Три судьбы Рой Олег

Вот этого он и впрямь не помнил.

– Не, ну я типа Лера, потому что Валерия, но можно и Валя. Типа тезки мы с тобой. Прикольно, да?

Тезки, значит. Нет, такого он бы точно не забыл. И не может быть, чтобы представился ей Валентином. Значит, паспортные данные там, в мотеле, срисовала. Вероятно, так…

Девицына трескотня мешала думать, и он вытащил телефон, одновременно косясь в сторону окна: не видно ли машины Якута. Теоретически тот должен был зайти в ресторан, но с ним никогда не знаешь, как себя вести. Подъедет и станет ждать, пока Гест сам выйдет и в машину к нему сядет – типа почтительность проявит.

Телефон коротко пиликнул. Сообщение было от Шухова: «Уходи оттуда. Срочно. Не через главный вход!!!»

Бред какой-то. Что за кипиш на ровном месте? Какой-нибудь план «Перехват» или подобная ему полицейская операция? Но какое это может иметь отношение к нему, Гесту? Почтенный бизнесмен, у налоговой, и то никаких претензий. Да и Якут нынче более чем приличный господин, депутат областного законодательного собрания. Гест предполагал, что никакая легализация не заставит Якута свернуть дела. Но фасад тот за последние годы оборудовал весьма благопристойный. Все легально, все солидно. Никакого криминала! Так что встреча Геста с ним – никак не повод для паники. Почему бы владельцу одной из крупнейших питерских компаний не пообедать с господином депутатом?

Сообщение было почти паническим. Но за все годы, что отставной милицейский полковник возглавлял у Геста службу безопасности (собственно, он ее с нуля создал), ни разу, ни разу Иван Никанорыч не устраивал этой самой паники. Тем более на ровном месте. И «оперативные данные» (Гест предпочитал не думать, как и у каких людей Шухов их добывал) у начбеза всегда оказывались железные.

Так, может, тут не полицейская операция намечается, а ровно наоборот, криминальные разборки? Но бандитские войны остались в девяностых, сейчас времена не те, бизнес если и отжимают, то в судебных заседаниях, не в перестрелках. Все прилично, все спокойно. Ну более-менее. И чтобы разборка среди бела дня в центре города?

– Ой, ты типа такой занятой, да? – Девица продолжала трещать. – Как в том рассказе, когда он делает предложение, а она ему: милый, твои дела тебе совсем голову затуманили, мы же обвенчались вчера в маленькой церкви за углом. Этот написал, у него еще фамилия смешная, вроде имя, а на самом деле фамилия. Генри! Вот! – она произнесла это с каким-то торжеством.

Что она несет? При чем тут О. Генри?

Черт!

Сообщение Шухова, конечно, странное, но с этим придется разбираться позже. Оказывается, пока он пытался что-то понять, да еще отвлекался на пронзительную блондинкину трескотню, подъехала машина Якута. Встала и стоит. Никто не выходит. Значит, надо идти «встречать». Смысла ноль, но мало ли какие у Якута резоны. Может, с ним в машине кто-то, кому необходимо продемонстрировать его, Гестову, почтительность.

Или это не та машина? Но белых «майбахов» в Питере – раз-два и обчелся, и оттенок вроде тот, стекло отсвечивает, мешает разглядеть. И номера в таком ракурсе не видно, проклятье. Хоть бы Якут бибикнул, что ли. Если машина его, значит, почти наверняка в салоне кто-то важный. Или, как минимум, Якут собирается к кому-то важному, для кого имеют значение внешние понты. Обычно он ездил на чем-то менее приметном.

Как бы там ни было, надо выйти. Но сперва – отделаться от «тезки». Если она поволочется за ним к Якутовской машине… нет, этого точно нельзя.

Или послушаться Шухова и вовсе не выходить – в смысле уйти другим ходом? Есть же здесь другой выход, кроме главного? И как потом Якуту объяснять свое отсутствие? Живот схватило, понос прошиб? Отправить сообщение, так и написать. Или позвонить? И в самом деле сказать, что понос?

Гест вертел в руках телефон. Выйти или нет? И если уходить, как Шухов велел, написать Якуту или позвонить?

– Когда мы будем на Мальдивах, ты это все выключишь! – врезалась в стремительно летящие мысли очередная реплика новоявленной тезки. Заявление было сделано довольно директивным тоном.

– На Мальдивах?

– Ну ты же обещал! – Девица изобразила мордочку обиженной принцессы.

Обещал?!! Он ей что-то обещал?!!

Звук, донесшийся из-за громадных панорамных окон, был совсем тихим. Словно швейная машинка затарахтела. Или даже две? Или три? Хотя громкости это не прибавило. Или, может, Гест просто перестал слушать. Тело среагировало быстрее сознания. Мозг вечно пытается что-то сообразить, рассчитать – на то он и мозг. А телу просто хочется оставаться живым. Такие звуки телу приходилось слышать нередко. Давно, в девяностые, но память, именуемая мышечной, крепче той, которая живет в голове.

Кажется, не прошло и пары секунд после обиженного «ты обещал», когда Гест обнаружил себя присевшим за ближайшей колонной, одной из натыканных в зале там и сям. Рядом прижималась к его колену съежившаяся в комок, поскуливающая от страха девица. Тезка, чтоб ее. Но, ей-богу, как он ее-то с собой прихватил? Рефлексы, однако.

Рядом с колонной торчала разлапистая пальма в здоровенном горшке. Валентин осторожно глянул промеж кожистых листьев.

Сколько-то выстрелов угодило в одно из панорамных окон. И теперь, когда стекло больше не мешало, он, хоть и пришлось для этого выкручивать шею, определенно узнал машину Якута. С этого ракурса ясно была видна болтающаяся за ветровым стеклом зеленая обезьяна. Якут говорил, что она нужна для тренировки. Знаменитое «чтобы все получилось, не думай о зеленой обезьяне» на самом деле исполнить не так уж трудно. А вот если объект «недумания» болтается перед глазами…

Эта чертова обезьяна была, кажется, единственной деталью машины, не пострадавшей от обстрела. Все прочее напоминало мишень крайне неумелого стрелка. Но Гест понимал, дело отнюдь не в чьей-то неумелости. «Ковровая» стрельба всегда надежнее, чем любой снайпер. Знай поливай очередями, пусть хоть две трети впустую уйдут, тех, что отыщут свои «объекты», окажется достаточно.

Но сейчас важнее было понять: разбитое окно – случайность или кто-то из посетителей ресторана тоже являлся «объектом»? Кто-кто, ясно кто, он, конечно, никого другого подходящего тут не наблюдается.

Зато наблюдается стена – удачно он колонну выбрал. Мог и за соседнюю сигануть, расстояние примерно то же. А тут совсем рядом – дверь с веселеньким рисунком. Вместо традиционных фигурок мальчика и девочки рисунок схематически изображал ночной горшок. Почти такой же, как Рудик тогда изобразил на дверце Якутовского шкафчика. Экая злая усмешка судьбы, однако.

За дверью с ночным горшком обнаружился, как Гест и ожидал, не туалет, а коридор. На двух дверях слева красовались уже традиционные треугольнички с кружочками-головами сверху: вершина вниз – мальчик, вершина вверх – девочка. Несколько дверей справа никаких опознавательных знаков на себе не несли. Судя по запахам, там располагались кухня и прочие подсобки. Да, точно, официанты со своими подносами выплывали в зал из арки в правом углу. Так что в эти двери пока ломиться не стоит, решил Гест, там, похоже, замкнутый круг, а не выход.

В самом конце коридора, однако, виднелась еще одна дверь – с бледной, полузакрашенной надписью EXIT сверху. Пожарный выход. Вон и огнетушитель в углу. Непорядок. Щит должен быть с пожарным рукавом, ломиком… Господи, о чем он думает! Хотя… Если нет положенного щита, может, и сам выход закрыт…

– Мы туда? – подала наконец голос его непрошенная спутница.

«Если пожарный выход заперт», – подумал с тоской Гест, наваливаясь плечом…

Повезло.

Замыкающая коридорчик дверь открылась, выпустив их в крошечный квадратный «карман»: три бетонных стены и кусок железного забора с воротами. Запертыми, разумеется. Но справа забор примыкал к стене неплотно, так что не слишком толстый человек вполне мог бы пролезть.

Усадив девицу на выступ стены, Гест заговорил тихо, коротко и очень внятно. Как будто после каждого слова ставил точку:

– Ну-ка смотри сюда. Кто. Тебя. Послал? Быстро.

– Н-никто… Я с-сама…

– З-забавно… Кто? Бы. С. Т. Ро, – тихо, раздельно повторил он.

– Я сама, – упрямо повторила она. – Фамилию из паспорта запомнила. Майк номер машины записал…

– И тебе потребовалось два года, чтобы меня вычислить?

– Н-нет… Н-ну… п-понимаешь… У меня… А сейчас… вот.

М-да. Очень содержательно.

Какая немыслимая, ослепительная глупость! Какое невероятное везение! Послали же небеса эту дуру!

Он вытащил из внутреннего кармана бумажник, где в соседних кармашках лежали рубли и евро. Отсчитал тех и других, довольно много. Подумав, добавил еще, сунул девице и мотнул головой в сторону замеченной в углу щели:

– Пролезешь?

– Чего это? Не полезу я никуда!

– Очень хочется с ментами пообщаться?

– С какой стати?

Нет, все-таки она была дура! А то, что он принял за ум, оказалось простой животной хитростью.

– Стрельбу слышала? Сейчас здесь не продохнуть будет. Решай быстрее. Деньги возьми, я нынче добрый, но только попробуй еще раз ко мне подойти! Ясно? Сегодня тебе просто повезло. Ты даже сама не понимаешь насколько.

– Я ж не пролезу, – жалобно протянула девица.

– Нечего было такие сиськи себе накачивать. Не пролезешь, будешь с полицией объясняться.

Она, разумеется, пролезла. Попискивая и кряхтя, но – пролезла.

Гест только глянул – и моментально выкинул дуру-девицу из головы. Да, он понимал, что она его только что спасла: если бы он вышел навстречу машине Якута сразу, лежал бы сейчас там. А он задержался из-за этой блондинки с ее тупыми требованиями. Так что да, спасла. Но об этом можно было подумать потом – или не думать вовсе. Сейчас точно не время. Мозг лихорадочно прокручивал варианты. Сейчас явятся – или уже явились? – оперативники. Примутся опрашивать потенциальных свидетелей. Может, и ему протиснуться в ту же дыру и побыстрее исчезнуть? Но зачем, собственно? В ресторане он был? Был. Официант на него укажет? Укажет. Да что официант. За кофе Гест расплачивался банковской картой… Э-эх. Придут, спросят: а чего это ты, господин хороший, как-то вовремя с места преступления исчез? И куда, кстати?

Нет, сбегать через дыру – не вариант. Надо остаться тут и отвечать на очевидные вопросы. Точнее – не отвечать. Видеть ничего не видел, знать ничего не знаю. В самом деле… Откуда ему знать, кого убили? Откуда ему вообще знать, что кого-то убили. Ну да, стрельбу слышал, а больше – ничего. Если докопаются до их с Якутом знакомства, то уж точно не прямо сейчас. Да и мало ли кто с кем в какие юношеские секции ходил. Позже? Ну… пересекались время от времени, Питер – такой маленький город…

– Вы что тут делаете? В смысле, вы же из ресторана сюда вышли?

Ага, вот и полиция.

– Ну да, – признался Гест. – Стекло вдруг посыпалось, и выстрелы вроде были, я сперва даже не понял, что это стрельба, только уже когда сюда выскочил, отдышался – дошло.

– А сюда-то вы как попали? Хорошо знаете внутренние помещения?

– Какое там! – Он изо всех сил изображал постстрессовую дрожь. – Дверь рядом была, я туда, коридор, ну и… вот.

– Понятно. Паспорт ваш можно?

Паспорт произвел впечатление.

– Гест – это?…

– Да, «Гест-инвест».

– У вас тут встреча была назначена, вы ждали кого-то?

– Кофе зашел выпить. А что, действительно стреляли? Или мне со страху почудилось, когда стекло разбилось?

– Действительно, стреляли, – сухо сообщил сержант. – Если понадобятся ваши показания, вас вызовут.

* * *

«Забавно, – думал Гест, – но кроме краткого, очень формального опроса на месте происшествия его больше никто так и не побеспокоил». Мало ли у Якута было знакомых! Вон какая толпа.

Ближе всех к могиле стояла маленькая старушка в крошечной шляпке с черной вуалькой и в черном же строгом пальто, купленном, как наметанным взглядом определил Гест, явно не в сельской лавчонке. Держалась старушка прямо, как балерина, а лицо у нее было абсолютно мертвое. Стоявшая подле «отставной балерины» молодая дама – подтянутая, с гладким узлом темно-русых волос – неуловимо напоминала медсестру. Ну эта уж точно не родственница, слишком деловито и профессионально она поддерживала свою подопечную под локоток, слишком внимательно смотрела. Судя по качеству черного пальто, его владелица могла себе позволить взвод медсестер. Но кто же она сама?

Не мать – Якут был сирота. Гест помнил его редкие рассказы: отец – фронтовик, более чем вдвое старше матери – умер почти сразу после рождения сына, мать – когда ему «срок впаяли». Но кто?

Гест чуть шагнул назад и почти беззвучно произнес:

– Старушка у могилы.

Оглядываться надобности не было, Шухов умел слышать, «как камни растут», что ему шепот разобрать!

Он явился в компанию, что называется, с улицы. Просто в один прекрасный день в кабинете Геста нарисовался кряжистый мужик в потертом камуфляже. Валентин почему-то решил, что это слесарь. Ну или кто-то вроде того. Что означало, со вздохом подумал он, что исполнительного директора опять придется менять. «Библиотек» на балансе было уже с полдюжины, да еще ремонтные бригады и стройматериалы добавились, ну и прочее по мелочи. Так что времени на то, чтобы вникать во все, не хватало уже не катастрофически, а просто физически. Исполнительному директору полагалось следить за тем, чтобы на всех точках сантехника была в порядке, чтобы ремонтники были обеспечены инструментом и, главное, транспортом, а уборщицы не испытывали недостатка в моющих средствах, тряпках, перчатках и прочих орудиях своего труда.

К уборщицам, кстати, нареканий не возникало никогда. Платил Гест прилично, и местные жительницы, которым было удобно помахать два часа шваброй и успеть сготовить для возвращающихся из школы детишек обед, за место держались. Две-три приводили малышей с собой, извиняясь: в садик не пробиться, да там и простуды сплошные, а больше девать некуда. Гест не возражал, только предупреждал, чтоб не шалили. Несколько раз видел, как один из таких «некуда-девать», маленький, чернявый, от горшка два вершка, помогал матери, меняя по надобности воду. Приносил, правда, по полведра, на целое силенок не хватало, но старался пацан отчаянно. Другой все норовил пристроиться в уголке с книжкой. В общем, с детьми или без, уборщицы работали отменно. На точках Гест заставал сверкающие окна, чистые даже весной и осенью полы и прочий порядок. Но вот исполнительный директор… На этой должности сменился уже чуть не десяток кандидатов, а толку все не было. Так что «летучие» ремонтные бригады, которыми командовал протрезвевший от неожиданного карьерного взлета Петрович, в очередной раз оставшись по недомыслию очередного «исполнительного» без транспорта, шли к Гесту. Директора «библиотек» тоже тащили свои проблемы в его кабинет, но мужик в камуфляже был не из них. Слесарь, точно слесарь.

Но посетитель, поздоровавшись, представился Иваном Никаноровичем Шуховым и, даже не улыбнувшись, сообщил, что готов возглавить здешнюю службу безопасности. Валентин, по правде сказать, опешил, и непрезентабельный дядька с едва заметной усмешкой пояснил, что он полковник милиции – тогда еще краснознаменную не успели переименовать в полицию.

– В отставке, разумеется, – добавил мужик, недовольно сморщившись.

– Да я не сомневаюсь в ваших профессиональных качествах. Но служба безопасности… На меня вроде никто не нападает.

– Якута боятся, это понятно.

Тут уж Гест удивился по-настоящему.

Шухов усмехнулся:

– А как ты думал? – Он сразу стал обращаться к Валентину на «ты». – Если я у тебя работать решил, я же сперва должен был понять, кто ты, чей ты и стоит ли вообще к тебе лезть.

Служба безопасности, поначалу состоявшая из одного Ивана Никаноровича, оказалась штукой весьма полезной. Чехарда исполнительных директоров продемонстрировала Гесту, что в людях он, конечно, понимает, но когда выбирать особенно не из кого, только из тех, кто пришел по объявлению, результаты получаются не очень. Шухов же отыскал подходящего кандидата за пару дней (из таких же, как он сам, отставников), и проработал тот чуть не пятнадцать лет без единой накладки или, тем паче, нарекания. Только недавно сказал, что хочет и внуков понянчить, и в огородике покопаться – пора, мол, на пенсию. Но смену себе подготовил – из собственных замов.

К подбору кадров, которым Шухов занимался первые два-три года, постепенно добавилась система охраны и все прочее, что принято относить к службе безопасности.

На эти похороны он увязался, не слушая никаких возражений:

– Не отпущу, Валентин Григорьевич, вот что хочешь говори, не отпущу. Там народишко будет… всякий. Непохоже, что тебя вместе с Якутом завалить хотели, но мало ли.

– И что ты сделаешь, если решат там докончить начатое? Нет, ну вот что? Грудью меня заслонять кинешься?

– Один из вариантов, – равнодушно сообщил отставной полковник. – Не самый лучший, но… По ситуации смотреть надо, Валентин Григорьич, как я тебе сейчас могу сказать, что понадобится.

* * *

Шухов насторожился. Могилу уже накрывали отложенным в сторону куском дерна, по-осеннему пожухлым, ржаво-коричневым, и не было ничего особенного в том, что люди вокруг переговариваются, перемещаются… Однако тот, кто сейчас стоял возле Геста, Ивану Никаноровичу не нравился. Шухов видел только спину в темном пальто, но линия волос, край уха, общий рисунок фигуры – было во всем этом что-то неуловимо знакомое. Неприятное.

Он переместился вбок.

Черт!

Конечно, он знал этого, в пальто.

Перед глазами точно кто-то раскрыл папку с делом, не то личным, не то уголовным – из тех, что вечно лежат в сейфе без малейшей надежды на реализацию.

Бондаренко Евгений Викторович. Начинал, как многие, с крышевания мелких ларечников, постепенно переключился на наркотики, проявив интерес не к новомодной химии, а к традиционной дури и героину. Фигура на этом поле не крупная, но стремится в акулы. Привлекался неоднократно, однако, кроме двух отсидок по малолетке, ни одной судимости. Три недоказанных убийства, одно похищение, вымогательство, с десяток тяжких телесных – и скорее всего, этот список гораздо длиннее. Но не пойман – не вор. И не то чтобы он как-то особенно умен – нет. Просто от потенциальных свидетелей избавляется безжалостно. Нет человека – нет проблемы. Потому, кстати, и с проститутками у него не заладилось. Девочкам, чтоб аппетитно выглядеть, и кормежка нужна, и одежка, и косметика не за три копейки. И помещение приличное. Иначе товарного вида не будет. А с уличных много не получишь, хоть каждый день избивай за невыполнение плана. Бонд же предпочитал именно такой вариант: эти сдохнут, другие понаедут.

Тот еще тип, в общем.

Ясно, что у Якута, как у всех, кто начинал в девяностые, на руках тоже крови довольно. Но к нынешнему-то времени он вполне остепенился. А Бондаренко – из тех, кто живет с девяностыми в голове.

* * *

– Нет, он не Аль Капоне, если ты об этом. Мелкий, в сущности, говнюк. Но скользкий, как дождевой червяк, и такой же верткий, не ухватишь.

Докладывать Иван Никанорович начал, лишь когда приехали в головной офис компании и разместились в кабинете Геста. Всю дорогу Шухов, устроившись на заднем сиденье, вел какие-то телефонные переговоры – негромко, ничего не разобрать, кроме «бу-бу-бу», «привет» и «спасибо». Сам Гест дежурно сообщил Леле, что вернется поздно, и вызвонил в офис главу юридической службы, главного экономиста и до кучи – Дима. Так что, когда они с Шуховым добрались до особняка, половину которого занимал «Гест-инвест», вся руководящая команда была уже в сборе: и Дим, и адвокат Игорь Анатольевич Коркин, и Владлен Осипович с говорящей фамилией Денежкин. Конечно, в компании имелся совет директоров, но настоящие – стратегические – решения, требующие мозгового штурма, принимались именно так, ближним кругом.

Сейчас предстояло обсудить даже не стратегию – практически вопрос жизни и смерти. Самому Гесту ситуация казалась безвыходной. Он помнил то давнее столкновение с Бондом возле дома, где в результате разместилась его первая «библиотека». Помнил панический холод в животе и – да, прав Шухов – ощущение чего-то омерзительно скользкого. Сегодняшний Бонд от тогдашнего ушел недалеко, разве что ощущения от столкновения с ним были еще сильнее. Гадливость и ужас.

Воскресенье заполнило офисные коридоры гулкой полутьмой, и даже кабинет – такой привычный, такой надежный – сейчас казался Гесту как будто чужим. Верхний свет они зажигать не стали, ограничились тремя-четырьмя рабочими лампами, отчего по углам клубились тени. Они клубились, как щупальца того давнего ужаса: скользкие и неистребимые. Вроде голов Змея Горыныча – руби не руби, новые отрастают. Да что с ним, в самом деле, такое? Гест передернул плечами. За эти двадцать лет со всякими противниками приходилось сталкиваться – и посерьезнее какого-то там Бонда! Ну да, раньше его Якут прикрывал, но неужели Гест сам не справится? Не Аль Капоне же Бонд, в самом-то деле, а у него – вон какая команда. В глубине души он сам не верил оптимистическим своим аргументам, но не складывать же послушно лапки перед надвигающимся бульдозером!

– И что, Иван Никанорыч, его никак нельзя кому-то из твоих коллег бывших сдать? Ясно же, что он Якута завалил. А если у него такой послужной список, наверняка среди твоих знакомых найдутся те, кто спит и видит, как бы этого Бонда за решетку отправить. Дать им наводку соответствующую, а? Дело-то громкое вышло, все-таки не дворника дядю Петю в пьяной драчке по кумполу стукнули, а депутата ЗАКСа средь бела дня расстреляли.

– Знакомые-то есть. Только не выйдет. Что толку в наводке? Дело громкое, но, думаю, покопают и закроют. На одном мотиве, Валентин Григорьич, далеко не уедешь. Если бы так можно было Бонда посадить, он давно уже сидел бы… – Шухов поморщился. – Вчера в Токсово машину сгоревшую нашли. Внутри – три трупа. Ну, то, что от них осталось. Думаю, это как раз те гаврики, которые Якута расстреляли. Сперва Бонд, конечно, им заплатить обещал и аванс хороший дал, а после сразу от свидетелей избавился. Его типичный метод. Не подцепишь никак – все ниточки он сразу обрубает. Не любит сложностей, прет бульдозером.

– Тупой, что ли?

– Не скажи… Последнее дело, к которому Бонда пытались пристегнуть, ну, по крайней мере, из тех, что мне известны, – похищение топ-менеджера крупной айтишной фирмы полтора года назад. Тоже, кстати, громкое дело было, сумму выкупа так и не озвучили, даже я не знаю, сколько заплатили, но полагаю, меньше, чем шестью нулями, не обошлось. Удивительнее всего, что парня живым вернули. Правда, на работу он так и не вышел, подался в дауншифтеры, в Патайю, кажется, свалил или куда-то в этом роде: хижина на берегу, растительное существование, назад, к природе.

– Его так сильно… повредили?

– Да нет, не особенно. Ну наркотой всякой обкололи изрядно, но медики сказали, он вроде в норме. А там кто поймет. То ли подсел с первого укола, то ли штаны обделанные забыть не смог. Ну, знаешь, как бывает: вроде в порядке человек, а на деле – только бы в уголок забиться и не отсвечивать.

– Тогда не понимаю. Ну если пальцы или уши ему не отрезали, почки не отбивали, ничего такого. Похитили, получили деньги, вернули человека. Занавес. Ты это к чему рассказал, Иван Никанорыч?

Тот запыхтел трубкой. В кабинете Геста курить не дозволялось, но это же Шухов! Сейчас ему даже трубка не доставляла удовольствия. Лицо начбеза было кислее лимона.

– К тому, что похищение – дело очень и очень непростое. Тут проколоться – раз плюнуть. Тем более, если похищенный не в виде обгоревшего трупа вернулся, а живым. Даже если он не соображал ничего, все равно мог запомнить, где его держали, с кем-то он контактировал…

– Почему же Бонд этого парня в живых оставил, если столько сложностей?

– А сам-то как думаешь?

Может, в криминальных тонкостях Гест и не очень шарил, но в целом соображал быстро.

– Планирует повторить? А то похищение – типа портфолио? Рекламная листовка: заплатите, и ваше сокровище вернется к вам невредимым.

– Что-то в этом роде. Весьма вероятно. Ну и грех не использовать работающую схему. Раз уж все продумано до мельчайших мелочей. И не только продумано, но в реале отработано. Вот, к примеру, такая деталь: парень, когда его нашли, был завернут в икеевское покрывало. Причем почти новое, их недавно в продажу пустили. Казалось бы – вот оно. Ну отследили все купленные покрывала по чекам и камерам – страшно подумать, сколько народу опросить пришлось, там еще и скидки были, как водится. И что в итоге? А в итоге одна бабуля пожаловалась, что покрывало, которое ей дочка подарила, какой-то обормот прямо с веревки украл. Оборвалась ниточка. И все прочее – аналогично. Нет, тупой такую операцию не спланирует и уж точно не реализует, где-нибудь да проколется.

– А может, у него… советник имеется? Или советники?

– Очень может быть. Так-то он предпочитает одноразовых исполнителей, но весьма вероятно, что рядом один-два, много три еще присутствуют. Полагаю, один, очень уж Бонд недоверчив. И – нет, в эту сторону уже пытались думать. У него – ну или у них – на лбу же не написано, что тут Бонд отметился. Живет себе где-нибудь скромный бухгалтер или научный сотрудник, каких миллион.

– Но такой персонаж даже не может насладиться получаемыми от Бонда гонорарами. В чем смысл?

– А это смотря какие гонорары. Представь тихого маленького педофила, который очень любит от маленьких мальчиков по кусочку отщипывать. Ясно, что деньги для такого – во вторую очередь важны, разве что для поездок на азиатские курорты, где можно беспрепятственно некоторые свои фантазии реализовать. Средство, не более. А мозги у психопатов бывают получше, чем у многих нормальных. Сдать же Бонда такой персонаж не то что не сдаст, ему даже в голову подобная идея не придет. Кто ж добровольно откажется от хлеба с маслом?

– Понятно. То есть вызвать Бонда на обсуждение условий, записать и отправить запись, кому надо, не выйдет?

– Ни в коем разе.

– Ну или заранее предупредить наркоконтроль, что так мол и так, пусть на горячем возьмут…

– Это тебя, Валентин Григорьич, на горячем возьмут, – усмехнулся Шухов, – а Бонд не при делах останется. Говорю же: хитрый он и скользкий. Осторожный то есть.

– Но сегодня-то он вполне откровенно беседовал. А если бы я в кармане на телефоне кнопку записи нажал? Так, на всякий случай.

– Пока бы ты понял, что разговор надо записать, пока бы разблокировал телефон – на ощупь! – пока бы добрался, на ощупь же, до нужной функции… весь разговор уже и закончился бы. Он с тобой, Валентин Григорьич, беседовал чуть больше полутора минут.

– Так мало?

– Это тебе со страху показалось, что долго. Я даже поближе подобраться не успел, чтобы хоть что-то услышать. Насколько я понимаю, он теперь, раз Якута не стало, хочет тебя по-своему нагнуть. Наркота? Раз ты на наркоконтроль надежды решил возложить.

Гест кивнул.

– Очень ему наши маршруты из Китая нравятся.

– Ну да, ну да, я так и думал. Афган рядом, по горам перебросить без проблем, а у тебя грузов много, и почти все объемные, а досматривают тебя вполглаза, потому что репутация…

– Он сказал, что мне всего-то чуть-чуть кое-какую логистику подправить придется, а он в долгу не останется. Представляешь, долю сулил! Меня даже Якут наркотой мазать не стал, а этот…

Шухов прищурился – словно в прицел всматривался.

– У… этого, насколько я понимаю, тут еще и личный интерес. Помнишь, как ты с ним в первый раз столкнулся?

Гест помнил, разумеется. Подвал, в котором предстояло восстановить библиотеку, явление Бонда с двумя «бойцами» в кожанках – и их отступление после вмешательства Якута.

– Ты у него из-под носа добычу увел.

– Да ладно, добычу! Там рядом таких же домов еще десятка два, на этом клин, что ли, сошелся?

– Может, и сошелся. Бонд ведь тогда ни в один из соседних домов не сунулся. И вряд ли потому, что Якута боялся. Ему, похоже, именно этот нужен был.

– Зачем?

– Скорее почему. Честно – не знаю. Например, именно в этом доме ему когда-то на мозоль наступили. И возможно, именно в библиотеке. Бонд ведь злопамятный.

Гесту вспомнилась сопроводившая прощальное «добро пожаловать» кривая усмешка. И еще почему-то – история Саввы про директора пионерлагеря.

– Месть – блюдо, которое подают холодным? Все-таки двадцать лет прошло.

– Скорее месть – блюдо, которое не портится со временем. А двадцать лет или всего год – как получится. Когда Бонд сел во второй раз, ему было шестнадцать, он тогда на одноклассницу свою глаз положил. Она, кстати, ему взаимностью не отвечала, но и не отталкивала, а так, типа в следующий раз, хи-хи, ха-ха. Девчонка. И вот откинулся наш Бонд – его так еще в школе прозвали, – а девочка-то замужем уже. Причем вот только что супругой стала. Он к ней явился чин-чином, с цветами: мол, что ты меня не дождалась, я прощаю, а теперь давай все исправим, великая любовь и все такое. А она ему: ты чего, белены объелся, я Венечку своего люблю и всегда любила, а ты все навыдумывал, и вообще я беременна, так что ступай, ищи себе по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. И месяцев через несколько счастливых молодоженов подхватили прямо на улице, сунули в машину, отвезли в лесок. Молодого супруга к дереву привязали, а девочку по кругу пустили. Причем Бонд сам в процессе не участвовал, заявил: я после этого недоноска-мужа тобой брезгую, а мальчики пусть развлекутся. Только следил, чтобы привязанный глаза не закрывал, а смотрел, как его ненаглядную всякими способами пользуют. Когда ребят обратно привезли, они даже в милицию не успели, у девчонки кровотечение открылось – ну и выкидыш, конечно. Хотя на шестом месяце это уже, кажется, преждевременные роды называется. Венечка в больнице с ней сидел, да не уследил – она, едва в себя после наркоза пришла, в окно шагнула. А молодой вдовец ментам-то все рассказал – и повесился. И все. Улик ноль, только туманные описания нападавших, да имя в предсмертной записке. И что? Максимум, Бонду пришлось кого-то подмазать. Так все и закончилось.

– Ты нас пугаешь, что ли?

– Да нет, просто обрисовываю характер персонажа. Бонд практичный, раз уж живой до сих пор. Но злопамятный. И ему очень, очень хочется тебя по самую маковку замазать – да еще с пользой для себя.

– А если на меня завтра сосулька свалится? Кого он тогда давить станет?

– Если на тебя сосулька свалится, еще хуже. Наследники у тебя кто? Леля? Платон с Ульянкой? Лидия Робертовна?

– Секундочку, – прервал их молчавший до того глава юридической службы Игорь Анатольевич. – А если не будет наследников?

В первый момент Гест решил, что тот окончательно свихнулся на почве неразделенной любви к Леле. Нет, адвокат никогда не позволял себе по отношению к ней ничего больше простой вежливости, да и сталкивались они реже редкого. Но Гест-то не вчера с пальмы слез! Тоскливые взгляды в Лелину сторону отмечал не без самодовольства: хороша Маша, да не ваша, а вовсе даже наша, с тем и оставайтесь! Что же, сейчас сдержанный Игорь Анатольевич представил, как его «объект» вдруг окажется свободен – и свихнулся? Потому что несет какой-то дикий бред: не будет, видите ли, наследников!

– И куда они денутся? – довольно ехидно осведомился он. – Вся семья вроде как погибнет? Всех вывезти в безопасное место? Ладно Леля, но мама наотрез откажется с места срываться.

– Да уж, с Лидией Робертовной точно проблемы возникнут, – хмыкнул Шухов.

Гест даже поддержке не обрадовался, и так все ясно было: бред несет господин адвокат. Но мысль свою закончил:

– А у Платона и Ульяны только жизнь начинается. Они же не куклы, туда-сюда их перебрасывать. И главное, как это компания переживет? Такой раздрай с долями и решающими голосами начнется…

– Нет-нет, не надо никому погибать. Если владельцем компании будет не Валентин Григорьевич, а некий, скажем, швейцарский фонд? Ну или не швейцарский, это детали. Собственно, мнимая смерть бывшего главы компании тут, пожалуй, тоже не помешала бы, но, как мне кажется, в таком варианте можно и без крайностей обойтись.

Только тут Гест понял, что именно предлагает его главный юрист.

– Продажа контрольного пакета?

– Не совсем продажа, но что-то в этом роде. Скорее реструктуризация права собственности.

– Это в целом техническая процедура, Валентин Григорьевич, – бесстрастно сообщил Денежкин, который, похоже, идею уловил сразу, еще пока Гест размышлял над тем, не свихнулся ли Игорь. – Не знаю, правда, как к нашей затее налоговая отнесется, но ничего нерешаемого я тут не вижу. При условии сотрудничества с юридической службой, разумеется. – Он едва заметно кивнул в сторону Коркина. – Правда, быстро не получится, тут основательная реорганизация потребуется.

Гест в очередной раз подумал, что бесцветная, почти без интонаций манера речи очень подходит к внешности старшего экономиста. Туго обтянутая кожей голова в полутьме кабинета сильнее обычного напоминала череп: темные провалы глазниц, выдающиеся вперед зубы, очень светлый, без малейших признаков щетины подбородок. Какие эмоции у черепа? А вот ему, Гесту, надо бы взять себя в руки, чтобы мысли перестали уже разбегаться и путаться. Денежкин в привычной своей манере избегая вопросительных знаков, по сути вопрос задал – о сроках, – а он тут про черепа думает.

– Ну… – Гест покашлял. Что такого, может у человека в горле запершить? – Три-четыре месяца, насколько я понял, у нас есть. Этот… Бонд хочет свою схему к весне запустить.

– Маловато… Но если постараться, думаю, успеем. – Игорь Анатольевич бросил на старшего экономиста благодарный взгляд. – Как полагаете, Владлен Осипович? – Тот кивнул.

– А если вовсе от китайских поставок отказаться? – задумчиво, почти мечтательно произнес Дим.

Тут Гест уже не подумал, что лучший друг сошел с ума. Кто угодно, только не Дим. Если идея выглядит безумной – так на то и мозговой штурм. Пусть объясняет.

– Как это – отказаться? У нас контракты чуть не на десять лет вперед.

– Это я помню. Думаешь, я в твоем совете директоров болванчиком сижу? Сильно не вникаю, да, однако документы читал, как без этого? Так что помню еще, что у тех, от кого идут самые масштабные поставки, заводы есть не только в Китае, но и на нашей территории. Тебе сейчас эмоции соображать мешают, иначе сам бы уже додумался. Это понятно, затем мы тут и собрались. Сам смотри: если объяснить уважаемым партнерам ситуацию, неужели они не пойдут навстречу? В Китае к наркоте отношение, мягко говоря, не очень, законодательство там жесткое и моратория на смертную казнь нет.

«Да, лучший друг Дим был прав», – подумал Гест. Ничего невозможного он не предложил. Хотя технических сложностей будет воз и маленькая тележка.

– Это ж всю логистику переворачивать… А главное, Бонд ведь может потребовать все назад переиграть.

– А вот тут на сцену выходит швейцарский фонд, столь гениально выдуманный Игорь Анатольичем. У кого требовать-то? Кому паяльником грозить? – почти с торжеством резюмировал Дим.

Гест обвел взглядом свою команду. Владлен Осипович задумчиво крутил в пальцах автомобильный брелок, глава юридической службы, чуть хмурясь – не удивленно, а скорее сосредоточенно, – что-то набрасывал на выдернутом из бювара листе, Дим развалился в кресле, закинул ногу за ногу. Даже Шухов как будто обмяк. Расслабились ребята. А это значило, что решение принято, стратегия определена, цели намечены.

* * *

Когда вышли на крыльцо особнячка, на часах не было еще и десяти, но торопливые ноябрьские сумерки уже сменила мрачноватая, пропитанная ледяной моросью ночь. Настроение, однако, слегка улучшилось. Да, надвигающийся бульдозер никуда не делся, но тупик, по которому он гнал свою жертву, оказался вроде бы не совсем тупиком: вон по тому забору можно взобраться, а та тень, похоже, обозначает вход в переулок – и значит, уйти от неотвратимой угрозы все-таки реально. Хотя, мелькнула крамольная мысль, куда надежнее было бы этот бульдозер взорвать. Нет человека – нет проблемы. Тем более что Бонд – не очень-то и человек, его убрать – мир чище станет. Но увы: в девяностых это был бы самый простой и логичный выход, а сейчас… Эх!

Адвокат и экономист уже расселись по своим машинам.

– Леле привет передавай, – бросил Дим, тоже направляясь на стоянку.

– Тебя, Валентин Григорьич, старушка-то с кладбища интересует еще? – поинтересовался Шухов.

– Ты уже и про нее успел выяснить?

Тот отмахнулся:

– Так, по верхам. Короче. Девицу при ней звать Ольга Николаевна Ковалева, тридцать два года, не замужем, медсестра, специализируется на стариках. Ни единого темного пятнышка, дифирамбы ей такие поют, что хоть канонизируй. Но, правда, берет за свои услуги недешево. Ее подопечная – Зинаида Трофимовна Вознесенская, девяноста трех лет от роду…

– Ого. А так и не скажешь. И блокадница небось.

Шухов усмехнулся.

– И блокадница, и повоевать успела. Санинструктор. Народу спасла – список длиннее «Слова о полку Игореве», наверное. Один генерал – то есть это он после уже до генерала поднялся, а когда наша Зинаида Трофимовна, Зиночка-санитарка, его из-под обстрела вытащила, капитаном был – после войны долго ее разыскивал. Она ведь по основной-то профессии педагог, биологию преподавала, так и после фронтовых подвигов опять в школу вернулась, да еще под девичьей фамилией. Однако отыскал, руку и сердце предлагал, а та ни в какую. Муж-то у нее на Белорусском фронте погиб, больше она замуж и не выходила. Ладно, это все лирика. Живет наша дама в Гатчине…

– В Гатчине? – переспросил Гест. – Случайно не… – Он назвал адрес, куда ездил с Якутом.

– Точно. Это ты туда его тогда возил? Ну вот видишь, все и сложилось.

– Погоди, Иван Никанорыч, какое там – сложилось. Не родственница, ты ж проверял, все вроде умерли. А если она, к примеру, любимая училка Якута, то почему вдруг Гатчина? Мы с ним в одну секцию ходили, не из Гатчины же он туда ездил. Должен быть питерский.

– Валентин Григорьич, что ты впереди паровоза бежишь? – укоризненно заметил Шухов. – Не нервничай так, обойдется все. Зинаида Трофимовна – его двоюродная бабка. Единственная живая родственница, но очень дальняя, потому мы ее и проглядели. Мощная дама. Герой войны, заслуженный учитель, даже в депутатах успела побывать, ну это еще при советской власти, так-то она на пенсии сто лет. Якут к ней очень трепетно относился. Когда ты в тот раз с ним в Гатчину ездил, у Зинаиды Трофимовны сердце прихватило, инфаркт подозревали, но обошлось. Бабка-то крепкая. В школе, где раньше преподавала, на Девятое мая уроки мужества для ребят проводит.

– И как такая правильная бабуля терпела образ жизни своего внучка? Деньги-то, судя по всему, она у него брала.

– Ну, знаешь, тебе все сразу… – Шухов пожал плечами. – Скоро только кошки родятся. Но так, навскидку, могу предположить, что она не в курсе Якутовых дел была. Оберегал он ее. Считала его, к примеру, обычным бизнесменом. Надо у соседей ее поспрошать.

– Да не надо. Действительно, вряд ли она при делах. Просто последний родственник, мало ли что может всплыть…

– Вот-вот, потому я все-таки уточню. Не люблю незавязанных хвостов. Ладно, Валентин Григорьич, схемку нарисовали мы хитрую, но, по-моему, рабочую. Если Игорь с Денежкиным успеют швейцарский фонд организовать и, главное, если китайские товарищи не заартачатся намертво.

– Не должны. Объясню на пальцах, чем они рискуют. Переговорщик я или кто?

– Ну… авось. Ты куда это намылился, переговорщик? – удивился Шухов, увидев, как Гест, вместо того чтобы свернуть к стоянке, собирается идти прямо.

– Да пройдусь. Что-то мне… неуютно. Вроде и решили все, и получиться должно, а… – Он повел плечами, словно пытался сбросить с себя навалившуюся тяжесть.

Шухов ободряюще похлопал его по плечу:

– Ну прогуляйся, прогуляйся. Надо бы за тобой кого-нибудь пустить… Да знаю, знаю, что не любишь. Ладно, сейчас тебя вряд ли кто станет на мушку брать, ты сейчас для Бонда та курочка, что должна золотые яйца нести. Так что погуляй, проветри голову. И… не паникуй, Валентин Григорьич. Бог не выдаст, свинья не съест. Справимся.

* * *

Стена была шершавая, холодная, серая. Хотя днем отчетливо отдавала зеленью, но то – днем. А сейчас, в заполненном ледяной моросью вечернем сумраке, даже особнячок через дорогу, половину которого занимал офис «Гест-инвест», был едва различим.

Стоять оказалось холодно. И главное, очень глупо: ясно же, что, выйдя из офиса, он усядется в свою машину и укатит домой. Нечего тут выжидать и высматривать. Но она все стояла, пристально вглядываясь в полутемные стекла под ажурным козырьком.

Вышли пятеро. Он – последним. Из остальных она знала одного. Ну как – знала? Глава роскошного «Центра стиля и красоты» регулярно мелькал в новостных лентах, а запоминался с первого раза – длинный, с кругловатой, слегка монгольской физиономией. Да еще и фамилия – Рерих! Такого запомнишь. Кажется, он в дружбе с президентом компании. Остальных она видела впервые: на сайте «Гест-инвест» не было заведено вывешивать фотографии сотрудников. Двое тут же свернули на разместившуюся возле особнячка стоянку, длинный – великий стилист Рерих – замешкался на мгновение и тоже двинулся к машине.

Последний из незнакомой тройки, плечистый, кряжистый, о чем-то спорил с тем, чьего появления она дожидалась. Покрутил головой, пожал плечами и тоже пошел на стоянку. Тот, кого она зачем-то ждала, зашагал в сторону Александро-Невской лавры. Высокий, легкий, стремительный, издали его проще было принять за юношу, чем за президента солидной компании. Которому, кстати сказать, совсем не по чину шагать вот так запросто по улице. А он, вишь, гуляет. Стремительный шаг скоро замедлился – размышляет, похоже. Ну-ну.

Она двинулась следом, иногда, где позволяла питерская география, обгоняя его проходными дворами и переулками. Потерять «объект» она не боялась. Собственно, и в слежке-то никакого смысла не было. Но она продолжала навивать петли вокруг двигающейся сквозь дождь фигуры. В этом было что-то очень интимное. Словно она пряла невидимую нить, словно леску тянула, как рыбак, осторожно вытягивающий из ручья рекордного размера форель…

* * *

Он и сам не понял, как оказался на Бабушкина – километрах в восьми от офиса компании. Надо же, добрел и сам не заметил. Прохожих на улицах было совсем негусто. Ноябрь повесил в воздухе стылую серую морось, сдобрив ее неровным, порывистым ветром. Кто ж в такую погоду по доброй воле попрется пешком? Если уж позарез куда-то нужно – сядет в машину, даже если ехать всего ничего.

Машин, впрочем, тоже было мало. Движущихся, по крайней мере. Вдоль обочины – да, тянулась бесконечная цепь, эвакуатора на них нет!

Чуть дальше, за и над чередой автомобильных крыш, краснела телефонная будка. Гест так и не привык к современным конструкциям, обрубленным по пояс снизу. Как будто стеклянную коробку к стене привинтили, колпак колпаком, только квадратный. Экономят, что ли? Уж экономили бы радикально – кому нынче нужны телефоны-автоматы? У каждого – мобильный в кармане, а то и два.

Кому-то, видимо, они все-таки были нужны. Под угловатым колпаком стояла девушка. Почему-то он сразу решил, что девушка, хотя разглядеть что-то за мутным от влаги стеклом было совершенно невозможно, вполне могла оказаться и бабушка. Но бабушки сгорбленные, скукоженные, а эта – тоненькая, очень прямая. На мгновение ему показалось, что в будке Ульяна. Бред, конечно. Как бы ее сюда занесло? К тому же у дочери не было такого длинного стильного пальто. Зря, кстати. Очень впечатляет.

«Хотя, – подумалось вдруг с некоторым сарказмом, – с нынешней странной модой тоненькая девушка в длинном пальто вполне может оказаться мальчиком».

Нет, даже интересно. Шагая в сторону будки, он и голову повернул, и прищурился, вглядываясь… Нет-нет, не Ульянка, точно не она. Но и не мальчик! Странно, однако после этого совершенно пустякового открытия он вздохнул так глубоко, словно до того кто-то сдавливал ему грудь, не давая ни легким расправиться, ни сердцу как надо работать. Наверное, это и называется – с души камень свалился…