагу за волшебной сказкой как-то расхотелось.

Что-то сломалось после Мииной реплики про психиатров, ладно, пусть про психотерапевтов. Но как она может так говорить – об Ульянке!

Словно та ей мешает! Что, если Мия просто ревнует Геста к дочери, хочет ее отодвинуть, а его заполучить в полное свое распоряжение?

«Может, и нет, – подумал он, – может, и не стоит себя накручивать». Скорее всего, ничего такого ужасного Мия и не планировала. Но зерно сомнений в его голове уже поселилось. Как он будет гулять с ней по волшебной предрождественской Праге, подозревая, что эта сказочная принцесса меж тем строит свои коварные планы? Подозрение отравило его мысли, испортило их, как знаменитая ложка дегтя портит бочку меда: вот только что было много-много острой, терпкой, густой сладости и вдруг прекрасный жидкий янтарь стал гадкой вонючей жижей. Так случается во сне: умилительный в своей прелести, пахнущий мягкой шерсткой и теплым молоком котенок в следующее мгновение оказывается крысой! Мерзкой и – да, вонючей.

Только сейчас это был не сон.

Ведь Ульянка – ближайшая ее подруга! Как можно ближайшую подругу – к психиатрам?!

Он даже себе не хотел признаваться, что дело не в психиатрах.

Просто ему вдруг расхотелось гулять со сказочной принцессой по волшебной предрождественской Праге. С этой сказочной принцессой. Вот в чем штука.

Гест ни разу не задавался вопросом, любит ли он Мию. Вот про Лелю он когда-то думал именно так: люблю. Но это было давным-давно. Любовь – просто слово, а играть словами он с тех пор выучился так виртуозно, что смотрел на них свысока. Огонь, который зажигает внутри женщина (и Леля, и Мия, и все остальные), он ведь разный. Глупо называть его одним и тем же словом. С Мией он словно возвращался к себе давнему. Молодому, бесшабашному, уверенному, что мир готов дать ему все. Только умей взять. Что чувствовала Мия? Он даже не задумывался. Зачем? Она ведь рядом, чего еще?

Задумывался лишь – надолго ли? Предполагал, что да. Может, год, может, два, может, даже и пять лет. А получилось – одна осень. Что ж, значит, так. И уж точно он не станет ни о чем жалеть. Волшебная сказка никуда не делась, она – вокруг, только и ждет, чтобы обнять неожиданно теплым дуновением, взъерошить волосы, подмигнуть из зеркала ближайшей витрины, появиться из-за следующего угла…

* * *

К концу января предновогодняя вера в волшебные перемены не то чтобы поблекла, но улыбаться, заворачивая за угол – вдруг там она? – и всматриваться в зеркала витрин – не выглянет ли из-за плеча? – Гест почти перестал.

Он почти выиграл войну с Бондом, пусть бандиту о том было пока неведомо, пьянящий восторг победы уже будоражил кровь. Так случалось и раньше. Ему ли не знать. Гест всегда жил, чтобы побеждать, – иначе вообще зачем все? Но победа – дама капризная, на логику ей плевать. Ты всех обогнал, преодолел все препятствия, поразил все мишени – а она только тенью мелькнула: скучный ты, не стану я тебя целовать. А бывает: сделал пустяк вроде, мелкий договор подписал на средней руки переговорах или, совсем смешно, автобус, отходящий от остановки, догнал, а победа уже в твоей крови, бурлит, искрится – лети! И ты летишь, задевая макушкой звезды и хохоча от восторга!

Может, дело в том, что он давным-давно не бегал за автобусами? Он и за поездами-то не бегал. Может, пора? Рвануться, раздирая обжигающим воздухом легкие, домчаться, ухватиться за поручни последнего вагона, привалиться к подрагивающей стенке – и глядеть насмешливо на убегающие назад рельсы, на исчезающие в туманной перспективе крыши города, из которого ты все-таки вырвался! А они там пусть как хотят! Пусть ковыряют скучные огородики, пересказывают скучные сплетни, уныло любят своих унылых женщин – а ты несешься в постукивающем, погромыхивающем вагоне, на который все-таки успел! И твоя волшебная сказка будет ехать вместе с тобой. Поглядывать сквозь невесомый пар над густым коричневым чаем (стакан непременно в серебряном подстаканнике!), показывать вдруг в окно – смотри, какое смешное дерево! – подремывать, привалившись к твоему плечу. А ты не сможешь заснуть от непереносимо острого счастья – я всех вас сделал! И поезд будет ехать долго-долго! Не то к неправдоподобно синему морю, не то прямо в небо!

Гесту стало часто сниться, что он опаздывает на поезд. Путает платформы и вокзалы, не может найти билет или чемодан – хотя зачем ему чемодан, поезд важнее! Но он почему-то ищет этот проклятый чемодан по всем углам, задает вопросы неприветливым полицейским, а они задерживают его, и он теперь точно, точно не успеет к обозначенному в билете сроку! И билет – господи, да где же этот билет?! Как же теперь?!

Такие сны означали, что он просто устал от череды нужных – но таких бесконечных! – дел. Потому и беспокоится по любому поводу. А если поводов для беспокойства нет, начинает их выдумывать.

Реорганизация собственности на компанию в сочетании с измененной логистикой поставок выглядела надежно. И все-таки… Что, если Бонд упрется, требуя все переиграть назад? Подумаешь, швейцарский фонд! Толковый юрист в документах о передаче права собственности откопает мелочи, неоспоримо указывающие, что фактически решающий голос все равно сохраняется за бывшим владельцем компании.

И если Бонд действительно такой упертый… Страшно представить, что он может предпринять, разозлившись – как же, почти проглоченная добыча норовит улизнуть! а вот я тебя!

Платон в Англии, до него не очень-то доберешься, хотя тоже как посмотреть. С матерью, Лелей и Ульяной и «дальностью» себя не успокоишь. Приставить ко всей семье жесточайшую охрану? Против снайпера или взрывника (если Бонда не волнуют «лишние» жертвы – а они его не волнуют) охрана не то чтобы бессильна, но недостаточно эффективна. Дроны опять же стали более чем доступны: хочешь – стреляй с них, хочешь – взрывное устройство подтаскивай. Дешево и сердито. Не убережешься. Вывезти всех так, чтоб и концов не найти? Но всех – не получится, мать точно упрется. Да и глупо как-то. Проще одного спрятать, чем целую семью.

Как сказал Игорь: «что, если наследников не будет вовсе?» Наследников! Наследство бывает только после чьей-то смерти! Хотя бы юридической.

Идея о неожиданно упавшей на голову сосульке становилась все более и более привлекательной. Гест сейчас очень хорошо понимал того неведомого топ-менеджера, подавшегося в дауншифтеры. Он ему почти завидовал. Имеет же он, Гест, право на отпуск. Длинный-длинный отпуск. Быть может, даже бесконечный…

Леля рассказывала как-то об императоре Александре Павловиче, который якобы скончался в Таганроге, но на самом деле инсценировал свою смерть и стал знаменитым сибирским старцем-отшельником Федором Кузьмичом.

Перспектива посвятить себя посту и молитвам Геста, конечно, не привлекала, но ведь главное – принцип. Ему и документы добывать не нужно, у него прекрасный, даже еще не просроченный паспорт имеется. Не так оказалось сложно на его основе оформить загранпаспорт (с Шенгеном, естественно), международные автомобильные права, ну и прочее всякое. Вот еще легенду неплохо бы заранее сочинить. Чтобы, если вдруг и впрямь придется скрываться, не пришлось продумывать и обеспечивать детали в последний момент. Леонид Седов – это мило и прекрасно, но не эльф же он. Чем-то же он занимался, прежде чем отправиться в путешествие по Европе (для начала по Европе, а там посмотрим, может, в Бразилии или Австралии веселее окажется).

Воняющая перегаром седовская соседка вроде говорила, что он был ученым. Почему бы и нет.

Проектный институт, где Гест когда-то «работал», еще влачил какое-то существование, напоминая пациента в глубокой коме: вроде и не мертвый, но и живым это опутанное трубками и проводами тело назвать трудно. Руководство все еще ожидало, когда же наступят «лучшие времена», а пока затыкало скудными бюджетными подачками возникающие там и сям дыры. Не все, разумеется. Лет восемь назад в институтских подвалах случилось локальное наводнение, повредившее большую часть размещенного там архива. То, что относилось к исследованиям, худо-бедно восстановили, а на подмоченные (мягко выражаясь) бумаги отдела кадров просто махнули рукой.

«Очень удачно», – подумал Гест. Значит, Леонид Седов будет – был то есть, главное, сейчас не проверишь – младшим научным сотрудником этого самого института. Потом рискнул поиграть на бирже – и неожиданно обогатился. Не чрезмерно, но вполне достаточно, чтобы стать тихим незаметным рантье.

Гесту нравилось конструировать личность Леонида Седова: человека на самом деле нет, а по документам – вот он, пожалуйста. Маленькая квартирка на краю питерской географии, скромный автомобильчик, документы. Подпоручик Киже. Собирать по кусочкам, как головоломку, несуществующего человека оказалось очень весело. И неплохо отвлекало от нужных (но таких скучных!) дел.

С Мией Гест виделся редко. Он не любил грубостей типа «вот бог, а вот порог», предпочитал медленное отдаление. Дела, знаете ли. В конце концов, если ему интереснее поваляться с книжкой на диване, пострелять компьютерных монстров или просто полистать бездумно юмористические сайты, нежели с кем-либо общаться, почему надо общаться?

Он виртуозно умел отодвигать надоевших девочек.

Да, иногда возникали… сложности. Тем большие, чем меньше мозгов было в очередной хорошенькой головке. Многие «девочки», замечая отдаление и не желая верить, что это – первые заморозки грядущего расставания, цеплялись, вопросы дурацкие задавали, даже требовать что-то пытались! Вот что ответить на вопрос «ты меня разлюбил?» Только посмеяться. Нет, правда. Смешно слышать подобное из уст прелестницы, так и не дождавшейся «люблю». Он никогда никого из них подобными признаниями не одаривал. Люблю! Выдумают тоже! Ненормальные.

Мия, разумеется, ничего подобного себе не позволяла. Умненькая. И себя уважает.

Она была по-прежнему то нежна, то игрива, искренне, однако без надрыва огорчалась, что им опять не удастся повидаться, дела-дела-дела. Но никакого нытья или, боже упаси, наездов в духе «ты обещал» – ничего такого. Вряд ли она подобно страусу прятала голову в песок, сознательно не замечая примет зимы, наступившей отнюдь не только в окружающей природе. И все же – до выяснения отношений не опускалась.

«Пожалуй, стоило бы ее за это наградить», – подумывал Гест лениво. Фонд какой-нибудь организовать – скромный, просто чтоб девочке что-то вроде стипендии платили, чтобы отучилась нормально. Дальше она и сама выплывет, в этом он ни на мгновение не сомневался. Лишние траты, правда, сейчас были не ко времени. Да и не в одних деньгах дело, далеко не в них. Слишком многое требовалось продумать, предпринять, подготовить.

* * *

Телефон, умолкнув было, тут же вновь залился «Маршем авиаторов» – звонила мать. Отвечать не хотелось, но Гест знал: если сейчас не взять трубку, звонки возобновятся через полчаса, максимум через час. Он окажется уже за рулем, и отвлекаться будет еще хуже. Портить дорожное настроение, терять сосредоточенность – нет, лучше уж сейчас отделаться. Он даже «привет» сказать не успел, как в ухо полился раздраженный голос:

– Ты почему трубку не берешь?

– В душе был, – соврал он. Сказать, что собираешься на рыбалку, – заработать длинный монолог на тему, например, защиты окружающей среды. Иногда ложь лучше правды хотя бы тем, что короче.

– Как – в душе? Десятый час! – возмутилась мать. – Разве можно так долго спать?

Эх, не угадал. Надо было сказать: сижу на важных переговорах. Но тогда она еще что-нибудь придумала бы. Если ей приспичит, ни свидание с Папой Римским, ни понос, ни трепанация черепа не смогут послужить достаточно веской причиной для того, чтобы отложить разговор. К счастью, приспичивало матери все же не особенно часто.

– Мам, сегодня суббота.

– Очень вредно сбивать режим, – не удержалась она от замечания. – Но я не поэтому звоню. Ты, разумеется, помнишь, что сегодня у отца годовщина?

О черт! Каждый год одно и то же! Надо ехать на кладбище, стоять там скорбно, пытаться как-то навести порядок на могиле – и не важно, что все завалено снегом, так что через пару месяцев порядок придется наводить заново. Ездить на кладбище полагается в годовщину смерти – и никак иначе. Ах да, еще, кажется, после Пасхи. Или перед? А после кладбища – непременные поминки. Господи, ну не каждый же год за поминальный стол усаживаться!

– Мам, ты меня вообще-то чуть не на пороге застала. Я сейчас уезжаю, – он замялся на мгновение, – по делам. Когда освобожусь, не знаю, скорее всего, очень поздно. Так что извини.

– Валя, ну как ты можешь? Такой день! Какие могут быть дела?

Хорошо, что он про рыбалку не сказал! Едва успел сообразить. Вообще бы скандал до небес вспыхнул. Хотя… ну и скандал, подумаешь! В первый раз, что ли? Но – бессмысленно, бессмысленно.

– Мам, не начинай, а? Отца уже почти десять лет нет, а ты все какие-то цирки устраиваешь. Кажется, в прошлом году на эти твои… поминки только Валерий Игнатьевич и явился. Тот, который к чертям в пекло отправится, если там пообещают бесплатно наливать. И никого больше не было. Не помнишь?

Пассаж про Валерия Игнатьевича мать предпочла не услышать:

– Ты ведь должен понимать, что все они – пожилые уже люди, им трудно.

Пришлось раза три поклясться, что дела срочные, отложить невозможно, нет, вовсе не по магазинам, рабочие вопросы, да, на Пасху непременно… Уф!

Он, кстати, даже не знал, когда в этом году будет Пасха. И уж тем более – где он в это время будет сам.

* * *

Джой запрыгнул в машину, уселся на заднее сиденье, потом развалился, потом опять выпрыгнул – помогать грузить в багажник всякие штуки. Наверное, брать его сегодня с собой не стоило. Но Гест всегда ездил «в леса» с Джоем – а теперь вдруг дома бы пса оставил? Это выглядело бы странно. Ладно, авось обойдется, подумал он, не слишком довольно глядя на скачущего вокруг Джоя.

– На рыбалку собрались, Валентин Григорьевич? – Консьержка ради такого случая даже покинула свой пост и выбралась на крыльцо, кутаясь в серый платок и умильно улыбаясь.

Гест кивнул неопределенно. Улыбаться этой дуре не хотелось. Подобострастие раздражало. Всегда. Ну я хозяин, а ты работник, если ты хороший работник, я тебя ценю и уважаю, чего лакействовать?

Джой, подскочив к выбирающемуся из машины Диму, начал прыгать, взлаивать, махать ушами. И не скажешь, что взрослый солидный пес, по собачьим меркам уже почти старик. Сколько ему? Десять лет, что ли? Или даже двенадцать? Гест не помнил точно. Скачет, как щенок.

И пока ехали, всю дорогу, довольно длинную, Джой продолжал радоваться: совал морду то в заднее окно, то между передними сиденьями, вставал на сиденье, упираясь лохматой спиной в потолок. «Потом салон придется пылесосить», – автоматически отметил Гест и тут же подумал, что теперь уже его это не касается. На полдороге Джой все-таки утомился, задремал.

Но когда Гест заруливал к охотничьей избушке, подскочил, вытаращил глаза, даже гавкнул: я бдю, я и не спал вовсе, сейчас всем помогу, всех защищу!

Помогать было особо нечего, рыболовные снасти (и все прочее, что должно понадобиться) лежали в багажнике сверху, доставать их Гест пока не стал, зачем туда-сюда таскать. Только рюкзак со съестными припасами и вынул. Так что Джой переключился на главный смысл жизни – защиту. Лежал в сторонке, развалясь, контролировал ситуацию. Но к явившемуся как из ниоткуда дедку подошел, гавкнул с трех шагов – мол, не сильно разоряйся, у меня все под контролем.

Дим, до того расслабленно любовавшийся окрестностями, вытащил потихоньку телефон – явно чтобы сфотографировать визитера. Дедок и впрямь был колоритный: клочкастые седины, древний овчинный тулуп, арафатка и вырвиглазные – сине-бело-оранжевые – зимние кроссовки, явно весьма недешевые. Гест мысленно усмехнулся: понятно, почему артистическая Димова душа дрогнула при виде такого красавца. Еще и оригинальный стиль на базе сделанных фотографий выдумает, с него станется.

Сам он лишь отметил почти отстраненно: местный житель – это хорошо, это может быть полезно. Джою сделал замечание за неприветливость, сам улыбнулся радушно, пригласил незваного гостя разделить с ними стол.

Виски тот не одобрил, но прихваченную на всякий случай водочную литровку почти ополовинил. И когда остаток вручили ему «на дорожку», не отказался.

Весь вечер неожиданный визитер развлекал временных хозяев егерской избушки бесконечной болтовней. Про дом в Брянской области, про тутошнего соседа, с которым сдружился и которого даже от пьянства отлучил, про вдовую Лукиничну, что живет на отшибе – «версты две отсюдова». Про вдовицу Гест знал, и ее незамерзающую прорубь, примерно в километре ниже по течению, видел не раз, только не помнил, что отшельница – Лукинична. Но словоохотливого дедулю слушал терпеливо.

Когда тот, прихватив дареную водку, удалился, небо уже почернело, в прогалах между длинными серыми облаками мелькали тускловатые звезды. После полуночи метеорологи обещали метель, так что ложиться Гест не стал: кто ее знает, эту метель, до утра она продлится или через час иссякнет. Дим завалился, конечно, но Дим – отдельная статья. Он на эти рыбалки всегда ездил так, поприсутствовать. Пусть спит.

* * *

Наверное, он все-таки задремал. Потому что за окном вместо исчерченного облаками черного купола теперь бурлила белесая каша. Какое небо, где оно? Сплошная метель. Не обманули метеорологи.

Пора.

Джой тоже проснулся.

Это было не то чтобы плохо, но лучше бы он спал. И закрыть пса в крошечных сенях охотничьей избушки – не вариант. Станет лаять, шуметь, да и вырваться вполне способен, дверь-то так себе. И вообще подозрительно получится: пошел к проруби без верного пса. Одно дело, если бы собака все проспала, и совсем другое – если останутся следы ее бодрствования. А они останутся.

Значит, придется так.

– Ну пошли, что ж теперь, – прошептал еле слышно, чтоб не разбудить Дима. Незачем.

Термобелье он надел заранее. Невзрачный мешок в углу просторного багажника скрывал гидрокостюм. Гест натянул его, морщась: застывший неопрен казался кожей доисторического ящера, тяжелой, непослушной. Надо было все-таки в дом втащить, как же это он не подумал – вдруг замерзший гидрокостюм сейчас сломается? Осторожно, осторожно…

Не сломался. Наделся как положено. Обошлось. Иначе что бы он делал?

Поверх Гест набросил куртку, хотя холода пока не чувствовал. Но куртка понадобится. Ах да, телефон! Он переложил аппарат из куртки в карман на черном резиновом бедре. Карман закрывался герметичной молнией, но это сейчас было не важно.

Ветер, перемешивавший снежную крупу невидимой ложкой, превращал ночной воздух в подобие жидкой манной каши. Ежась под колкими порывами, Гест, однако, радовался, что прогноз оправдался. Планы свои он всегда разрабатывал с вариантами: от самого неудачного стечения обстоятельств до невероятного везения. Намеченное на сегодня и без снегопада бы получилось неплохо. Но со снегом было, разумеется, лучше. Повезло.

Берег кое-где нависал над ведущей к проруби тропой, защищая ее от метели. Но кто там завтра разберет, оставлены следы после снегопада (если буран к утру утихнет) или раньше.

Спустившись на лед, он свернул в компактный тючок сброшенную куртку, замотав внутрь ботинки. Джой фыркал, мотал головой: запах гидрокостюма ему не нравился. Взял пса на поводок, натянул кислородную маску. Баллон был маленький, как игрушечный, – Валентин купил его когда-то в Таиланде, сам не зная еще зачем. На фоне прочего акваснаряжения этот комплект выглядел… просто забавно. А вот теперь – пригодилась случайная покупка. Иначе весь план пришлось бы выстраивать по-другому: километр подо льдом, даже с помощью быстрого здесь течения, – расстояние немалое. Японские ныряльщики за жемчугом, может, и способны столько проплыть, но он-то, при всей своей тренированности, – не японский ныряльщик. Да, на самом деле никаких случайностей не бывает. Так он думал, вспоминая пустяки, каждый из которых потом оказывался зачем-то необходимым. Словно провидение заранее подкладывает то, что потребуется гораздо позже, только гляди внимательно, не прозевай.

Лед был уже слабый. В прорубь Валентин сполз небрежно, грубо, обламывая края. Джой поскуливал над его головой, точно спрашивал, не понимая. Но хозяин скомандовал:

– Ко мне!

Пес замешкался. Лезть в темную воду ему совсем не хотелось.

– Ко мне! – повторил хозяин, дернув для убедительности за поводок.

Джой плюхнулся в прорубь, ткнулся в обтянутое черным неопреном плечо.

– Прости, приятель, – буркнул Валентин себе под нос. – Ты ведь стал бы меня защищать, если бы на меня напали? Вот на меня и… напали.

Ладно, хватит рефлексировать, скомандовал сам себе.

И нырнул под неровный ледяной край.

Поводок, хоть и длинный, вскоре натянулся. Должно быть, Джой цеплялся за края проруби, упирался, не желая погружаться в темную воду…

Потом натяжение ослабло.

Да, дыхательный аппарат оказался очень, очень удачным приобретением. Плыть было неловко: мешал тючок с одеждой, и в ноги то и дело тыкалось мягкое – тело Джоя.

Однако до следующей проруби он доплыл, показалось, как-то неправдоподобно быстро.

Даже едва не прозевал точку выхода.

Выполз на лед, отметив, что снегопад еще не кончился – хорошо, просто отлично. Оглянулся: тело Джоя плавало на поверхности, не тонуло, наверное, ледяная вода вызвала мгновенный спазм, и нахлебаться пес не успел. Это тоже было… удачно. Гораздо лучше, чем если бы труп опустился на дно или вовсе уплыл дальше. Гест подтянул его поближе, сунул руку в ледяную воду. Подушечки передних лап мертвого пса были иссечены свежими царапинами. Приложил их к окружающему прорубь льду: вода смыла с израненных лап кровь, но что-то наверняка осталось. Экспертам хватит.

Отстегнул поводок, прицепил к висящему на плече тючку с одеждой. Поколебался – недолго. Вряд ли на его поиски бросят собак, но мало ли. Лучше немного отойти – если шагать быстро, замерзнуть он не успеет, а резинистая ткань гидрокостюма задержит его собственный запах. Да, так правильно. Вытянул из кармана телефон, бросил в темную воду. Вздохнул, глядя на клубящиеся в ней шерстяные щупальца.

И зашагал.

От проруби вверх вела утоптанная, даже под метелью видная тропа, по которой, должно быть, Лукинична ходила каждый день за водой. Вдоль береговых закраин тянулась узкая каменистая осыпь – снег с нее сдувало. Очень удачное место.

Отшагав с полкилометра, он оглянулся. Сквозь все еще не утихшую метель по сторонам едва проглядывали стволы бледной, как будто призрачной ледяной ленты: светлые – осиновые и березовые, темные – еловые. И он, в темно-сером своем гидрокостюме с черными вставками, – как еще один ствол. Еще одна ночная тень. Образцовый камуфляж. Хотя кто тут его сейчас увидит?

Распотрошил тючок, натянул куртку – верхний пакет успел покрыться ледяными пластинками, но внутри все было сухо. Главное – не промокли ботинки. Обулся, оделся, натянув куртку прямо поверх гидрокостюма. Ноги все равно разъезжались на обледенелых камнях, но, по крайней мере, ощущение, что идешь почти босиком, пропало.

Чуть выше по склону между камней торчали вялые пучки прошлогодней травы и какие-то корни. Трава резала руки, а вот за корни цепляться оказалось удобно. Он брел, оскальзываясь и оступаясь, ежеминутно напоминая себе: не забывай считать шаги! Через три тысячи от проруби надо сворачивать и подниматься вверх. Потом пройти еще два или три километра, пять тысяч шагов, и там, на краю леса, будет сарайчик, а в нем – машина. «Нива», купленная на имя Леонида Седова и оставленная там два дня назад.

Он надеялся, что она там будет. Два дня – долгий срок. Если ее угнали… Или вообще сарайчик спалили… Бродяги какие-нибудь…

Это было самое узкое место намеченного плана.

Сердце вдруг подскочило к самому горлу. Он постоял у кривой березы, выравнивая дыхание. Спокойно. Спокойно… Глухомань такая, откуда бы вдруг бродяги? Чего им тут делать? А местные сюда только летом ходят. Но все равно вглядывался в жидкий сумрак: не алеет ли впереди зарево? Не чернеет ли пепелище? Хотя если пепелище, черта с два его издали разглядишь…

И даже если машины в самом деле нет, это же еще не конец света! Трудно, да. Но бегство становится всего лишь более сложным (он все продумал! он всегда все продумывал!). Значительно более сложным, что правда то правда, но отнюдь не невозможным. И вглядываться в разбавленную метелью темноту бессмысленно. Но он все равно вглядывался, потирая левую сторону, где неприятно поджимало. Господи, у него никогда не болело сердце! Еще не хватало – сейчас!

Сарайчик стоял на месте – Гест едва не ткнулся в серые доски лбом.

Машина внутри развалюшки тоже была в полном порядке. И даже завернутый в мешковину ноутбук мирно покоился под передним сиденьем.

Только забравшись в промерзший салон, он взглянул на часы. Хорошая новость была в том, что с часами все оказалось в порядке – ни холод, ни ныряние им не повредили. Вторая, похуже, – в том, что натикало многовато. То ли он устал после заплыва, то ли недооценил сложность ходьбы по прибрежным и лесным буеракам, но дорога заняла больше часа, намного больше.

Перед тем как повернуть ключ зажигания, зачем-то глубоко вздохнул.

Мотор закашлял, зафыркал – но фырканье не сменилось положенным ровным гудением.

«Ничего, – сказал он себе, – ты ведь знал, что именно так и произойдет, правда?» Смешно было ожидать, что «Нива» заведется сразу. Двое суток стояла в промерзшем сарае, конечно, она не хочет заводиться. Но это ж не какая-нибудь нежная капризуля, это ж «Нива», рабочая лошадка. Давай, давай, милая… Вторая попытка также не увенчалась успехом. Похлопав по приборной панели, действительно, как будто лошадь успокаивал, он вытянул рычажок подсоса… Ну, давай, моя хорошая, не подведи…

Когда мотор, наконец, загудел, Гест откинулся назад, посмотрел перед собой расслабленно – хотя отдыхать было рано, ох, рано – и тут заметил, что пальцы дрожат. По спине тоже пробежала волна дрожи, потом еще одна.

Очень хотелось сразу включить печку, но он сдержался, твердя себе, что дрожь наверняка нервная, не мог он замерзнуть! Двигался же непрерывно, да еще как двигался.

И все же, когда из автомобильной печки хлынул теплый воздух, почувствовал себя словно в другом мире. Или это он сам становится… другим? Был Валентин Гест, стал Леонид Седов.

Он даже в зеркало заднего вида посмотрелся. Лицо действительно стало как будто посторонним. Скулы заострились, щеки немного впали, губы и подбородок очертились резче. Наверное, от усталости. Ладно, можно еще немного посидеть, прикрыв глаза и медленно, глубоко дыша. Чтобы выгнать наконец воспоминание о темной ледяной воде, о Джое, о Леле…

* * *

Опомнился он через несколько минут. Часы на приборной панели подсказали, что несколько – это чуть не двадцать. Многовато. Почти испугался: что это я сижу-то? Тупо, бездумно, глядя сквозь ветровое стекло на небо, которое скоро начнет светлеть. Вспомнил, что замерзающие в буран люди чувствуют себя именно так: тепло, безмятежно, сонно… Но он ведь не замерз! Плыть пришлось недолго (это лишь показалось, что вечность), термобелье под гидрокостюмом защищало от холода отлично. Пока шел к машине, и вовсе разогрелся, даже жарко стало. Только внутри все еще что-то колотилось, дрожало как будто. Но это просто адреналин. В движении люди не замерзают!

Двигаться нужно, двигаться.

С сожалением стащил куртку – легкая, мягкая, теплая. Жалко было ее выбрасывать. Тщательно осмотрел одежку – никаких опознавательных знаков. Только в кармане швейцарский нож, подчеркнуто безликий, но не новый, купленный на блошином рынке. Щурясь, спорол с курточной подкладки фирменные ярлычки, под воротником и на внутреннем боковом шве. Усмехнулся – зачем? Куртка и куртка. Видно, что недешевая, но мало ли таких?

Морщась, содрал с себя гидрокостюм, протер спиртовыми салфетками, сунул, свернув плотно, в пакет, а тот – под сиденье. Выкинуть можно будет потом. Уже в Европе. Внутри костюма оставалась, разумеется, его ДНК, но заботиться еще и об этом было бы, пожалуй, уже чересчур. Да и не получится у него избавиться от костюма по всем правилам.

Посидел еще. Довольно долго на самом деле – наслаждался. Теплом, покоем… свободой. Когда он в последний раз чувствовал себя таким свободным?

Пора. Самолет ждать не будет.

Вырулил из сарая на полянку, с нее – на ближайшую дорогу, зажмурился на мгновение – вперед!

И минут через десять угодил в затор. Не в смысле пробки. Откуда тут пробки? Третьестепенная дорога, глухомань, короче. Кривые обочины, асфальт, чьи лучшие времена давно прошли.

И все-таки – затор. Поперек серой асфальтовой полосы вальяжно разлеглась здоровенная ветка – ни пройти, ни проехать. То есть пройти-то можно, но ему нужно ехать!

Гест вылез из машины, поглядел на преграду. Кряхтя и матерясь, вцепился в крошащуюся под пальцами кору, потащил. Ветка была не слишком тяжелая, но разлапистая, она упиралась, цеплялась за асфальт, мешая себя тащить. Наверное, лежать на дороге ей нравилось больше, чем в окрестных сугробах, покрытых корочкой наста.

Наконец можно было ехать.

Ветки – не такие большие, но все же мешающие – попадались довольно часто. Нет добра без худа, переиначил он мысленно пословицу. Ветер, принесший такую полезную для него метель, наломал по пути изрядно дров. То и дело приходилось останавливаться, освобождать дорогу, опять трогаться – для того, чтобы вскоре, не успев даже толком разогнаться, уткнуться в очередную преграду.

Когда подъехал к Светогорску, уже посветлело. К пункту пропуска змеилась очередь. Довольно длинная, машин тридцать. Он-то рассчитывал, что будет не больше десятка. Куда их всех воскресным утром понесло? Но с этим ничего поделать было уж точно нельзя. Оставалось лишь откинуться на неудобный подголовник и попытаться еще раз вспомнить то волшебное ощущение покоя и свободы!

И – Алю. Он запрещал себе даже думать о ней, как будто сглазить боялся. Но теперь-то – можно?

Неподалеку от контрольного пункта тянулась стена – белая, не то штукатуренная, не то просто бетонная. И там, где стена уже готова была закончиться, висела телефонная будка. Красная, обрезанная снизу по пояс. Как там, на улице Бабушкина… В этой тоже стояла девушка. И тоже в длинном пальто. Он едва не вздрогнул от острого ощущения дежа вю. Ему даже показалось на мгновение, что там, в пятидесяти метрах, – Аля. Сердце затопило теплой волной: Аля, девочка, черепашка моя, свет мой ясный…

* * *

«Интересно, сколько в Питере осталось телефонов-автоматов», – подумал он, замедляя шаг, чтобы рассмотреть девушку, почему-то напомнившую ему дочь. Нет, это, конечно, была не Ульяна… Он почти поравнялся с телефонной будкой, когда обладательница длинного пальто обернулась, сделала шажок из стеклянного кубика наружу. Широко расставленные глаза цвета ноябрьского тумана просветлели:

– Простите, вы не могли бы мне помочь?

Легкие светлые волосы покрывала мельчайшая морось, поблескивающая в фонарном свете. И пальто тоже блестело, вернее, как выяснилось, кожаный плащ. Девушка оказалась симпатичной – до Мии ей, впрочем, было далеко, но на фоне Мии любая золушкой будет выглядеть. Вот разве что глаза… И пожалуй, запах… Гест никак не мог его определить. Это одновременно и смущало, и настораживало, и будоражило. Но все-таки он помедлил с ответом. Сколько лохов разводили, начиная именно с такой фразы: вы не могли бы мне помочь? Эта на профессионалку была не похожа, но кто знает… Он улыбнулся, вежливо, слегка:

– Ну… минуты две могу уделить.

– Ой, да меньше! – Ее улыбка была куда щедрее, но тут же сменилась гримаской озабоченности и даже смущения. – Так глупо вышло. Телефон куда-то делся…

Он усмехнулся:

– А вам срочно нужно позвонить, да? – Девушка разочаровала его своей предсказуемостью. Стоит достать телефон, она его выхватит и… Впрочем, нет, в такой хламиде бегать не слишком удобно… Ну, значит, ой, вызовите мне такси, потом окажется, что кошелек у нее тоже злые люди вытащили. В общем, помогите, чем можете, мы сами не местные.

– Нет-нет! – Она замотала головой. – Ну то есть да, но… У меня машина в ремонте, поэтому я… Нет, я так вас только запутаю. Пустяки на самом деле. Хотела такси вызвать, а телефон пропал.

– А в метро вас не пускают, потому что кошелек тоже пропал… – Он доигрывал предложенный спектакль уже без всякого интереса.

– Нет, вот он, – почти обиженно сообщила она, демонстрируя портмоне: ни блеска, ни стразиков, простая черная кожа. – У меня есть деньги, не подумайте. Но мне в Гатчину надо, ну то есть не совсем в Гатчину, примерно. В общем, на метро не доедешь.

Гатчина почему-то отозвалась внутри – как будто струну случайно зацепили, и она зазвенела. В Гатчину он тогда возил Якута. Ну и что, одернул Гест сам себя. В Гатчине сто тысяч человек живет. И чего вздрагивать?

– И чем же я могу… Такси вам вызвать? – Он хмыкнул почти неслышно, думая: сейчас явится «таксист», работающий с девчонкой в паре, дальше все тоже вполне прогнозируемо. Но почему-то ему совсем не было страшно. Скорее смешно.

– Да нет же! – Девушка замотала головой. – Вы никак не даете объяснить. Позвоните на мой номер. Пожалуйста! Не могла я телефон потерять! Я никогда ничего не теряю! Сумку вроде всю прощупала, вдруг за подкладку завалился, но увы… – Сумкой она именовала кожаный рюкзачок. Довольно объемистый, не рюкзачок – рюкзак. В сочетании с длинным, до верха высоких ботинок, кожаным плащом это выглядело странно, но – приятно.

«Может, и нет никакого спектакля», – подумал Гест, может, зря он девчонку в чем-то подозревает? Усмехнулся, скрывая недовольство собой: он гордился, что умеет читать людей, а тут, выходит, пальцем в небо попал.

– Что ж… давайте попробуем. А если не найдется? Будем такси вызывать?

Плащ скрипнул, когда она пожала плечами.

– Да должен найтись! Но если… если точно буду знать, что посеяла, даже позабавлюсь: никогда ничего не теряла, и на тебе. Нет, такси я сама вызову, я ведь и в телефон-то этот нырнула, чтоб такси вызвать. И обнаружила, что отстала от жизни. Миллион лет телефонами-автоматами не пользовалась, всегда думала, что в них деньги кидают, а тут, оказывается, карта требуется. Смешно. Дойду до метро, куплю эту самую карту. Не знаю, где их продают, но уж в метро-то наверняка.

– Ладно. Говорите номер, попробуем.

На всякий случай он все-таки повернулся боком – словно случайно, но выхватить из руки смартфон теперь точно будет затруднительно. Набрал надиктованный номер.