Три судьбы Рой Олег

Чувствовать себя карасем, отпущенным, чтоб подрос и раздобрел, было неприятно. Гест гнал от себя эти мысли: он же честно платит Якуту оговоренную долю, так что, наверное, все-таки не поросенок, которого откармливают на заклание, а… ну, к примеру, банковский вклад. Можно – раз, и потратить, а можно – всю жизнь проценты получать. И всякие там изъявления признательности тут вовсе лишние.

Он ведь сам не ждет от Дима благодарности. Когда тот решил, что дело его жизни – построить собственный Центр красоты, Гест же нашел требуемый капитал. И не в долг – за долю в прибыли. Дим почему-то хотел, чтобы именно в долг (тоже самостоятельный), но Гест настоял. Мягко, без нажима, настоял. Мол, долги любую дружбу поломать могут, а так вроде совместное предприятие получается. И ведь не поломалась их с Димом дружба, значит, прав был Гест. Он даже в совет директоров «Гест-инвеста» лучшего друга ввел. Потому что нужен же рядом хоть кто-то, кому ты действительно можешь доверять.

И он сам, если вдуматься, не просто тупой банковский вклад – умная долгосрочная инвестиция.

«Инвестор» давал о себе знать нечасто, два-три, много четыре раза в год. Вежливо осведомлялся «как жизнь?» и суховато распоряжался: подъезжай, дело есть. Гест бросал все, чем был занят, и приезжал – пару раз пришлось лететь через пол-Европы. Но – как откажешься? Дела были пустяковые – те же, что и раньше: то «консультации», а то и просто необходимость поприсутствовать в качестве «эксперта», делая важное лицо и надувая щеки. Два-три раза Якут вытаскивал его в баньку. Это уж и вовсе бог весть зачем – разве что из ностальгии. Валентин терпел и даже изображал – очень сдержанно – удовольствие и благодарность.

Вызвать не то что гнев, хотя бы просто неудовольствие Якута было страшно. «И это, – ободрял себя Гест, – вовсе не трусость». Человек, живущий в горах, не станет орать «эге-гей» под набрякшим снежной шапкой склоном: лавине плевать, что у тебя тут домик, хозяйство, семья и что ты вообще ничего дурного не хотел, потревожил – сам дурак.

Да и обязан он Якуту был, как ни крути, изрядно. Это Леля могла ахать и восхищаться, называя Геста созидателем и волшебником, способным на пустом месте выстроить не то что дворец – город! Сам он никогда себя не обманывал: много ли он настроил бы без Якута где-то там, за спиной? Сараюшечки не сложил бы, а и сложил бы – недолго простояла бы. «Библиотеку» сожгли бы в первый же год. Или данью обложили непомерной, так что легче в петлю. Приходилось Гесту не раз видеть таких… самостоятельных. Типа я все сам, с нуля, вот этими руками и этой головой. И где они все нынче? Головы свои в Ладоге ищут?

Так что нечастые вызовы на консультации и даже утомительные банные развлечения можно было считать не особенно обременительной платой за спокойную жизнь.

Когда несколько лет назад Якут вызвал его в Коломну, Гест не сомневался, что речь пойдет об очередной консультации. Но Якут, непривычно тяжело плюхнувшись на пассажирское сиденье, распорядился:

– В Гатчину надо съездить, там скажу, куда именно.

«Должно быть, переговоры опять какие-то, где нужно изображать из себя крутого эксперта», – подумал Гест. Ничего особенного. Правда, обычно их возил Ронсон или еще кто-нибудь из Якутовских бойцов, сажать за руль «эксперта» – это как-то несолидно. Странно. Второй странностью были очки Якута – здоровенные, в пол-лица, непроницаемо темные. При том, что глухие облака третий день не пропускали вниз ни единого солнечного лучика – вроде и белый день на дворе, а где там солнце, бог весть. Народ привычно пошучивал: такое вот оно, питерское лето. Очки Якут не снял даже в машине. На наблюдательности его глухие «заслонки», однако, не сказались, недоумение Геста, хоть и скрываемое, он заметил, конечно. Буркнул:

– Чего косишься? Спросить – страшно, что ли? Не дрейфь, все пучком. Не могу я сейчас за руль, глаза болят.

«Ну да, ну да», – скептически подумал Гест. И в машину влез, как будто старец столетний, пораженный множественным артритом. Или что там старческие суставы поражает? Двигаться Якуту было если и не больно, то, как минимум, неловко. Но спрашивать Гест и впрямь боялся. Не его это дело, что там у Якута с глазами. И с глазами ли. А вот почему он Геста за руль посадил…

– Что, Ронсон из доверия вышел? – Шутка получилась неловкая, но жалеть было поздно.

Якут только плечом дернул:

– Ронсон… не может. Да не дергайся ты, оклемается, ничего страшного. А другим я не верю. Езжай давай уже.

У Якута «глаза болят» – скорее всего, не в глазах дело. «Больше похоже на сотрясение мозга», – думал Гест, параллельно прикидывая варианты дороги. На Пушкин нацеливаться или на Красное Село? Первый вариант был короче, но пока за окружную выедешь, все «короче» на нет сойдет. Где сейчас пробки плотнее? Поехал через Автово, оказалось, не прогадал. И двигается Якут с трудом, продолжал размышлять, дрался он, что ли? И Ронсон, видите ли, «не может» его отвезти. Напали на них? Покушение? Нет, вряд ли, тогда стреляли бы или взрывали. Бунт на корабле?

После Красного Села Якут неожиданно нарушил молчание:

– Слышь, химик. Я тут это… в депутаты собираюсь. Что скажешь?

Надо же! Вокруг него явно что-то нехорошее творится, явно опасности какие-то, а он стратегии на будущее разрабатывает! Гвозди бы делать из этих людей! Вслух Гест, однако, лишь уточнил, с легкой толикой заинтересованности в голосе:

– В областные?

– Ну не в Думу же, – усмехнулся Якут. – Кто меня туда возьмет, там другие люди себе места готовят. Так чего думаешь?

– Перспективно, думаю. Надо у юристов уточнить степени депутатской неприкосновенности, вроде у областных поменьше. А может, и нет, я тут не спец. Но в целом идея ничего так, симпатичная.

– Вот и я так думаю. Не все же мне… пацаном бегать, – хмыкнул Якут.

И замолчал. До самой Гатчины. А там, вместо того чтобы назвать адрес, принялся отдавать команды: прямо, направо, налево, прямо и так далее.

Наконец заехали в какой-то двор, довольно неухоженный.

Еще и припарковаться оказалось негде. У торца одного из домов виднелся асфальтовый пятачок, но соваться туда было бессмысленно, машины стояли плотно. Одна из них, впрочем, оказалась «скорой», Гест подумал, вот уедет, можно будет туда перебазироваться. Стоять почти на въезде неприятно, сам сколько раз мысленно поругивал таких умников – водятлы! Остальным-то куда сунуться, если дорога перегорожена?

Ждать пришлось долго. Гест несколько раз выходил из машины – потянуться, размять ноги и вообще… осмотреться. Осматривать, впрочем, было особенно нечего. Дома едва видны из-за буйно разросшихся в палисадниках боярышника, сирени и почему-то яблонь. В глубине двора мусорные пухто, рядом несколько гаражей, в самой середине – облезлая песочница с неожиданно свежей ярко-желтой песчаной кучей, рядом дощатый столик с двумя лавочками по бокам, возле – сваренные из труб качели. Между гаражами и асфальтовым пятачком так же буйно, как вдоль дома, кустились боярышник и сирень, почти скрывавшие вход в дряхлую беседку. Потемневшие от времени и погоды перила ее были все в струпьях облупившейся краски, настолько старой, что определить исходный цвет не удавалось. Перила, разумеется, испещряли вырезанные местными подростками надписи. Гест почитал, удивился: нецензурных не было. Все очень прилично: Миша плюс Оля, Сивый – козел и все такое. Одна из надписей гласила: Катька – дура! Эта надпись – и по ее состоянию, и по стилю – была, похоже, самой древней. Может, Катька уже бабушка Екатерина Селиверстовна, а может, и умерла давно. А надпись – вот она, памятником былым эмоциям. Интересно, в его собственном дворе сохранилась надпись возле подвального окна «Валька дурак»? Последнюю букву Гест тогда самолично стер, получилось «Валька дура», вроде и не про него писано.

«Скорая» и не думала уезжать, так что Гест в конце концов решил, что она не на вызове, а просто так. Они с Лелей когда-то шутили про вечно припаркованный в одном из соседних дворов маленький автобус: у него тут гнездо. Он развернул машину, чтоб выезжать было сподручнее, раз уж на более подходящее место не перепаркуешься.

Якут пришел мрачный. Но вроде не мрачнее, чем был, обеспокоенно подумал Гест. Что за проблемы у него? И главное, не коснутся ли его, Геста?

Выруливая из двора, заметил в зеркале движение: «скорая» выбиралась из своего «гнезда». Как специально дожидалась, ей-богу! Спросил осторожно:

– Я могу еще чем-то помочь?

Якут хмыкнул:

– Че, очканул, что ли? Типа я на стрелку приезжал, и теперь хана котенку? Не, не думай… Не боись, короче. Главное – не свисти, где попало, что я сюда ездил.

– Ты чего, Якут? – Валентин изобразил обиду. – Если не доверяешь, зачем…

– Не пыли, – перебил Якут. – Я так. Предупредил на всякий случай. Ты нормальный мужик. И вот что. Довезешь меня сейчас, – он назвал адрес одной из своих «точек», – и можешь больше ничего не платить.

– Да мне…

– Я сказал. В расчете.

Допилив до города, влетели, разумеется, в пробки. Объезжая, где переулками, а где и дворами, Гест сосредоточенно размышлял над щедрым заявлением Якута. В расчете? С чего бы? Нет, ясно, что выплачиваемый Гестом «оброк» в якутовском бюджете погоды не делал – зарабатывал (если это можно так назвать) тот никак не меньше самого Валентина. А скорее всего, гораздо, гораздо больше – и лучше не задумываться, какими способами.

Плюс «в депутаты собрался». Остепениться решил, легализоваться, как многие уже поступили. Дело полезное, но с какой все-таки стати «в расчете»?

Что за дикая поездка в Гатчину? Может, «в расчете» – это плата за молчание? Но Якут – не дурак, понимает: все, что можно купить деньгами, ими же можно и перекупить. Нет, он не стал бы действовать так топорно. И что за тайны вообще? Что это было? Конечно, не переговоры. В любых переговорах, даже секретных, присутствует другая сторона. И, простите, если переговоры – то где? В том обтерханном дворе? В смысле, в одном из окружающих его домов? Это могло бы быть правдой, если бы гипотетический собеседник там жил, потому что Гест, пока дожидался, никого не видел: ни приходящих, ни уходящих. Но чтобы какой-нибудь серьезный человек жил в подобном месте? Нет, невероятно. Кто же там, такой важный, живет? Не родители – Якут сирота. Какая-то дальняя родня? Да вроде он сирота от слова совсем. Любовница у него там? У Якута? Который уверен, что «бабы для одного нужны»? Странная история.

Задумавшись, он вел машину почти автоматически и на бредущего по правому тротуару бомжа внимания почти не обратил. Бредет и бредет себе. Но, нелепо взмахнув руками, тот вдруг рухнул прямо под колеса. Точнее – почти: ударить по тормозам и вывернуть руль Гест все-таки успел. Но удар почувствовал. Несильный, скорее скользящий.

Сам не понял, как выскочил, как обогнул капот.

Мужик лежал на мостовой грудой грязных тряпок. Глаза закатились, но губы странно подергивались – живой. И дыхание можно было услышать, тихое, хриплое. При каждом вздохе раздавалось что-то вроде бульканья. Запаха перегара не чувствовалось. Но он же точно шатался! Под дозой или с похмелья?

Может, удар был сильнее, чем показалось? Но он же упал раньше, чем машина его коснулась! До него еще метров пять оставалось, а скорость… черт, какая была скорость? Нет, бампером его приложить точно не могло. А колесом… Правое переднее колесо касалось возвышающейся на асфальте груды, даже наехало немного на откинутую полу длинной бесформенной куртки. На ощупь тряпка показалась Гесту заскорузлой и даже как будто липкой. Морщась, он выдернул ее из-под колеса – на асфальт вывалился какой-то сверточек. Гест сунул его в карман – если что нужное, после верну, – подхватил безжизненное тело под мышки, потащил вдоль машины… и ткнулся лбом в приоткрытую с пассажирской стороны дверь.

– Ты чего возишься? – недовольно поинтересовался Якут.

– Заднюю открой, – буркнул Гест.

– Ты че, с дуба рухнул? Куда ты это чмо тянешь?

– В больницу!

– Какую нафиг больницу, брось и поехали. Тоже еще будет всякую падаль подбирать, он тебе весь салон угваздает, не отмоешь.

– Заднюю открой, – повторил Гест сухо, без выражения.

Хмыкнув, Якут потянулся через спинку сиденья. Задняя дверь открылась. Гест втащил пострадавшего внутрь. Только на сиденье поднимать не стал. Не за чистоту сидений опасался – побоялся, что при движении тот скатится.

– Не знаешь, тут больницы рядом никакой нет? – спросил он у Якута, вернувшись на водительское место.

– Ты типа мать Тереза, что ли? Не, ну ладно бы ты его сбил, совесть-шмовесть, все понятно. Но он же сам свалился, я видел.

– Так чего, не знаешь про больницу?

– Ну есть одна. Мы когда-то… Так себе больничка. Может, и закрыли уже…

– Говори, куда рулить.

Больница оказалась на месте. Но насчет «так себе» ничего не изменилось. Разве что в худшую сторону. Хотя, по наблюдениям Геста, в последние годы везде шло какое-никакое, а восстановление: чинились дороги, красились подъезды, угрюмые персонажи за окошечками госучреждений потихоньку избавлялись от «синдрома вахтера» – но здесь царило полумертвое запустение. Асфальт ведущей к приемному покою дорожки зиял выбоинами и трещинами. Окно слева от тяжелой металлической створки было замазано белой, пожелтевшей от старости краской, окно справа не мылось, похоже, с брежневских времен.

За стойкой приемного покоя восседала квадратная особа с бесформенным, как непропеченная булка, лицом. Ни покашливания, ни «простите» и «подскажите» впечатления на нее не произвели – она их просто не слышала. У некоторых людей сидение за официальным окошечком (особенно в окружении солидного вида амбарных книг) развивает такую особенность: тут слышу, тут не слышу. Гест не сталкивался с подобными персонажами давненько. Постучал по стойке, потом еще раз, погромче. Владычица амбарных книг подняла наконец глаза, тоже светлые и бесформенные, непропеченные.

– Человеку на улице плохо стало, – объяснил Гест, кивнув в сторону бомжа, которого удалось пристроить возле стены. Говорить, что тот свалился к нему под колеса, все-таки не стал.

– Человеку? Имя, фамилия, отчество, страховой полис…

– Да откуда же, помилуйте! Он мне под ноги свалился.

– Пьяный, что ли? – В голосе появился намек на оживление.

– Не пахнет, – доложил Гест. – И дышит странно, как будто булькает.

– «Скорую» вызывали? – Она черкнула что-то в одной из окружавших ее амбарных книг. Компьютер за стойкой имелся, Гест видел верхушку кубического древнего монитора и сдвинутую в сторону клавиатуру. Ну да, подумал он, привычки – великое дело, наши деды-бабки писали в амбарных книгах, и мы будем.

– Да я решил, что сам его быстрее довезу.

– Ладно, ожидайте, – распорядилась владычица амбарных книг, поднялась, выплыла из-за стойки и удалилась по уходящему вправо коридору.

– Ты не удивляйся, милок, – сообщила сидящая на одном из собранных в линейку пластиковых стульев у стены старушка, уткнувшаяся в свой телефон. – Тут всегда так. У меня вот плановое обследование, и явилась вовремя, и то – сиди, как гриб на грядке, пока мохом не обрастешь.

Пристроенный у стенки бомж начал заваливаться вбок. Гест подскочил, усадил его в прежнее положение, но тот все заваливался. Две кнопки, удерживавшие обтерханную куртку в застегнутом состоянии, щелкнули, полы разошлись. Гест сунул руку куда-то внутрь, влево. Ничего похожего на стук сердца не почувствовал. Ничего. Дыхания тоже было не слышно, и бульканье сошло на нет.

Он растерянно оглянулся. Надо было звать на помощь – его «найденыш» явно помирал, а то и уже помер, – но «владычица» еще не вернулась. Кого звать-то? Ринуться следом в коридор, уводящий в недра больницы? Там-то наверняка кто-то медицинский найдется. Но ему вдруг стало страшно: получается, он труп привез? Даже в самом идеальном сценарии – если его ни в чем не заподозрят – объяснения затянутся надолго. А в машине ждет Якут. Совсем нехорошо.

Бабулька, объяснявшая, что тут всегда так, в его сторону не глядела. Подумав секунду, Гест с деловитым видом направился к двери – не быстро, а так, вроде покурить решил. От двери еще раз оглянулся – «найденыш» опять завалился набок и лежал у стены бесформенной грудой. А и ладно! Гест его привез в больницу? Привез. Пусть теперь медики сами решают, что с ним делать.

– Сдал?

– Угу.

– Ну поехали… добрый самаритянин.

Дня два Гест пытался выбросить происшествие из головы. Но безуспешно. Поездка в Гатчину быстро почти забылась – не его проблемы, Якут сам справится. А вот бомжа так же легко выбросить из головы не получалось. Вдруг удар бампером был сильнее, чем показалось в момент столкновения, и на вскрытии обнаружат «несовместимые с жизнью травмы»? И примутся искать сбившую несчастного машину? Наверняка на бомжовой одежке остались следы автомобильной краски и чего-нибудь еще, что эксперты анализируют.

На третий день он позвонил в больницу. Из автомата позвонил, из вокзальной будки. Вдруг у них там определитель номера стоит! На том конце провода долго не могли понять, о чем речь, потом почему-то решили, что Гест – фельдшер «скорой помощи», и принялись ругаться:

– Что ж вы не сдаете, как положено? Привезли и бросили! Не, я понимаю, что у вас вызовы, а этому уже все равно, но нам-то как? Чего-чего, смерть по прибытии, чего еще. Да кто тебе будет каждого синяка вскрывать? Аневризма там, к гадалке не ходи. Какая «скорая»-то? Номер экипажа скажи, а то у меня…

Гест повесил трубку.

Дома Леля подала ему полиэтиленовый сверточек:

– Это нужное? Я ветровку твою в стирку хотела положить и вот в кармане нашла.

Леля все-таки золото, в очередной раз подумал Гест. Другие телефонную историю проверяют, каждую бумажку из кармана под микроскопом разглядывают, допросы устраивают. А она всегда лишь – это нужное? То ли ей наплевать, то ли он ее так за время супружества выдрессировал, то ли верит в его непогрешимость? Первое – абсолютно невероятно, второе верно лишь отчасти: в самом начале их брака она иногда о чем-то расспрашивала, но быстро согласилась, что ему спокойнее, если хотя бы дома он сможет забывать о делах. Остается третье – верит безоговорочно. Повезло тебе, мужик!

Он засмеялся, подхватил Лелю, прижал, чмокнул в пушистую макушку:

– У меня лучшая в мире жена!

– И ты только сейчас это обнаружил? – засмеялась она ответно.

– Ты в очередной раз мне об этом напомнила.

– В том свертке что-то нужное было? – Голос ее звучал почти испуганно. – Он грязный такой и… воняет. Я даже сама хотела выбросить, но вдруг…

– Да нет, пустяки, оставь, я сам после выброшу, проверить кое-что нужно. И… у тебя резиновых перчаток случайно нет?

– Есть, конечно.

Тогда, сунув сверток в карман, Гест тут же про него забыл. И запах его как-то не беспокоил. Воняющий карболкой приемный покой, заскорузлая бомжовая куртка забили всю чувствительность. Но сейчас браться за вонючий, липкий на вид пакетик было противно.

Натянув резиновые перчатки, он почувствовал себя сыщиком из криминального сериала. Разворачивал упаковку осторожно, тянул за уголки, расправлял, раскладывал содержимое на предусмотрительно подстеленную бумагу.

Содержимого оказалось немного. Несколько газетных вырезок с объявлениями, купюра в сто баксов, потертая фотография: парк, солнечный день, веселые люди, воздушные шарики, флажки, тележка с мороженым. Последним в стопке лежал паспорт. Довольно новый. Удивительно.

Леонид Петрович Седов… родился… прописан…

Усаживаясь в машину и руля к месту прописки своего найденыша, Гест пытался насвистывать, чего никогда не умел. Но сейчас он был не успешным бизнесменом, владельцем известной на весь Питер (и даже на всю Россию) компании, а… кем? Спешащим на явку профессором Плейшнером? Следователем по особо важным делам? Частным сыщиком, идущим по следу пропавшего свидетеля?

Не важно. Главное – ему было весело.

Нужный дом он нашел легко. Кодовый подъездный замок был сломан. Лестница отчетливо пахла отходами человеческой жизнедеятельности.

– Какого тебе седого? – вопросило открывшее дверь замызганное существо неопределенного возраста и пола, хотя, судя по визгливо-хриплому голосу, скорее баба. – Нету у нас никаких седых! Рыжие есть. Надо рыжих?

Из-под перетягивавшего лоб бурого шарфа торчали космы цвета прошлогодней листвы. Ну да, в некотором смысле рыжие.

– Не седого, а Седова, – раздельно, чуть не по слогам произнес Гест и уточнил: – Седов Леонид Петрович тут проживает?

В мутноватых глазах мелькнула искра понимания:

– А! Ленька, что ли? Так он тут мильен лет не появлялся. Комнату свою продал и фью! И нас всех тоже скоро погонят. Типа расселение, да кто им верит! Выкинут на улицу, как Леньку.

– Простите, а он… он одинокий был?

– Ну жена-то у него сто лет как сдриснула, когда пить стал. А как не пить при такой-то жизни? Не, вот ты скажи – как? Ты вот чистенький такой небось еще и бегаешь?

– Куда?

– Ну типа бегом от инфаркта. Ленька вот тоже сперва бегал. Говорил, ученые все бегают, потому как работа у них сидячая. Уче-еный!

– Ученый? – переспросил Гест. – Научный сотрудник?

– Типа того.

– И чем он занимался? – Гест и сам не знал, зачем спрашивает. Ну какая ему разница, в какой науке подвизался свалившийся ему под колеса бомж.

– Да почем я знаю! Не то с бумажками возился старыми, не то крыс на органы разбирал. Это ж сто лет назад было!

– А еще какие-то родственники у него есть? Ну, кроме жены?

– А тебе зачем? – Она опять сощурилась так сосредоточенно, словно пыталась определить, шпионом какой державы являлся незваный посетитель. – Чего вынюхиваешь? Ща милицию позову! Меня участковый знает! Не поглядит, что ты весь такой… Пошел, говорю!

По сравнению с некоторыми… персонажами, с которыми приходилось вести переговоры, похмельная тетка была сущим ангелом. Милицию она позовет, гляди-ка! Переименование в полицию не смогло отложиться в этих проспиртованных мозгах.

Он включил дружелюбие:

– Вас как зовут-то?

– А тебе зачем? Пошел, говорю! Вынюхивает тут! Ленька ему понадобился! Да помер твой Ленька давным-давно!

– Недавно, – уточнил Гест.

Дамочка с минуту пыталась сфокусировать разбегающиеся глаза, как будто в стенку со всего маху врезалась.

– Чего недавно?

– Умер, говорю, недавно.

– А ты откуда знаешь? – Подозрительности в голосе и взгляде заметно поубавилось.

– Я его в больницу отвозил. Вот, думал, если родственники остались, надо бы сообщить.

– А некому сообщать! Брат был, старший, в Чечне сгинул. Может, кабы не сгинул, и Ленька бы человеком остался. Э-эх! Ты звиняй, что наорала, ходят тут всякие…

– Да ничего. Вот вам за беспокойство, извините. – Он дал ей сколько-то денег. Ясно было, что потратит тетка их на водку, но кто он такой, чтобы эту особу перевоспитывать. Пусть порадуется. Все равно завтра и не вспомнит, на какие средства сегодня пьянствовала.

Леонид Петрович Седов, судя по дате рождения, был чуть младше самого Геста, хотя выглядел в момент их «встречи» как минимум пенсионером. Паспортная фотография напоминала его весьма отдаленно. Гест и то был больше похож на человека, изображенного на снимке.

Забавно.

Гест не верил в мистику, но совпадение имени: Леонид – Леня! – показалось ему чуть ли не знамением судьбы. Хорошим предзнаменованием. И фамилия недурственная – Седов. Не какой-нибудь Козюлькин. Нет, он не из-за «совпадения» сохранил столь необычно обретенный паспорт – из практичности: кто же разбрасывается документами! Мало ли, пригодится. Совпадение выглядело приятным бонусом. Делало находку словно бы не совсем случайной. Как будто небеса специально направили это опустившееся человекообразное существо к его машине. Нет, он правда не верил в мистику, но все-таки…

* * *

Гест давным-давно забыл и историю с кинувшимся под колеса бомжом, и даже затеянную вскоре смешную свадьбу в Таиланде. Не то чтоб совсем забыл – задвинул в дальний угол. Как относят на чердак или в подвал дедушкин аккордеон – за ненадобностью.

Леонид, значит, Седов…

Так вот почему он уже чуть не полчаса (скорее бы тронулись, что ли!) размышляет о Леле и приключениях! Подсознание вытолкнуло на поверхность его тогдашнюю фантазию. Нет, он и думать не думал, что свалившийся в руки документ может понадобиться для настоящего бегства. А вот, например, еще раз жениться (сделав вид, что ты – не ты!) – это казалось забавным.

Правда, он вовремя сообразил, что тогда и Леле придется новый документ добывать, по своему-то паспорту она мужней женой числится. Вздохнув, решил тогда, что подобные сложности сводят всю увлекательность затеи на нет, и придумал поездку в Таиланд, где устроил свадьбу по тамошним традициям. Все действо – со слонами, пестрой толпой, звенящими гонгами и душными благовониями – обошлось в какую-то смешную сумму. От гонгов и благовоний гудела голова, но, в общем, было весело. Леля хохотала и, замотавшись в прозрачные тряпки, пыталась изображать танцовщицу из индийского фильма.

Где, кстати, этот, тщательно продезинфицированный паспорт сейчас? Надо бы отыскать. И права – год спустя после той истории он, тоже для забавы, даже права на эту фамилию получил – обновить не помешает. И загранпаспорт с шенгеном на Леонида Седова оформить! С загранпаспортом могут возникнуть сложности, но так даже веселее. Квест своего рода: сверни направо, подкупи злую собаку припасенным печеньем, поднимись по лестнице, вскрой запертый шкаф и – получи код, открывающий тебе… Что, собственно, открывающий? А не важно! Смысл квеста – в преодолении препятствий. Не в результате.

Хотя… аккуратненькая стопочка документов, годных на любой случай, – это приятно. Зря, что ли, Савва научил их японской поговорке: «даже если меч понадобится единожды, носить его надо всю жизнь». Пусть будет. И документы пусть будут. Надобности никакой, но мысль о возможности в любой момент стать кем-то другим (не навсегда, боже упаси, на пару дней, на неделю – развлечься), сама эта мысль не то согревала, не то веселила. Возвращала почти забытое с молодости чувство полной свободы.

До отправления «Магнуса» оставалось минуты две. Можно будет поужинать и лечь спать – если в Хельсинки никто не подсядет, то до самого Питера, пожалуй. Или даже не ужинать? Есть не хотелось совершенно.

* * *

– Ой! Валентин Григорьевич?

Она стояла в проеме купейной двери, обведенная по контуру коридорным светом. Голубоватым, мертвенным. Но, вопреки холодному этому сиянию, в темно-каштановых волосах просверкивали золотые искры. И в глазах. Улыбка, почти робкая, тоже светилась! И вся она – сияла! Такая… живая, такая победительно юная.

Звали ее, кажется, Мия.

Да что там – кажется. Конечно, он ее запомнил. Такую – да не запомнить! Еще когда Ульянка и Платон учились в школе, она, как многие одноклассники и одноклассницы, бывала в их доме.

Ему, разумеется, и в голову бы не пришло посягать на ровесницу дочери. Пусть до окончания школы им оставался всего один класс, но – да вы что! Однако не запомнить эти капризные губы, эти детские и одновременно знающие глаза, это гибкое тело было невозможно! Она даже снилась ему пару раз. Ну или не пару… И когда Ульянка с деланым равнодушием сообщила о своем поступлении на бюджет и обмолвилась, что за компанию все оказалось гораздо легче, Гест почему-то обрадовался. Было что-то интимное в том, что он знает, где учится эта яркая, притягательная до дрожи в позвоночнике девочка. Даже в ее имени звучало что-то одновременно и сияющее, и бесконечно темное.

Иногда он думал: вот когда Ульяна и Мия доучатся до дипломов и рассеется это глупое, но почти непреодолимое табу – соученица дочери! – вот тогда, быть может… Нет-нет, он не строил никаких планов. Но мужчины не забывают красивых женщин. Тем более – настолько красивых!

«Табу, говоришь», – усмехнулся он мысленно. Но ты ведь ничего и не предпринимал, разве нет?

Оно само – оправдываются дети, уронив вазу, банку с вареньем, зеркало…

Оно само… Она сама!

Сейчас Мия делала вид, что попала в его купе случайно – попутчики, мол. Не только красотка редкостная, не только жар на всю окрестность источает – еще и соображать умеет! Ах, какая… м-м…

В совпадения он не верил, конечно.

Понятно, что девочка специально все подстроила. То есть специально от и до. Наверняка в Турку у нее никаких дел не было – приехала туда из-за вот этого поезда, выяснила, в каком купе Гест поедет, забронировала второе место… Ради него. Приятно, что и говорить.

Ты же мечтал, чтобы Леля вдруг из Питера сюда сорвалась – и встала в дверях купе, облитая сиянием, с легкой улыбкой, с лукавинкой в глазах…

Но вот так – разве не лучше?

Дим его подкалывал время от времени: не думаешь же ты, что эти девочки, на которых ты… отвлекаешься, не думаешь же ты, что они на тебя западают из-за неземной твоей красоты и прочей харизмы. Им просто нужен богатый. Стали бы они с тобой… развлекаться, будь ты бедный? Гест только плечами в ответ пожимал: а разве эти деньги заработал кто-то другой, не я? Деньги, статус, власть – ими в первую очередь меряется успех. И выглядел он лучше многих двадцатилетних. Да и харизма у него была вполне… харизматическая. Не в одном богатстве дело. Они чувствовали, что он – вожак. Тянулись к нему, как мотыльки к огню. Не задумывались, что можно крылышки опалить.

Эта, быть может, и задумывалась.

Страшно ей сейчас, наверное. Стоит в вагонном коридоре и небось придумывает, как к «делу» перейти. А чего придумывать? Неужели сама не понимает, насколько силен исходящий от нее запах соблазна? Да, именно так он и подумал: запах соблазна. Если совсем грубо: аромат разгоряченной желанием плоти. Как у Шекспира: тело пахнет так, как пахнет тело, не как фиалки нежный лепесток.

Он мог бы, конечно, не поддаваться этому зову – кстати, исходное английское sex appeal в буквальном переводе, собственно, и означает «зов пола»… Но почему ему нужно сопротивляться?

Усмехнувшись – не столько из снисходительности, сколько от удовольствия чувствовать себя центром притяжения, – он решил упростить ей задачу. Все-таки старалась девочка, вон какую изящную конструкцию выстроила – случайные попутчики, надо же! И держится хорошо…

– Мия, я ужинать собираюсь. Не хотите составить компанию?

Он как-то моментально выкинул из головы, что Мия учится вместе с Ульяной. Зато ему вдруг показалось забавным, что эта девушка – яркая, хлесткая, обжигающая – бывшая одноклассница его сына. Интересно, Платон за ней в школе ухлестывал? Хотя как раз таких красоток в подростковых сообществах все больше издали глазами пожирают, а мосты наводят к тем, кто попроще. К красотке-то – страшно: разгонишься, а тебя – бемц, мордой об асфальт. Фигурально, конечно. Одним взглядом на место поставят: она – богиня, а ты кто? Говорят, у нынешних, с их соцсетями и прочим интернет-стриптизом, все по-другому, но Гест в эту сентенцию не верил. Люди всегда одинаковые, что в каменном веке, что в компьютерном. И ниточки, за которые их дергают, – одни и те же.

Нет, вряд ли. Платон – такой тюфяк. Сейчас-то, наверное, уже уловил, чем девочки от мальчиков отличаются, а в школе – нет, совершенно невероятно. Тюфяк и тютя. Один-единственный раз и взбрыкнул, да и то в итоге подчинился неизбежности.

А тут мы, значит, имеем (ох, пока не имеем, но в некотором смысле таки да) филфак, куда эта топ-модельная штучка поступила за компанию с Ульянкой. Что, с одной стороны, внушает уважение, с другой – заставляет сомневаться: стоит ли затевать историю. Впрочем, сегодня-то можно и даже нужно – зря, что ли, девочка столько усилий приложила. Дальше – как фишка ляжет.

Девочек с филфака Гест избегал. Умных там было раз-два и обчелся. Все больше, как бы это помягче назвать, интеллектуалки. Бездонно-задумчивые очи, я люблю сидеть на подоконнике, греть ладони о кружку с горячим мате (или еще каким экзотическим напитком), смотреть в дождь и читать Бодлера в подлиннике. Ну или Сафо, для полной изысканности и загадочности. Все это называется богатый внутренний мир. Он даже у дочери пару раз спрашивал: тебе там не скучно? Ульянке не было скучно, ее интересовала учеба, а не сокурсницы с «богатым внутренним миром». Да, Ульянка у него получилась чудо, а не дочка. Разве что с внешностью девчонке не повезло, она даже рядом с матерью проигрывала, не было в ней ни Лелиной легкости, ни блеска в глазах, ни нежной матовости кожи, ни гибкой легкости движений. Впрочем, ладно, внешность – дело по нынешним временам наживное. Дим вон из любой лягушки принцессу может сделать. А Ульянка – совсем не лягушка. Ей бы лишь капельку блеска…

Хотя такой, как Мия, она никогда не станет, это ясно, Мие природа отсыпала щедрой рукой всего, чего только можно пожелать, – и даже сверх того. Но Мия – ближайшая Ульянкина подруга. А это о чем-то да говорит.

Да, непростая девочка. Никаких вам Бодлеров в оригинале под шум дождя. И бездонных взглядов, долженствующих демонстрировать богатый внутренний мир (при этом язычок как бы случайно облизывает нежные губы, намекая, что в дополнение к духовности прилагаются вполне активные животные инстинкты). Ничего такого Мия не демонстрировала. Спокойна (хотя, он был уверен, внутри вся трясется как овечий хвост), не нарочита, в меру сдержанна – без чопорности, в меру весела – без вульгарности. Естественна.

Дим когда-то объяснял ему, насколько профессиональным должен быть макияж, чтобы создать впечатление нетронутой природной свежести. С поведением – та же песня.

Умненькая. И очень живая.

– Ой, а тут действительно можно шампанское? Вот прямо тут?!

Ни манерности, ни томной игры в женщину-вамп – искреннее живое восхищение игривого котенка.

Так когда-то – миллион лет назад! – восхищалась им Леля…

Гест протянул руку:

– Иди ко мне…

Кожа Мии в окутывавшем их полумраке казалась почти оранжевой. Горячая и одновременно прохладная, она под ладонью больше напоминала шелк, чем кожу. И пахла морской солью, раскаленным песком и – хвоей. Так пахнет елка, когда ее, замерзшую, затянутую рыночными шнурками, вносят в дом, где пробуждающиеся иголочки словно разбивают стеклянный морозный запах, и все заполняется острым хвойным ароматом. И еще чуть-чуть – мандаринами. Немыслимое сочетание: сверкающий под высоким солнцем южный прибой и – Новый год! Невозможно, невероятно. Но – вот оно!

«И все же интересно, – подумал Гест, уже засыпая, – она к Платону клинья подбивала?» Или сразу решила, что отец – перспективнее? Ладно, сынок себе еще кого-нибудь найдет. Вот будет умора, если из Англии невесту притащит!

* * *

Почти вся осень выдалась длинной – не по-питерски сухой и теплой. Повезло. Но ноябрь – это ноябрь. Небо лежит прямо на крышах, слякоть под ногами безуспешно пытается притвориться льдом и даже снегом. Гест не любил ноябрь. Особенно из-за того, что машина была вечно грязная. Да, конечно, это не его проблемы, не сам же он должен свои авто на мойку гонять. Но что толку мыть, если только выезжаешь – и опять весь уляпанный. Пакость.

Ульянка свои осенние депрессии наверняка от него унаследовала. Ему перед дочерью даже немного неловко было, он бы с большим удовольствием оделил ее какими-то другими свойствами характера. Есть же у него удачные черты? Не страхи, о которых он никогда никому не рассказывает: что все плохо, что он не справится, что вот прямо сейчас все шарики, которыми приходится жонглировать, выскользнут, упадут, разобьются…

Нет, он бы поделился умением скрывать эти страхи – виртуозным, надо сказать, умением. Никому и в голову не приходит, что Гест – и вдруг чего-то боится! Тем более – чего-то непонятного, чего, почти наверняка, и не будет вовсе. Вся его хваленая предусмотрительность – она из этих страхов. Если жизнь преподносит тебе лимон, сделай себе лимонад. Если этот чертов лимон преподносит собственная душа – тем более. Гест мастерски делал лимонад из любого лимона. И все получалось. Мир ел у него с рук. И, глядя на то, как мир танцует на задних лапках, страхи отступали. Слабели. Их рычание превращалось в едва слышный шепот. Потому что дело даже не в том, что ты заставляешь этот мир прогнуться под себя, как пел кто-то из популярных некогда рок-бардов. Дело в другом. Если ты виртуозно умеешь притворяться, что всемогущ – так, что ни у кого ни малейших сомнений не возникает, – ты и сам начинаешь в это верить.

И конечно, страхи слабеют от бескормицы, куда им деваться. Вот это бы умение Ульянке передать! Она, вместо того чтобы переть на пугающее будущее танком, ломать его, подчинять, заставлять умильно вилять хвостом, предпочитает свернуться в клубочек и зажмуриться. Словно, если буку не видишь, та уйдет. Леля, кстати, так же всегда делает. Значит, наверняка, это вовсе не его способность пугаться невесть чего дочь унаследовала, и не стоит выдумывать себе лишних поводов для уныния. Какое уныние, если все отлично?

Все же отлично, так? Ну погода паршивая, да и черт с ней! Можно опять устроить себе короткие каникулы, слетать, к примеру, в Барселону – туда он Мию еще не возил. Хотя нет, Барселону пока придется отложить. Дела уже настоятельно требовали личного присмотра – Гест их порядком за последние два месяца подзапустил. Вот в декабре – да, перед Новым годом вполне можно будет устроить себе небольшую волшебную сказку. Не на каком-нибудь банальном курорте, а в рождественской Праге. Мия будет в восторге! А пока можно об этой сказке просто помечтать. Представить, как Мия осторожно, по-кошачьи, пригубливает горячий глинтвейн возле уличного прилавка. Точно, как сейчас она пригубливает пышную пенку на латте. И улыбается – легонько, одними глазами:

– У тебя тут еще встреча назначена?

Он не то чтобы удивился, скорее восхитился – да уж, в наблюдательности девчонке не откажешь. Но все-таки спросил:

– Почему ты так решила?

– Ай, брось! Я же не идиотка, – более подробных разъяснений, однако, не последовало.

Это Гесту тоже в ней нравилось – то, как девочка избегает лишней болтовни. Иллюзия понимания без слов дорогого стоит. Нет, тут, конечно, не телепатия, но – близко, близко. Скорее всего, Мия просчитала: будь у него время и возможность, он бы не в ресторан на неизбежную чашечку кофе ее вызвонил, а в куда более подходящее место. Где, как минимум, есть кровать.

Собственно, именно так оно и было. Возможности для настоящего свидания действительно не имелось – не вовремя Якут позвонил, – а полюбоваться на эту плутовскую мордочку, непостижимо сочетающую абсолютную невинность и абсолютное же знание самых темных, самых жгучих, самых восхитительных тайн, хотелось. Вот Гест и выдумал эту «чашку кофе в середине дня». Тем более что ресторанчик, пристроившийся при входе в торговую галерею, располагался отнюдь не на краю географии.

– Вообще-то да, назначена, – вздохнул он с хорошо акцентированным огорчением.

– Тогда я пойду. – Девушка отодвинула чашку с недопитым кофе и поднялась легким, но при этом тягучим движением. – Может, еще на матлингвистику успею.

– Так ты из-за меня занятия пропускаешь? Непорядок.

– А! Пустяки. – Она махнула узкой ладошкой, одновременно набрасывая на плечо лямку кожаного рюкзачка. – Только то, что вполне можно пропустить. Пока-пока!

Стремительное движение, легчайшее прикосновение губ – и ее уже нет.

Хороша, чертовка!

До встречи с Якутом оставалось минут десять. А если тот задержится – что совершенно не исключено, – то неизвестно сколько. Сиди скучай. Конечно, вполне можно было открыть ноутбук – или вытащить телефон – и немного разгрести кучу не слишком глобальных, но тем не менее необходимых дел. Как в той поговорке: «сколько живу, двух вещей так и не понимаю: откуда пыль берется и куда деньги деваются». С деньгами проще: когда бизнес дорастает до определенного уровня, количество переходит в качество, деньги уже не «деваются», а прямо наоборот. Но вот «пыль», сиречь куча дел, действительно берется непонятно откуда. Вроде есть в компании специальные люди: юристы, бухгалтеры, маркетологи и прочие менеджеры – отличные работники, мастера своего дела, грех бога гневить. Но почему-то лежать под пальмой и есть банан, поплевывая в карибское (или еще какое-нибудь) жаркое небо, все никак не получается. Как будто президент компании – катализатор, без которого нужная реакция не идет, хоть плачь. Вроде и на руководящие указания он не так чтобы щедр, и не перепроверяет ни за кем. И однако ж, без его личного участия машина начинает поскрипывать, замедляться, проворачиваться вхолостую…

Интересно, если ему завтра на голову сосулька (или как модно нынче в Питере говорить, «сосуля») свалится, компания «Гест-инвест» быстренько развалится? Да скорее всего нет. Он достаточно хорошо разбирался в структуре бизнеса, чтобы понимать: компания вполне жизнеспособна сама по себе. Но пока почему-то приходится то там, то тут производить некие точечные воздействия. Собственноручно. Катализатор, черт бы их всех побрал!

Работать не хотелось совершенно. В углу рта, куда пришелся невесомый Миин поцелуй, кожа горела. Как будто не поцеловала, а ужалила. Обожгла. Сидеть бы так и смаковать ощущения…

В какой-то книжке Гест читал, что французы на русских совсем не похожи, их не пугает безделье, наоборот: сидит мсье на террасе, глядит на фланирующих сограждан, пьет десятый кофе с коньяком – и ему прекрасно. А русским все непременно надо суетиться, что-то строить, создавать, зарабатывать восьмой миллион – или триста двадцать восьмой. Иначе они чувствуют себя виноватыми – перед кем? – и вообще чуть ли не последними неудачниками.

Какой-то идиот придумал сравнение жизни с ездой на велосипеде: пока крутишь педали – двигаешься, перестал крутить – падаешь. А ведь, пока ты крутишь эти проклятые педали, мимо проносятся то пышно цветущий розовый куст, то дружелюбно подпрыгивающая – возьми меня к себе! – собачка, то сверкающий, даже на вид прозрачный ручей, вода в котором, должно быть, ломит зубы и притом невероятно, неправдоподобно вкусна. Вкуснее любого, самого дорогого и редкого шампанского…

Девица появилась незнамо откуда. Ноги от ушей, туго натянутая на узкой, но выпуклой попке юбочка такой длины, что даже в теплом зале на нее глядеть зябко – все же не май месяц на дворе. Правда, недалеко от юбочки уже начинались сапоги, высоченные, похожие на рыбацкие, ботфорты, кажется. Довершала образ коротенькая, подчеркивающая талию и выпуклую грудь курточка, снабженная здоровенным меховым капюшоном – дань сезону и одновременно словно бы продолжение пышной, белокурой шевелюры, некоторые пряди которой отливали то рыжим, то густо-каштановым, то вдруг бирюзовым. Бирюзового, впрочем, было совсем чуть-чуть.

– Ой, как классно, что я все-таки зашла! – радостно завопила девица. – Стою такая, не знаю, выпить кофе сейчас или после, потом думаю: давай сейчас, тут вроде хороший кофе. А тут ты! Прямо судьба! Ты же, наверное, визитку мою потерял, а из той шарашки я давно ушла, там отстой полный, только жалела, что ты, наверное, туда звонил. А меня фиг найдешь! Не, правда судьба! Ты тоже веришь в судьбу?

Девица трещала именно так, как и должна была трещать тупая блондинка (убежденная к тому же, что у нее между ног – восьмое чудо света, а сама она – наследная принцесса не менее чем восьми княжеств). В точности. Но… Но. Что-то в ее трескотне было не так. Ее речь, мимика, манеры – все напоминало флакон терпких дешевых духов, изо всех сил пытающихся выдать себя за тонкий парижский аромат. Или… Или на тонкий парижский аромат, прикидывающийся терпкими дешевыми духами…

Гест помнил, конечно, эту девицу. Хорош бы он был, если бы забывал лица… и обстоятельства. Даже самые проходные. Типа вот этой, гм, красотки. Стычка с Платоном, мотель, скелетоподобный портье и в итоге вот эта, случайно оставленная в номере до утра и почему-то решившая, что их встреча «может стать началом большой дружбы». Он тогда почему-то так и подумал – знаменитой цитатой из фильма «Касабланка». Девица трещала о том, как мечтает побывать на Мальдивах, и таращилась на него, «соблазнительно» облизывая губы. Нет, Гесту не было противно – ночь девица отработала если не на пять, то на четыре как минимум, для придорожной подстилки так и вовсе отлично. Ему даже смешно не было, когда он слушал ее подкаты и намеки. Ему было… никак. Денег он этой красотке, помнится, отвалил щедро.

Но тогда ее формы были куда скромнее. Он еще подумал: худенькая, как подросток, под стать скелетоподобному портье, словно в этом мотеле персонал голодом морят. Сейчас же грудь и даже попа (при подростково узких бедрах) едва умещались в тесных одежках. Интересно, в спортзале накачала, с возрастом сформировалась или – силикон? Впрочем, какая разница? Откуда у девицы такие формы, значения не имеет, а вот зачем она явилась, словно выследила – вот это да, это интересно.

– Так. – Он похлопал ладонью по столу, иначе она, похоже, до завтра не замолчала бы. – Остановись. Для начала: как тебя зовут и почему ты думаешь, что я тебя помню? Медленно и раздельно, договорились?

Насчет «медленно и раздельно» не получилось, конечно.

– Ой, я че-та так и думала, что ты меня не узнаешь, – затараторила девица с той же скоростью, – в зимнем-то прикиде. Ты ж меня, считай, одетой-то и не видел! – Она захихикала. – И грудь у меня тогда на два номера меньше была… Ну или вид сделаешь, типа, как говорится, постель не повод для знакомства. Но тебе ж понравилось, да еще как, а? Я, может, и не подошла бы к тебе, только ведь судьба… – Она многозначительно пожала плечами. – Не, я правда понимаю, тебе типа сложностей не надо – а кому их надо? Но глаз-то, глаз-то горит, а? Типа и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? Да брось! Подумаешь, какие цирлих-манирлихи! Ты небось женат? Угадала? Так я ж не собираюсь со всех ног прямо лететь к твоей супруге, рассказывать, какой у нее муж в постели герой…

Скрытую в последней фразе угрозу Гест пропустил мимо ушей – пустяки. Хотя выстрел был, конечно, не наугад. Девица его пасла… сколько уже? Почти два года? Ну да. С того дурацкого пассажа в мотеле.

– Слушай, красавица. – Она замолкла моментально. Да, не глупа, ох не глупа. Ну, ей же хуже. – Холост я, женат или вовсе по другой части – это к тебе никакого отношения не имеет. Начнем с начала. Кто ты такая? Как зовут и так далее.

– Ой, да брось! Ну ладно, ладно, как хочешь. Валя я.

– Валя?