Три судьбы Рой Олег

2

• О, сколько жизни было тут,
• Невозвратимо пережитой!
• О, сколько горестных минут,
• Любви и радости убитой!..

Федор Тютчев

«Какая жалость, что Ульянка отказалась ехать», – с легкой досадой думал Гест, глядя на однообразное, но такое притягательное свинцово-серое, чуть в зелень, колыхание вокруг. Море всегда представлялось ему гигантским живым существом. Нет, не китом или ктулху каким-нибудь (разве у них может быть полупрозрачная шкура?), а кем-то вроде исполинской медузы. Иногда существо оживало, шевелилось, ворочалось, шкура сминалась крупными складками – это немного пугало. Но чаще бескрайнюю поверхность колебала лишь легкая (сравнительно с общими масштабами, конечно) рябь – существо дремало. Или, может, думало свои древние думы.

Ульянка к морю была равнодушна – даже странно немного для девочки, выросшей в наполненном флотской и вообще морской символикой Питере. Хотя, может, именно поэтому? Что привычно, то не волнует? Но ведь не из одного моря это короткое путешествие, по Стокгольму бы погуляла, пока папа переговорами занят. А у нее, видишь ли, другие планы. Ну какому, скажите, студенту понадобится в библиотеку за неделю до начала занятий? Отговорка, конечно. Но Валентин не настаивал. Он так долго учился держать в узде свое стремление оберегать дочь, что теперь это практически не требовало усилий. Большая девочка, студентка-отличница, можно не беспокоиться. Можно просто гордиться. В том числе и тем, что он совсем не выглядит «папочкой», не зря всегда следил за собой. Спортзал, бассейн, регулярные вылазки в дикую природу – и приятно, и полезно. Результат налицо. Появляясь где-нибудь вдвоем с Ульяной, он украдкой косился на зеркала и витрины. Вовсе там были не папа с дочкой, а симпатичная девушка со своим молодым человеком.

Кажется, кино такое есть – «Взрослая дочь молодого человека»? Или пьеса? Можно у Лели спросить, она точно знает. Или самому погуглить. Но он все время забывал. Не хотел, наверное, убедиться, что фильм или пьеса существуют в реальности. Что взрослая дочь молодого человека – отнюдь не уникальность. Многие мужчины средних лет выглядят достаточно хорошо, чтобы сходить за приятелей собственных дочерей. Но Гесту-то нравилось думать, что только ему так повезло!

Забавно, однако быть приятелем собственного сына он не стремился никогда. Ему и в голову бы не пришло тянуть в подобную поездку Платона. Хотя именно это было бы логично: пусть мальчик живьем видит, из чего состоит бизнес. Но Валентин все откладывал. Если у сына голова подходящая, освоить бизнес-тонкости он успеет, а если нет, то и затевать нечего.

Ульянку же тянул с собой при любой возможности. А у нее, понимаешь, дела:

– Давай в другой раз…

Он согласился – конечно. Хотя другого такого раза может и не случиться.

Поезд «Магнус», который ему так нравился, явственно дышал на ладан.

Смешно, как подумаешь: я стою на палубе парома и в то же время еду на поезде. Подо мной – воды Ботнического залива, где-то слева и сзади остались Аландские острова. А я при этом еду на поезде.

«Магнус» он открыл для себя лет пятнадцать назад. Сперва удивился: как это – на поезде из Стокгольма в Питер? Но попробовав однажды, влюбился в странный маршрут моментально. Билеты на поезд стоили недешево, однако оно того стоило. И не из-за комфортабельности – хотя купе там были только двухместные СВ, оборудованные душевыми кабинками, не считая прочих благ цивилизации. В Стокгольме, проехав буквально «три шага», вагоны поезда грузились на паром. Не круизный – полугрузовой. Ни тебе дискотек, ни спа-салонов, ни тем более ослепительно шумных развлекательных шоу в барах. Собственно, и баров-то на этом пароме имелось всего два: один попроще, другой для ВИП-пассажиров. Пассажиры «Магнуса» в разряд ВИП входили автоматически.

Кроме ресторана (собственно, в «Магнусе» тоже имелся вагон-ресторан, и весьма приличный), где очень неплохо кормили, на пароме имелась пара неизбежных магазинчиков дьюти-фри и – сауна. Как же в Скандинавии-то да без сауны! На второй, внутренней, палубе, сразу над трюмом, где размещались вагоны «Магнуса».

Этот трюм был, разумеется, глухим – железная коробка с рельсами и дорожками. Но – очень чистенькая и ухоженная коробка. На лесенках, по которым можно было подняться на палубу, лежали ковровые дорожки, которых не постыдился бы и какой-нибудь мраморный особняк, а с перилец свисали изящные кашпо с вьющейся зеленью. Странное сочетание спартанской, почти промышленной обстановки с абсолютной ухоженностью очень Гесту нравилось. Чем-то это напоминало «гараж» Якута, где дорогая кожа диванов на фоне грубого кирпича стен, выглядывающий из-под длинноворсового, неправдоподобно мягкого ковра цементный пол и тонкое стекло светильников возле железной плиты на распределительном щите вовсе не создавали диссонанса, наоборот. Все было в меру и потому – в тему.

Если пассажир «Магнуса» желал пересекать Балтику, любуясь морскими видами из окна, ему предоставлялась каюта (это входило в цену билета). Но Гесту нравилось путешествовать в том же купе, куда он «заселился» при посадке. Какой смысл тягать туда-сюда багаж, даже если он состоит из одной небольшой сумки?

По прибытии в Турку, вагоны «Магнуса» выползали из паромного чрева, и крошечный, почти игрушечный локомотивчик (Гест мысленно называл его «паровозик из Ромашкова») дотаскивал их до Хельсинки, где «Магнус» подсоединялся к одному из поездов Хельсинки – Санкт-Петербург.

«Еще немного, – с досадой думал Валентин, – и единственным вариантом Стокгольм – Питер останется самолет». Поезд, который ему так нравился, постепенно сокращал количество вагонов (от первоначальных шести осталось два), да и ходил все реже.

– Простите, можно у вас кресло взять?

Гест удивился. Плетеное ротанговое кресло стояло не возле него, а метрах в трех. Но мужичок обратился к нему так робко, словно ожидал гневной отповеди.

– Как вам будет угодно, – вежливо кивнул Гест и только, когда дядечка отошел со своей добычей, осознал, что отвечал по-английски. Ну да, если часто бывать в Европе, что-то вроде рефлекса вырабатывается – автоматически отвечать на том языке, на котором к тебе обратились. Правда, ни шведского, ни финского Гест не знал, по-французски мог объясняться – но и только, по-немецки и вовсе кроме «хенде хох» почти ничего не помнил. Свободно говорил лишь по-английски и, спасибо Леле, по-итальянски. Странно, что мужичок, явно соотечественник, не заговорил по-русски. Значит, решил, что Гест европеец? Лестно, хоть и пустяк.

В кресло звучно плюхнулась ожидавшая поодаль дама – явно супруга робкого мужичка. До Геста донеслась реплика, видимо, продолжавшая разговор или, скорее, монолог дамы:

– А потому что надо было на круизном плыть, как я говорила! Здесь же как в амбаре!

«Почему как в амбаре», – удивился Гест.

Робкого мужичка ему было ни на волос не жаль. Зачем ты, тюфяк, скачешь перед своей дамой-командиршей на полусогнутых? Зачем за креслом побежал? Потому что решил, что «владелец» его не говорит по-русски, а твоя супруга только на родном и изъясняется? Ну и постояла бы. Или на скамеечку присела – вон скамеечки.

Гест и сам, бывало, устраивал демонстрации на тему «кто в доме хозяин». Но никогда – ради самой демонстрации, только по делу.

Даже с Платоном тогда… Когда впервые сын проявил что-то вроде характера. К изумлению Геста, который уже почти уверился, что Платон как уродился абсолютным флегмой (словно в противовес бушующей эмоциями Ульяне), так и растет тюфяк тюфяком. И вдруг – здрасьте!

* * *

– Пап, я не хочу ехать в Англию.

Вымученная искусственность фразы, да еще этот нарочито спокойный тон так поразили Валентина, что он не рассердился. Представил, как сын репетировал, может, даже перед зеркалом: выравнивал дыхание, повторял сконструированную заранее реплику раз за разом, пока голос не перестал дрожать. Вероятно, все происходило и не так, но Валентин почему-то был уверен, что угадал. Усмехнулся добродушно:

– Что-то я не помню, чтобы спрашивал, чего ты хочешь и чего не хочешь.

– Пап, но это моя жизнь. И я имею право решать, как она будет устроена.

– Право? – Вот тут Валентин действительно удивился. – Права, мальчик мой, предполагают самостоятельность. А ты пока… никто. Почка. Зародыш.

– Я совершеннолетний!

– По паспорту. А по факту? Ты когда-нибудь задумывался, что означает фраза «права не дают – права берут»? Это ведь вовсе не про то, как трехлетний пуп земли падает в магазине на пол и вопит, размазывая сопли: «Хочу! Купи!» Родители подобного существа, разумеется, идиоты – если довели, с позволения сказать, воспитание до такого результата. И понятно, что ими-то существо успешно будет управлять с помощью этих сцен. А как насчет приятелей во дворе? Насчет школы? Или, боже упаси, работы? Там не затопаешь ногами, не завопишь «хочу-хочу-хочу». Потому что, если завопишь, моментально окажешься выброшенным из того самого микросоциума, которым пытаешься командовать. Чтобы командовать хотя бы бригадой дворников, надо предварительно залезть на ступеньку, с которой команды отдавать уже можно – услышат, не пошлют в туманную даль. Забраться на ступеньку. Выучиться – и не только наукам всевозможным. Наработать умение контролировать ситуацию. Существо в магазине свою ситуацию контролирует вполне. Но это тупик. Дальше потребуются совсем другие навыки и инструменты. Любой имеет право получить Нобелевскую премию. Но сперва придется очень много сделать. И не только пахать, как мельничная лошадь, а налаживать и поддерживать нужные контакты, ибо премия такого уровня – явление наполовину политическое.

Валентину и самому не нравилась эта длинная лекция, очень уж напоминало материны «разговоры по душам». Но, в конце концов, он впервые так… разговорился. Что делать, если мальчишка не видит того, что лежит прямо на поверхности? Может, потому и не видит, что на поверхности? Трудных времен он по малолетству не запомнил, а нынешний комфорт считает принадлежащим ему по умолчанию. Ладно, хотя бы раз щенка стоит ткнуть носом в собственную лужу.

– Да это все понятно, – буркнул Платон, не особо, видимо, вникавший в «лекцию», – я ж не собираюсь бездельничать. Просто в Англию не хочу. Почему непременно в Англию?

– Потому что я так решил. Тебе это будет полезно. Твое «не хочу в Англию» – примерно тот же вопль «купи» трехлетнего монстрика в магазине игрушек. Хочешь сам строить свою жизнь – не вопрос. Дверь вон там. Ступай, греби свою самостоятельность полным черпаком, сколько сумеешь, строй собственную жизнь. Жить-то есть где или по друзьям скитаться примешься? Ладно, допустим. А питаться?

– Заработаю!

– В «Макдоналдсе», что ли? А как насчет образования?

– Думаешь, я не в состоянии на бюджет поступить?

– Почему же. Может, даже общежития добиться сумеешь. А вот сумеешь ли одновременно учиться и на хлеб зарабатывать?

– Но… Я думал… Ведь учеба – это тоже работа, я же не прошу, как некоторые, мои капризы оплачивать…

– Нет, дорогой. Именно этим ты сейчас и занимаешься…

– А твое решение отправить меня учиться в Англию – не каприз? Что, здесь образование хуже? Или просто мода такая, детей в Англии учить.

Валентину очень хотелось сказать, что, в отличие от некоторых, он свои капризы сам оплачивает. Но – сдержался. Даже не усмехнулся. Великий герой Каменная Челюсть.

– Еще модно особняки на Лазурном берегу покупать. Нет, юноша, Англия – это не мой каприз. Здесь, то есть в Питере или Москве, образование ничуть не хуже, а то и лучше. И учиться, как ты правильно заметил, можно где угодно, была бы голова, а знаниями ее наполнить – невелик фокус. И я понимаю даже, почему тебе уезжать не хочется. Все там чужое: другой язык, ни одного знакомого лица, ну и так далее. Вот именно поэтому ты туда и поедешь. Осваиваться в новой среде, заводить знакомства в чуждом и чужом обществе – в общем, учиться плавать. В, прости за пафос, океане жизни. И именно это обучение я готов оплачивать.

Платон сосредоточенно изучал свои ногти. Валентин понаблюдал немного за этим глубокомысленным процессом и, вздохнув, нанес последний удар:

– Но, знаешь, ты меня почти убедил. Что-то в твоем стремлении к самостоятельности есть разумное. Может, это еще полезнее Англии окажется. Давай, дерзай. Вот прямо сейчас и начни.

– Как это?

– Да обычно. К примеру, можешь, как это модно нынче, припасть к корням. Отправиться на бабушкину родину.

– Какую еще бабушкину родину? Ты же сам рассказывал, что Гесты чуть не с петровских времен тут обосновались.

– Гесты – да. Но у тебя две бабушки. Мама твоей мамы родилась в Атяшево. Правильно, Лель? – Он только сейчас заметил, что жена стоит в дверях. И похоже, уже довольно долго.

– Это… где? – почти испуганно спросил Платон. – В Сибири? В Заполярье?

– Ну что ты, гораздо ближе. Райцентр в республике Мордовия. Сказочные места. Нет, я не шучу. Чистейший воздух, пейзажи, люди милейшие. Ну и возможность попробовать себя. Приехать, найти работу – не в каком-нибудь скучном офисе, а реальную, где руки потребуются. Начинать, конечно, с самого низа придется, но чем не проверка собственных сил? Будь мне восемнадцать лет, я, пожалуй…

– Пап, ты издеваешься? А как же учеба?

– Учеба? Какие проблемы с нынешними-то технологиями? Интернет везде, так что заочное обучение от очного мало чем отличается. Не то что двадцать – тридцать лет назад. Отличный опыт самостоятельности, по-моему.

– Думаешь, мое место в деревне? – Платон изо всех сил бодрился, стараясь не показать, что испуган.

«Да, – подумал Валентин, – экие дети нынче нежные!»

– Ну не такая уж там и деревня. Но если тебе очень не хочется покидать родной Питер, ладно, попробуй быть самостоятельным здесь. Для начала найди себе ночлег на ближайшие дни, найди работу какую-нибудь… Например, дворником. Глядишь, еще и служебное жилье дадут… Видишь, вот уже два варианта начала самостоятельной жизни. Только… – Он усмехнулся. – Почему ты, собственно, у меня спрашиваешь – как? Ты же хочешь свою жизнь сам устраивать, вот и давай. Я-то свою уже устроил.

– Ты меня из дому выгоняешь?

– Да боже упаси! Я просто объясняю, как должен вести себя самостоятельный человек.

– Лень…

Леля сигнализировала глазами: пожалуйста, не пережимай. Он только улыбнулся в ответ.

– Либо ты устраиваешь свою жизнь по собственному разумению – тогда, разумеется, сам, все сам. Либо пользуешься удачной возможностью и едешь в эту, черт бы ее побрал, Англию. Твоя жизнь – твой выбор.

Ему вовсе не хотелось сына унижать. Однако последнее слово в ненормальном этом споре должно было остаться за ним, за Валентином. Неприятно, но куда денешься. Вряд ли он достиг бы таких успехов в бизнесе, если бы давным-давно не понял: бунт на корабле должно подавлять. Иначе сожрут и косточек не оставят. И подавлять ведь не обязательно только насилием. Можно и похвалой, и лаской. Между «купить» и «запугать» разница невелика. «Покупать» приятнее, это да. Но иногда и без кнута не обойтись. Как сейчас. В стае может быть только один вожак. Платону до вожака еще расти и расти. Взрослый он, подумать только!

Но попытка сына взбунтоваться его не рассердила. Скорее даже наоборот. Ничего так мальчик подрастает. Не совсем, оказывается, тюфяк и мямля. Есть там характер, есть. Что ж, неплохо. Ему ведь когда-нибудь придется возглавить созданную Валентином империю. Стать вожаком. И то, что он сейчас пытается тявкать, – это похвально. Пресекать подобные попытки следует, однако сами по себе они – да, движение в правильном направлении. Конечно, держать себя в руках не умеет, но это дело наживное. Придется научиться. Либо ты умеешь сохранять хладнокровие, либо ситуации начинают выходить из-под твоего контроля, и – отправляйся тогда восвояси. Куда-нибудь.

И зря Леля так на него смотрела: не стоит принимать подобные взбрыки близко к сердцу.

– А если я просто откажусь? Что сделаешь? Под конвоем отправишь? Запрешь? Или наоборот выгонишь? Делай, что хочешь, я не поеду.

Ну да, ну да, падаем на пол и вопим на весь магазин: «А я эту хочу!» Разговаривать с закусившим удила подростком (хоть и совершеннолетний, но по сути-то мальчишка совсем) – занятие бессмысленное. Усмехнувшись, Валентин глядел на бунтующего сына выжидательно. «Атмосфера была накалена, – вспомнилось ему вдруг, – накалена, как утюг, атмосферой можно было гладить брюки».

Леля захлопотала, пытаясь разрядить обстановку:

– Лень, ужинать не пора? Платон, иди руки мыть…

– Мне не положено, – огрызнулся сын. – Кто не работает, тот не ест, так ведь? Я должен идти разгружать вагоны, потому что пора зарабатывать на кусок хлеба.

– Ты? Вагоны? – презрительно выплюнул Валентин и тут же пожалел. Реплика была безусловно лишней. Мальчишка, конечно, о вагонах или дворницких лопатах знает исключительно понаслышке (сколько написано про «поколение дворников и сторожей», нынешним юнцам это романтикой кажется!), так что да, Валентина «зацепило». Но идти на поводу у эмоций, пусть и оправданных, совсем не дело.

– Да я лучше сдохну под этими вагонами, чем еще хоть крошку, хоть копейку…

В общем, сцена вышла неприглядная. Валентин едва не сорвался на крик. Едва сдержался, чтобы не рявкнуть что-нибудь в духе того, что «копейки» Платон видел только на картинках. Как будто сам превратился вдруг опять в безмозглого, ничего не понимающего подростка, который подзуживает противника: ну давай, давай, ты слабак, а я вот… Подзуживают – слабаки, это он знал точно. Что с ним случилось?

Для полноты впечатлений оставалось только дверью хлопнуть: раз со мной в этом доме так позволяют себе разговаривать, я… Тьфу, позорище! Все-таки не мальчишка, чтоб себя распускать. Смешно и жалко глядеть, как взрослый мужик ударяется в истерику.

Впрочем, он и не ударялся. Вышел спокойно, плюхнулся в «Лексус»… Герою сериала – из тех, что смотрела нежная супруга – полагалось бы посидеть несколько минут, пялясь во тьму сверкающими очами, и, поигрывая желваками на скулах, изобразить глубокие переживания. Какие переживания? Что б они, сценаристы, в нормальной мужской психологии понимали!

На самом деле ему было наплевать.

Ну вышел слегка из берегов, подумаешь! Кажется, китайцы сочинили мудрую фразу: «поражает гнев человека, который всегда спокоен». Так что ничего неловкого, тем более стыдного он себе не позволил. Леля, конечно, просто решит – довели. И до Платона эту мысль донесет. В общем, все к лучшему.

Хотя, если совсем честно, что там думают о его вспышке Платон или даже Леля, его не интересовало.

Он давно уже жил словно по инерции. Равнодушие, как ни странно, оказалось одной из самых эффективных стратегий успеха. Успеха в чем угодно. Люди, на которых тебе плевать, начинают лезть из кожи, чтобы разбить это равнодушие. И не важно, кто они: партнеры, конкуренты, друзья.

Наплевать, по большому счету, ему было даже на выстроенную с нуля «империю»: ну смог, и молодец, живи дальше, то есть здесь и сейчас. Он читал и слышал, что многие из тех, кто «смог», терзаются, глядя на неподобающее поведение своих «наследников»: кому все останется? Ему же – наплевать. Возьмется Платон за ум, дорастет до настоящего вожака – отлично. Нет – тоже не беда. Почему большинству мужчин – по крайней мере, так пишут – столь важны сыновья? Ну сын, и что? Умненький. Но довольно бесхарактерный – хотя тут будущее покажет. А в общем – словно посторонний человек.

Вот Ульянка – совсем другое дело. Дочка. Принцесса, как бы пошло это ни звучало. Маленькое чудо. С самого начала так было: взглянешь на нее или даже подумаешь о ней – сердце ёкает. И сейчас ничего не изменилось. Даже будто острее стало. Потому, наверное, что выросшую птицу приходится отпускать в свободный полет. Ну… в относительно свободный. Ему хотелось преподнести дочери на золотом блюде все мыслимые сокровища, а главное – уберечь ее. Но он старался – очень старался! – удержаться от излишней опеки. Не вздрагивать поминутно, не протягивать руку: вдруг упадет? Напоминал себе: это Ульянина жизнь, которую она должна прожить сама. И избыточная защита – только во вред. Получалось. Поначалу с трудом, а теперь вроде даже и привык, что Ульяна – сама по себе.

Платон никогда таких чувств не вызывал. Он был мальчик, он был логичен и рационален и потому… неинтересен. Подумаешь, наследник!

И, строго говоря, подумаешь, империя! Так, Лихтенштейн промеж истинных гигантов. Нет, Гест не огорчался из-за того, что он не Березовский, не Абрамович и не Роттенберг. Березовский вон вообще плохо кончил, а ему, Гесту, и в своем «Лихтенштейне» вполне комфортно.

Так что какие там глубокие переживания, из-за которых полагается пялиться во тьму? Ничего подобного!

Да и темноты, куда полагалось бы пялиться, еще не было.

И, раз уж выскочил из дому, почему бы, в самом деле, не проветриться – тоже в соответствии с сериальными правилами борьбы со стрессом.

Ехал он часа полтора. Не особо задумываясь, куда. Несколько раз сворачивал, не глядя, потом, уже за окружной, вырулил на какое-то второстепенное шоссе. Ему все равно было, куда ехать, успокаивало само движение. Сквозь сгущающиеся сумерки, сквозь наползающий с Финского залива туман.

Справа засветились желтые буквы – не то «Приют», не то «Привет», не то вовсе «Путник». Мотель, в общем. Гест зарулил на полупустую стоянку, обнесенную низеньким заборчиком, бибикнул брелоком, запирая машину. Привычно хмыкнул: это у них там, на «диком» западе, мотель представляет из себя слепленный ряд щитовых домиков (с внутренней отделкой разной степени приличности, от вонючего клоповника до почти роскоши), в наших широтах такой сгодится разве что на лето. Но сколько тут у нас того лета? И не важно, на что хватает денег у держателей очередного «пристанища», на примитивную бетонную коробку или на затейливый теремок, главное все-таки, чтобы гипотетический усталый путник сразу видел: от капризов погоды «приют» действительно укроет.

Этот был, как и большинство собратьев, двухэтажным. Красный кирпич, кованый ажур, поддерживающий навес над крылечком – чистеньким, как и притулившаяся рядом урна с торчащим из нее черным пакетом. И пахло тут вполне душевно: не помойкой или дезинфекцией, а кухней – жареным луком, мясом, фасолью и свежей выпечкой.

Портье – лет двадцати на вид – был не просто худ, а прямо-таки тощ. Форменная сине-зеленая куртка – с золотыми лампасами! красота ослепительная! – болталась на его мослах так, словно внутри одежки скрывалось не человеческое тело, а скелет. В ушах «скелета» виднелись многочисленные висюльки: в правом четыре, в левом не то семь, не до девять. Среди них Валентин разглядел несколько скандинавских рун и пару-тройку невнятных иероглифов. Прочая символика не опознавалась, но явно должна была означать, что портье находится в духовных исканиях. Впрочем, пусть хоть с бубном бегает и оленьими шкурами обмотается, лишь бы не гремел под дверью и на вызовы откликался. Довершали облик высокодуховного юноши фигурно выбритые виски (что при светлых волосах смотрелось довольно бессмысленно) и замазанные тональным кремом прыщи на подбородке.

Номер оказался куда приличнее, чем Гест предположил, глядя на портье. Вроде бы самый обычный: кровать, стол, телевизор, кресло, мутноватое трюмо у входной двери, пара стульев, холодильник – но за счет планировки довольно уютный. Вдававшийся внутрь угол образовывал возле окна нишу, в которую неведомый дизайнер интерьеров впихнул внушительное, почти королевское ложе. Несколько портил впечатление ядовито-розовый атласный блеск покрывала. И ванная фурнитура, сверкающая фальшивой позолотой. Позолотой же блистал и присобаченный под потолком фриз, видимо, изображавший барочную лепнину. Гест, знакомый с интерьерным дизайном и вообще строительством не понаслышке (изрядная часть «империи» занималась именно поставками стройматериалов), поморщился. Впрочем, пахло в номере недорогим, но приличным освежителем, да из приоткрытого окна немного тянуло дождем, и сантехника работала исправно, так что «барокко» можно было просто игнорировать.

«Скелет» брякнул на подзеркальник ключ с массивной «грушей».

– Поесть тут у вас можно? Горячего чего-нибудь?

– Разумеется, – с достоинством британского дворецкого отозвался тот. – У нас своя кухня, ресторан в левом крыле… Если желаете, можно в номер подать.

Ничего похожего на «левое крыло» Гест, подъезжая, не заметил. Да и не хотелось никуда идти. Глядеть там на посторонние рожи – фу! Если же, не дай бог, еще и кто-то из знакомых встретится (Питер, в сущности, очень маленький город) – еще хуже. Здороваться, изображать вежливость – бр-р-р…

– Лучше в номер.

– Вот, извольте. – Портье протянул ему папку с меню.

– Ты словами скажи.

– Солянка есть, жаркое по-русски, бефстроганов, курица-гриль, шашлык из осетрины, – затараторил «скелет».

Валентин махнул рукой, останавливая перечень. Выбрал жареную курицу, подозревая, что и жаркое, и бефстроганов, и прочие разносолы приготовлены из позавчерашних остатков. Может, конечно, здешних хозяев фермеры свежаком снабжают, но лучше не рисковать. Курица же – штука простая, ее трудно испортить, а свежесть он по запаху определит моментально. Из тех же соображений салат выбрал помидорно-огуречный. Сырную нарезку, водочный графинчик – не напиться, а так, расслабиться слегка. Он вообще «употреблял» редко – берег мозг. Но сейчас легкий алкогольный туман – это было то что надо.

– Может, желаете расслабляющий массаж? – точно подслушав его мысли, вкрадчиво предложил «скелет».

Ясно, что под «массажем» подразумевались интимные услуги. В первый момент Геста передернуло. Бог знает, какая девица в придорожном мотеле. С другой стороны, дело вполне обычное, так что вряд ли из этого могут воспоследовать сколько-нибудь серьезные неприятности, а расслабиться действительно не помешает. Глупейший домашний скандал (нет, но каков Платон! подрос волчонок, зубы скалить пытается, молодец!) спровоцировал, естественно, выброс адреналина. И полуторачасовая гонка по предвечернему шоссе его так и не дожгла, гормон «бей или беги» все еще настоятельно требовал разрядки. Хотя бы ради того, чтобы спокойно поспать, а не ворочаться на «королевском» ложе, раздраженно пялясь на «роскошь» окружающего убранства.

Проституток Гест не пользовал с тех времен, когда Якут втаскивал его в свои развлечения. Первые лет десять после свадьбы Валентина вообще никто, кроме Лели, не интересовал. А рождение близнецов превратило исполнение супружеского долга в череду увлекательнейших приключений: приходилось «ловить момент», да еще и прислушиваться – в полной готовности либо дойти до финиша в кратчайшие сроки, либо прерваться на самом интересном месте. Когда Ульяну и Платона удавалось сплавить на выходные кому-то из бабушек-дедушек, они с Лелей погружались в двухдневный сексуальный марафон, время от времени засыпая прямо «в процессе». Что ни одного из них не огорчало и не расхолаживало, наоборот. Ей-богу, это было восхитительно!

Потом возможностей стало больше, а остроты – меньше.

Однажды, присутствуя на корпоративе у партнеров в качестве почетного гостя, он не устоял перед обаянием одной из тамошних юристок – яростно красивой брюнетки лет тридцати, чье тело не постыдились бы ваять ни Фидий, ни Роден. Впоследствии обнаружилось, что дама скульптурных форм – заботливая мать двух очаровательных детишек, обожаемая своим супругом (тоже, кстати, очень красивым). Инцидент (Гест даже мысленно называл то приключение именно так, нейтрально) в конференц-зале (куда в любой момент мог кто-то зайти, ибо ключей было несколько) не имел никаких последствий. Они с юристкой даже на «ты» не перешли.

Сам же он, едва вернувшись домой, сдернул со сладко спящей Лели одеяло и набросился на нее, толком не раздевшись.

– Ты там выпил, что ли? От тебя шампанским пахнет… М-м… Вкусно… – Она прильнула к нему так нежно, так мягко, так томно… так не похоже на яростную юристку… Валентин рычал от нетерпения, путаясь в пуговицах… Но Лелины руки помогали, вели, увлекали…

Когда томительно сладкое восхождение к сияющей вверху ослепительно манящей точке завершилось жгучим, болезненно острым взрывом наслаждения, он едва сознание не потерял.

Потом были еще… бухгалтерши, барменши, секретарши, даже одна гимнастка из олимпийского резерва, довольно скучная, впрочем. Была изумительная ученая дама, доктор химических наук, профессорша, почти академик, студентки и прочие. Сперва изредка, потом чаще. И сейчас можно было бы кому-нибудь позвонить… но пока дама (или девица) доберется, глядишь, и ночь кончится. К тому же он никогда – и это стало железным правилом! – никогда не возобновлял завершенных отношений.

Поэтому что ж, пусть будет «массажистка» (массажистка, кстати, в его «архиве» тоже имелась – настоящая, не как тут). Не бог весть какой сервис, но сойдет.

– Массаж? – переспросил он нейтральным тоном.

– У нас очень хорошие массажистки, – сообщил портье. И после краткой паузы добавил: – И массажисты.

О господи!

Гест абсолютно спокойно воспринимал гомосексуалистов обоего пола. Люди бывают блондины и брюнеты, христиане и буддисты, белые и черные, любители классической музыки и фанаты рэпа. И – да, разной ориентации в том числе. Но по-настоящему важны ведь совсем другие характеристики: умен или глуп, покладист или упрям, самовлюблен или альтруистичен, чистоплотен или неряха. Придавать значение чьим-то сексуальным пристрастиям – все равно что оценивать людей по цвету кожи. Глупо и гадко.

До тех пор, разумеется, пока тебе не начинают яростно доказывать, что фанаты рэпа круче (и, главное, правильнее!), чем любители классической музыки. Гей-парады, с их визгливой пестротой, раздражали его чисто эстетически. Впрочем, примерно в то же брезгливое недоумение Геста приводили многие представители современного «искусства» с их дикими инсталляциями и перформансами.

В общем, всяк по-своему с ума сходит. И в общем, какое ему, Гесту, до этого дело? Ему очень нравилась история про Джека Лондона, которого какой-то журналист спросил: «Как вы относитесь к гомосексуалистам?» Писатель только улыбнулся: «Я к ним не отношусь». Гесту эта формулировка казалась гениальной. Потому что, когда фанат рэпа начинает с бешенством убеждать любителя классической музыки, что тот неправ, – это маразм. Но не меньший маразм – когда любитель классической музыки говорит гадости про рэп. Короче: не пытайся судить о том, в чем не смыслишь.

Не так уж давно – и совершенно случайно! – он обнаружил, что его лучший (да единственный, по сути!) друг Дим «гуляет по другой стороне улицы». И что? Ни Дим, ни Гестово к нему отношение от того не изменились ни на йоту. Разве что регулярные подшучивания над детищем Дима – гигантским Центром, где все жаждущие красоты дамы могли ее получить, – приобрели немного иное звучание. Раньше Валентин посмеивался, что Дим завел себе такой бизнес, чтобы всегда находиться среди толпы прелестных девушек, теперь шутил про симпатичных мальчиков (и тех, и других в Димовом Центре работало примерно поровну). Но шутить, разумеется, позволял себе лишь с глазу на глаз – Дим-то как раз своей ориентации не афишировал.

И то, что здешний сервис включает столь разнообразные услуги, это вполне нормально. Кто Гест такой, чтобы судить, тем паче осуждать?

– Массажистку – давайте, – согласился он самым безразличным тоном.

– Блондинку, брюнетку предпочитаете? – деловито уточнил скелетоподобный портье.

– Лишь бы не седая, – высокомерно усмехнулся Гест и добавил на всякий случай: – И не малолетка.

Официант с ужином явился первым. Махнув первую рюмку и жуя отлично зажаренную куриную ногу, Гест после секундного раздумья отправил сообщение Леле: «Буду завтра. Ц». Под «Ц» подразумевался поцелуй. Своего рода намек на то, что в случившемся скандале нет ничего фатального. Пусть Леля не нервничает.

Строго говоря, его не слишком беспокоило, будет жена нервничать или нет. Точнее, он вообще не очень понимал, что такое «я за тебя волнуюсь». Он же взрослый человек, не трехлетний ребенок, что с ним может случиться? Еще точнее: случиться-то может что угодно, но если так – сообщат, а до того с какой стати из угла в угол бегать? Кому от этого легче? Кого это обезопасит?

Но, с другой стороны, если его сообщения о том, что «все в порядке», создают в Лелином сознании иллюзию контроля – почему бы и нет? Это повелось еще с тех самых девяностых, когда опасностей и поводов для беспокойства было не в пример больше, чем теперь. И мобильный он тогда завел не только из деловых соображений, но и ради того, чтобы иметь возможность из самого неподходящего места сообщить что-нибудь вроде «задерживаюсь, все хорошо, целую». Леля так радовалась этим сообщениям, так горячо благодарила, что «предупредил»! И он привык. Даже козырь из этого сделал. Если кто-то из деловых партнеров или конкурентов позволял себе презрительную гримасу: подкаблучник, что ли? – Гест, снисходительно улыбаясь, рассказывал анекдот: «Как, дочь моя, ты опять согрешила? – Но, святой отец, мне это стоит так мало труда, а ему доставляет столько удовольствия!» И тот, кто пытался съязвить, выглядел после этого недалеким грубияном, сам же Гест – умным и предусмотрительным. Агрессия – признак слабости, это он запомнил накрепко.

Да, сегодня, в эру мобильных, Леля, если «волновалась», могла бы просто позвонить. Но он точно знал – не станет. Она очень, очень боится ему «помешать». И не важно, чем он занят, ведет переговоры или управляет машиной, мешать нельзя! Тоже привычка своего рода, и, кстати, неплохая. Сам-то он вполне мог позвонить Леле в любой момент. Она – нет. Распределение ролей: ведущий и ведомый. И раз уж он в этой стае главный, ему и заботиться о том, чтобы его ведомые не «волновались понапрасну». Умный мужчина знает, откуда ждать проблем – Гест не помнил, где вычитал эту фразу, но ему нравилось ее повторять. Ум не в том, чтобы разрешить проблему, а в том, чтобы ее предусмотреть и не допустить. Ну… в крайнем случае, заранее просчитать последствия.

Он улыбнулся, почувствовав, что две рюмки водки в сочетании с отличной едой привели его в умиротворенное состояние. Может, позвонить портье и сказать, что «массажистка» не требуется?

Но в дверь уже стучали.

Худенькая какая, словно подросток, – это была первая мысль. Их тут всех голодом, что ли, морят?

Гест вообще-то предпочитал тех, кто посубтильнее, но не до такой же степени! Он уже было совсем решил девицу выставить, когда та плавным, уверенным движением плеч выскользнула из просторной кожаной курточки.

Там неожиданно обнаружилась грудь – не сверхъестественная, но вполне убедительная. Ладно, сойдет.

Валентин молча кивнул в сторону приоконной ниши, где стояла кровать.

Девица оказалась умелая и, самое главное, чуткая: где нужно – помогала, где не надо – не мешала, послушно следуя любым, даже невысказанным, едва почувствованным его желаниям. В голове мелькнула слабая мысль: надо бы ей премию сверх обозначенной скелетоподобным портье суммы отстегнуть… Но время было не для мыслей, они растаяли, растворились, улетучились. Здесь и сейчас, здесь и сейчас. Он и случайная платная девица…

Валентин обладал ею, точно мстил кому-то (кому? за что?), мозг заливала огненная тьма, и он боялся этой тьмы, ее надо было убить. И он – убивал, яростно вколачивая хрупкое тело в пышное «королевское» ложе.

Заснул моментально – как выключили.

– Я кофе заказала.

Валентин открыл глаза, слегка недоумевая: что такое? В окно лилось веселое солнце.

– Рустем хорошо варит, это не какой-нибудь растворимый. Гелька говорила, что самый вкусный кофе в Вене, я забыла, как называется ресторан, ее папик в Австрию возил, прикинь! Если не брешет. Вот бы мне туда! Или на эти, как их, на Мальдивы! Ну где балерина эта вечно тусуется. Ты ездишь на Мальдивы? Возьмешь меня с собой? А то я ваще нигде не была!

Гест бегло проверил карманы, сумку, бумажник – все на месте: документы, деньги, банковские карты, телефон. Зато недоеденную им вчера курицу девица обгрызла до основания, и на тарелке с сырной нарезкой одиноко подсыхали два жалких ломтика. А вот водки в графинчике оставалось столько, сколько и было. Умница. Хотя в карманах она, конечно, копалась – хотя бы из любопытства. Но не пойман – не вор. А стащить девица и впрямь ничего не стащила. Еще один плюсик в карму.

Она заметила его манипуляции с карманами и скорчила обиженную мордочку:

– Я не воровка!

На мгновение Гесту стало неловко: за что он, в самом деле, ее обидел. Поэтому денег дал щедро, куда больше оговоренной вчера суммы. И выгонять из номера не стал. Какая разница: пить кофе в одиночку или в компании.

Компания, однако, оказалась так себе. Девица манерно отставляла мизинчик, щебетала что-то без остановки: про каких-то папиков, про Мальдивы – дались ей эти Мальдивы!

Кофе же оказался действительно хорош. Но Гест выпил его быстро, точно торопился куда-то:

– Давай, ступай.

В широко расставленных прозрачных глазах мелькнула тень разочарования:

– Телефончик мой запиши на всякий случай. Тебе же понравилось, я знаю.

Вот еще, не хватало ему сохранять телефонный номер случайной проститутки! Но обижать ее презрением все-таки не хотелось. Плюсик в карму, минусик в карму – никогда не знаешь, где что вылезет.

– Если надумаю, сюда позвоню. А сейчас иди.

– Ну я же не всегда здесь, – заявила девица почти гордо и сунула ему в нагрудный карман визитку – гладкую, бледно-розовую, с какими-то золотистыми завитушками. Гест автоматически взглянул наверх: да, точно такие же, как на бордюре, мотельное барокко, шик-блеск-красота!

С минуту после ее ухода он сидел на разоренном «королевском» ложе, разглядывая лезущую в окно ветку. Господи, что он тут делает! Но, с другой стороны, все это оказалось даже забавным: он уже и забыл, какие они, «банные девицы». Помнил только Галю, да и то – уже в «библиотечной», а не постельной ипостаси.

А тут – на тебе. Оскоромился.

Быстро собрался, расплатился, вырулил на трассу. Километров через пятнадцать свернул на заправку – машина сообщала, что ее пора покормить. Под окошком кассы торчала решетчатая зеленая урна с неизбежным черным пакетом внутри. Да, точно, а ведь чуть не забыл. Леля, разумеется, никогда не станет шарить по карманам специально. Но белье перед отправкой в стиральную машину проверяет. Пустяки, конечно, мало ли откуда у него в кармане эта «красотища», просто скажет «выброси», и вопросов никто не задаст. Но ведь и самому неприятно. Бледно-розовый прямоугольничек спланировал в складчатое черное жерло.

* * *

– До прибытия остается пятнадцать минут, – возле Геста нарисовался стюард, совсем молоденький, белобрысый, пухлощекий. – Вам еще что-нибудь понадобится?

Самому-то тебе чего надобно, недовольно подумал Валентин. На чаевые напрашиваешься? Так не за что. Вслух, однако, вежливо сказал:

– Спасибо, все прекрасно, – еще и улыбочку дежурную изобразил.

Стюард, потоптавшись немного, ушел.

Вокруг: слева, справа, сзади, там и сям – поднимались из воды острова и островки, покрытые темно-зеленым бархатом бог весть каких трав и кустарников. Гест вспомнил, что тот кусок Балтики, на котором стоит Турку, именуется Архипелаговым морем. Простенько и доходчиво. Двадцать тысяч островов. Или две тысячи? Он не помнил, помнил, что много, и большинство – ненаселенные. Темно-зеленый бархат нетронутой природы, да. Вроде бы какие-то острова входят в заповедную зону. Впереди, за белеющими в предвечернем прозрачном сумраке строениями паромного терминала, торчал замок – угловатый, скучный, как ни один другой из виденных Гестом замков. Неподалеку от него высунул голову похожий на решетчатого жирафа строительный кран.

Гест ласково погладил палубные перила. Словно прощался. Когда «Магнус» закроют, он будет летать самолетом, что ему паромы? Но – жалко.

Давным-давно, еще в начале нулевых, когда бизнес только-только пошел в гору, он брал сразу два билета: чтоб купе всю дорогу оставалось в его полном распоряжении. Теперь в этом не было необходимости, пассажиров ездило раз-два и обчелся. Иногда Гесту даже хотелось, чтобы в его купе появился попутчик. Или попутчица, почему нет? Вот сейчас, пока в Турку поезд ждет «паровозик из Ромашкова», который должен дотащить «Магнус» до Хельсинки…

Например, Леля вполне могла бы сделать мужу сюрприз. От Питера до Турку – рукой подать. Приехала бы, вошла в его купе – словно они незнакомы. Это могло бы быть… волшебно. Он даже дверь купе оставил приоткрытой. Хотя яснее ясного понимал: ключевое слово – «могла бы». Не могла.

Леля – не могла. Она с восторгом и пылом отвечала на все его авантюры, но сама… Только однажды, миллион лет назад, когда они еще и женаты не были, случилось нечто подобное. Гест, проводив ее после театра, стоял у подъезда, не отрывая глаз от знакомых окон на четвертом этаже – вдруг выглянет? Леля не выглянула, она внезапно появилась на крылечке, уже в тоненьком домашнем халатике, подбежала к нему, поцеловала, прижалась… и опять исчезла.

Воспоминание, хоть и немыслимо давнее, отозвалось в теле жаркой сладкой волной. Почему она никогда больше не совершала подобных поступков, бессмысленных, но таких необходимых? О да, его собственного авантюризма с запасом хватало на двоих. И на десятерых хватило бы. Но ведь она тоже… могла бы?

Пожалуй, нет. Это была бы уже не Леля. Она подчинялась всем его капризам, поддерживала его всегда и во всем. Как в той романтичной поговорке: «даже если весь мир будет против тебя, я буду стоять за твоим плечом и подавать патроны». Но что же делать, когда мир – не «против» и никаких патронов подавать не нужно. Что тогда? Если он, мир, вполне научился есть у тебя с рук? Какие тут, к лешему, патроны?

В их семье повелителем – да что там, практически богом – был именно он. Если бы Леля могла оказаться непредсказуемой – какой же он тогда бог?

Задумавшись, Гест и не заметил, как паром пришвартовался, как вагоны «Магнуса» очутились уже на берегу, – так и сидел в своем купе, тупо разглядывая багажную полку. Зачем ему багажная полка?

– Чай сейчас сделать или после отправления? – Проводница была не та, что приветствовала Геста в Стокгольме. Плотная, кряжистая, с угрюмо-неподвижным лицом. Профессиональная улыбка выглядела на этом каменном лице чужеродной, чуть ли не вымученной, словно женщина только что от стоматолога, и не отошедшая еще заморозка мешает управлять лицевыми мышцами. То ли шведка, то ли финка, но по-русски говорила отлично, почти без акцента, лишь едва смягчая звонкие согласные.

– Спасибо, чаю не нужно.

– А я тебе говорю, что надо было смотреть!

Коллега «каменной бабы», тянувший ее за собой, состоял, кажется, из одного носа. Остальное тело выглядело не более чем подпоркой для этой выдающейся детали, униформа болталась на мужике, как на вешалке. «Каменная» же тетка в своей едва помещалась.

«Пат и Паташон», – вспомнил Валентин известных еще до его рождения клоунов.

Мимо видимого из купе коридорного окна промелькнула женская фигура: светлые, коротко стриженные, словно взъерошенные волосы, легкая фигура, стремительная походка… Леля? Не веря своим глазам, он резко, рывком, поднялся, почти пробежал метры, отделявшие его купе от тамбура, выглянул. Блондинка стояла возле соседнего вагона, о чем-то горячо беседуя с носатым проводником. Темные очки закрывали пол-лица, но даже так, даже в профиль, она явно не походила на Лелю.

Девушка отдала проводнику какой-то пакет – пухлый, довольно объемистый, словно в нем скрывался свитер или одеяло – и стремительно зашагала к выходу с платформы.

Глупо. Неужели он вправду надеялся? Наверное. Иначе откуда эта внезапная обида из-за того, что приключения происходят только по его инициативе?

Или то, что он видел сейчас, все-таки – приключение? И в пакете – не свитер, связанный финской бабулей в подарок питерскому внуку, а секретные документы, к примеру? Как в детском кино про разведчиков. А проводник – тот самый, кстати, что стоял возле купе Валентина – тайный агент.

Ага, точно. И проводница почему-то новая, и униформа ей мала, очень, очень подозрительно! – тоже агент? И все это – вокруг поезда, которым уже почти никто не ездит. Которого, можно считать, не существует. Использовать его для шпионских или криминальных махинаций – все равно что ехать грабить банк на «Майбахе».

Девица в темных очках – наверное, знакомая проводника, поэтому и посылку именно с ним передает. Или наоборот: носатый – новичок, а девица привыкла передавать что-то с тем, кто работал до него. Ну или еще что-нибудь столь же обыденное, а Гест уже целый роман сочинил…

Просто ему скучно, вот и выдумывает невесть что.

Что-то, однако, царапало память, что-то было «не так». Словно мелькнуло мимо знакомое лицо, а он не заметил, но – автоматически запомнил.

Валентин даже глаза прикрыл, припоминая. Было, да. Что-то было. Это неясное воспоминание цеплялось за самый край сознания и не давало покоя. Ешкин кот, он всегда отличался внимательностью к деталям! И тут чуть не засмеялся, сообразив наконец.

Стюард на пароме! Точнее, его бейджик!

Аккуратный прямоугольник над левым карманом униформы сообщал, что его владельца зовут Leo Sedov. Чуть ниже и чуть мельче – кириллицей – Леонид Седов.

Посередине кириллических строчек присутствовало еще и отчество – слишком длинное, чтобы прочитать в один взгляд, но имени с фамилией было более чем достаточно.

Леонид Седов. Забавно.

* * *

Это было два десятка лет назад, когда Якута так развеселила Гестова идея «библиотеки». Отсмеявшись, он сказал почти добродушно:

– Ну вперед, химик. Обращайся, если что.

И процент за покровительство обозначил невеликий, больше для приличия, чем ради прибыли. Со временем прибыль стала вполне ощутимой, но платил Гест не чинясь. Доброе отношение Якута того стоило.

Хотя «обратиться» пришлось один-единственный раз – тогда, в самом начале, столкнувшись в подвале с Бондом. Других проблем не возникало, ни у «библиотеки», ни у выдуманной почти случайно летучей сантехнической бригады, ни на последующих, словно бы самих собой вырастающих бизнес-ветвях. Точнее, возникшие было проблемы рассеивались в мгновение ока при одном упоминании имени Якута. А иногда словно бы и сами по себе. Якут был, конечно, не самой крупной щукой в питерском «пруду», но фигурой вполне заметной.

Возможность «обратиться» Гест придерживал на крайний случай. Босса не дергают по пустякам. Пусть даже Якут давным-давно ему не босс. Что, кстати, тоже было совершенно непонятно. Почему Якут его отпустил? Или – и это была самая страшная мысль – и не отпустил вовсе? Играет как кошка с мышкой? Или, скорее, как рыбак, бросающий в пруд недостаточно крупного карася: плавай пока, нагуливай мясцо, а вот когда нагуляешь, растолстеешь – тут-то тебя и выловят. Из пруда-то ты куда денешься?