Всё сложно Резник Юлия

Глава 8

«Кате плохо. Вы можете подъехать?»

Телефон выскальзывает из моих вмиг одеревеневших рук. Скатывается по коленям и шмякается на бетонный пол. За высокими от пола до потолка окнами салона красоты гремит раскатистый гром. И дождь принимается с еще большим азартом молотить в жесть.

— Александра Ивановна, а ну-ка замрите. Очень ответственный момент!

А я ведь и так как статуя. Ни живая, ни мертвая. Даже кровь в венах, кажется, застыла, точно речная вода в ледостав.

По губам скользит мягкая кисточка. Остаются последние штрихи.

— Ну, вот! Губы не смыкайте. И не улыбайтесь. Дайте помаде подсохнуть. Я нанесла суперстойкую. Вот что хотите делайте — не сотрется, — подмигивает мне визажистка.

— А тушь водостойкая? — не своим голосом уточняю я на всякий пожарный случай. Вдруг мне не удастся сдержать слез? Вдруг я опять расклеюсь? Впрочем, Вика закономерно принимает мой вопрос на счет спустившегося на город дождя.

— Вас проводят с зонтиком до машины. А там, пока доедете, дождь и закончится. Прогноз погоды на день очень обнадеживающий. Я смотрела.

— Тогда нам лучше поторопиться. Я очень спешу.

— Не забудьте отметить меня в Инстаграм!

Что? Я глупо моргаю. Волнение перекрывает собой способность мыслить связно. Чего она от меня хочет? Ах, да. Рекламы в обмен на скидку.

— Ну, конечно. Отмечу.

Если вообще теперь куда-нибудь попаду!

«Вы в больнице?» — набираю, с трудом попадая на кнопки.

«Да».

«Скоро подъеду».

В салоне красоты мне казалось, что мой наряд, мой образ и мэйк очень сдержаны и элегантны. Здесь же, на фоне больничных стен, запахов с отдушкой септиков и витающего в гулких коридорах отчаяния, я кажусь себе до нелепого вычурной. Толкаю дверь в палату, как мне кажется, готовая к чему угодно. Не додумываюсь постучать.

Они лежат на высокой больничной койке, как ложки в столовом наборе. Котька спит. Олег осторожно приподнимает голову. На несколько секунд наши взгляды сплетаются. Тычу большим пальцем себе за спину, намекая на то, что подожду его в коридоре, и пячусь прочь из палаты. Не проходит и пары минут, как ко мне присоединяется зять.

— Вау, кажется, я зря вас дернул. У вас были какие-то планы?

— Неважно, — отмахиваюсь. — Что у вас произошло?

— Катя дала плохую реакцию на препарат. Докапать не смогли. С ней случился… — Олег замолкает, сглатывает с шумом и с остервенением трет лицо. — Как бы это сказать? Небольшой нервный срыв. Да, наверное. Я попытался ей помочь… Ну, когда Катю стало тошнить. А она выгнала меня. Наговорила всякого… Это, конечно, пустяки, я привык. Подумал, что, может, от вас ей будет легче принять помощь. Или от кого-то другого. Медсестра пыталась, но Катя выгнала и ее.

— Ясно. И что говорят врачи?

— Говорят, что внесут изменения в схему. Что еще они могут сказать?

— Ну, до следующего раза еще несколько дней. Катя успокоится. Может, так даже лучше, как думаешь?

— Не знаю. Мне кажется, она совершенно не готова к происходящему.

— Может быть, ей стоит вновь обсудить это с психологом?

— Если так пойдет и дальше, психолог понадобится нам всем.

— Ей приходится гораздо тяжелее, чем нам! — как любая мать, свою дочь я готова отстаивать с пеной у рта. Возможно, мой тон звучит резче, чем Олег того заслуживает. Но что уж теперь? Как вышло. Не извиняться же мне перед ним?

— Пойду к ней, — бормочу я и, с трудом скрывая неловкость, прячусь за дверями палаты. Котька выглядит совершенно измученной. Она осунулась и похудела, хотя мы в самом начале пути. О том, что будет дальше — даже думать страшно. Я старательно отгоняю от себя эти мысли и опускаюсь на стоящий у Котькиной койки стул. Тот скрипит. Моя девочка открывает глаза. Медленно-медленно, будто даже это простое действие для нее слишком.

— Мам? А ты чего здесь… такая красивая?

— Да вот, думаю, дай заеду, посмотрю, как ты?

— Тебе Олег позвонил, да?

— Коть, какая разница?

— Я просила его не звонить!

— А я просила — звонить. Я старше — поэтому он меня слушает. Как ты себя чувствуешь?

— Не очень. — Котька вновь закрывает глаза. — Я… кажется, его обидела. Накричала. Он хотел подержать мне волосы, когда я… А я не смогла. Как он может не понимать, что это унизительно? Я не хочу, чтобы он меня такой видел.

— Но он же хочет тебе помочь! Это нормальное желание для любящего мужчины. Ты не должна его отталкивать, Катя.

— Ты не понимаешь! Никто не понимает, что я чувствую. Вы… все живете. Вам ничего не угрожает. А у меня каждый день борьба. Почему так? Ну, почем-у-у, мама? Кому-то все, а кому-то — ничего? Почему?

Котька воет. А ведь все это мы уже проходили. И отчаяние, и депрессии, и нежелание бороться дальше, которое в Котьке меня пугает больше всего. Её каждый раз приходится настраивать на борьбу.

Веду рукой по темным волосам. Успокаивающе поглаживаю. Это все, что я могу. Слова… Все слова давным-давно сказаны. Она знает наизусть все мои аффирмации. Новых пока не придумали — держись, ты не одна, это просто нужно преодолеть, никто не знает, почему именно тебе выпало это испытание, но и из него для себя можно вынести что-то полезное. Мое сердце разрывается на куски. Каждый раз мне приходится собирать его из осколков. Которые, кажется, становятся все меньше и меньше. Я боюсь, что в конечном счете, если это не прекратится, те и вовсе превратятся в кровавое крошево, которое я уже не смогу соскрести с земли.

— Все живут, как будто ничего не случилось… Планета вертится.

— А если бы она остановилась, тебе бы стало легче?

— Да! Это было бы не так обидно, — сквозь горькие слезы смеется Котька.

— Давай я все-таки позвоню твоему психологу.

— Не нужно. Я пока не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы мне отменили лекарства, которые убивают меня быстрее рака!

— Ты же в курсе, что тебе назначили самое лучшее лечение, правда?

Котька отворачивается к окну. А я, хоть и понимаю, что это противоестественно, опять начинаю себя накручивать. А вдруг она в этом не уверена? Вдруг ей кажется, что всех наших действий недостаточно? Или винит… Что на ее месте, допустим, не я. Или кто-то другой. Я ведь и сама частенько задаюсь этим вопросом.

— Может, тебя что-то не устраивает? Мы могли бы обратиться в другие клиники. Например, за рубежом.

— Мам, мы изучили их все и решили, что здесь делают то же самое.

— Да, но…

Я не знаю, что! Я просто не знаю. И меня убивает бессилие. Как же правы те, кто говорят, что рак приходит не к конкретному человеку. Он приходит в семью. И медленно-медленно ее пожирает.

— Все нормально, мам. Не обращай на меня внимания. У меня, наверное, опять стадия злости. Это пройдет.

— Ладно.

— Доктор хочет, чтобы я осталась ночевать здесь.

— Значит, к этому есть показания.

— Я хочу домой.

— Понимаю. Но ведь это всего на одну ночь.

— Хорошо.

— Вот и славно. С кем ты хочешь ее провести? — я то и дело касаюсь Котьки. Американские исследования доказали, что пациенты, которые постоянно подвержены тактильному контакту, поправляются гораздо чаще. — Со мной? Или с Олегом?

— Одна. Я сейчас — не самая приятная компания. Мне лучше, и вам совершенно не нужно сидеть у моей постели. Ты ж куда-то собиралась…

Котька стремится быть взрослой. Изо всех сил пытается не завидовать, да… Но в ее последних словах читается плохо скрытый упрек. Он, конечно же, несправедлив. Умом я это понимаю, что не делаю ничего плохого тем, что пытаюсь жить. Но чувство вины за это никуда не девается. Оно разъедает, подтачивая ржавчиной изнутри мой хребет. Стальной и до этого несгибаемый.

— Сегодня открывается кинофестиваль. Я надеялась помелькать там, чтобы сбить прессу со следа своим сияющим и цветущим видом.

— Отличный план.

Ослабев за время нашего разговора, Котька говорит все тише.

— Мам…

— М-м-м?

— А спой мне колыбельную…

Моя рука в темных Котькиных темных волосах замирает. Колыбельные мы с рокером-Победными пели сильно специфические. Рокерские.

— Какую? — шепчу я, осипнув вконец.

— А давай «Серебро» Би–2.

Почему я даже не сомневалась в том, что она выберет? Сглатываю… И с трудом, сбиваясь, вывожу:

«Я не вернусь», —

Так говорил когда-то,

И туман глотал мои слова

И превращал их в воду.

Я все отдам

За продолжение пути,

Оставлю позади

Свою беспечную свободу.

Кажется, в моде эффект заплаканных глаз. Если тушь и потечет — черт с ней, ничего страшного.

— Ты дала петуха, — уже совсем засыпая, улыбается Котька.

— Мне простительно. Это вы с отцом — люди творческие. А я…

Не договариваю. Да это и не нужно. Котька спит.

А петуха я дала на «я все отдам»… Я же и правда отдала бы все на свете, лишь бы у меня не отняли мою девочку. Плохие-плохие мысли, от которых первым делом рекомендуют избавляться психологи. И которые все равно настойчиво лезут в голову, когда любишь.

Помня о том, как скрипуч стул, встаю с него, кажется, не дыша. Шагаю к двери, вскидываю взгляд и, наконец, замечаю стоящего в дверях Олега. Льющийся из коридора электрический свет ласкает контуры его высокой, будто высеченной из тьмы фигуры.

— Поезжай домой, — устало вздыхаю я. — Она не хочет тебя беспокоить.

— Она вообще меня не хочет.

Я мажу по лицу зятя равнодушным взглядом и шагаю прочь. Мне не хочется вникать в значение его слов. На это просто нет сил. Я не представляю, как сейчас куда-то поеду и буду улыбаться, делая вид, что моя жизнь в эти самые минуты не разваливается на куски.

— Ты очень красиво поешь.

Опять на ты? Как же надоели эти качели. Пожимаю плечами:

— Я дала петуха. Хорошего вечера, Олег. Если Мир будет надоедать — гони его в шею. Я постараюсь приехать пораньше.

Он не спрашивает, куда я собралась, а я не говорю. Спускаюсь вниз, прохожу к машине. На улице слишком холодно, как для конца марта. И хоть сама я мороза не чувствую, мое срывающееся дыхание клубится облаками пара. Небо уже совсем темное. Я явно опаздываю. Сажусь за руль и на пробу улыбаюсь в зеркало. Улыбка выходит больше похожей на оскал. С досадой отворачиваюсь и, не дожидаясь, пока машина, как следует, прогреется, срываюсь с места. На подъезде к кинотеатру звоню Ленке.

— Ну, ты даешь! Хоть бы предупредила, что опоздаешь!

— Я не планировала. Котька…

— Что? Ни хрена не слышу! Здесь уже все началось…

— Говорю, выйдешь меня встретить? Приглашения-то у тебя.

Связь обрывается, прежде чем Свиблова успевает ответить. Я с досадой отбрасываю телефон. Припарковаться приходится черт знает где от входа. А тут еще вся площадь перед кинотеатром перегорожена заборами, как будто здесь не кинофестиваль, а акция в поддержку оппозиции. Пока я обхожу все это дело, пальцы в туфлях, кажется, примерзают к тонким подошвам.

— Привет! Где тебя черти носят?!

— Боря? — от удивления я останавливаюсь, так и не ступив на красную ковровую дорожку, по традиции спускающуюся со ступенек.

— Боря-Боря. Пойдем. Холод собачий.

— Что значит — пойдем? У меня и приглашения нет, я… — прерывая поток моих возражений, где-то совсем рядом щелкает камера.

— У меня есть. Мне всегда два присылают, забыла? Пойдем, говорю, не то отморозишь себе все на свете в этих туфлях. Ты что, не могла сапоги обуть?

— Вообще-то нет. Кто обувает сапоги на красную дорожку?

— Кира как-то обувала ботфорты.

— Правда? Да, помню. Кажется, они неплохо смотрелись с трусами, что она нацепила вместо платья.

От Победного я отгавкиваюсь по привычке. Взбешенная тем, что наше появление он вполне осознанно выставляет для прессы, как совместный выход. Но вместо того, чтобы приложить меня в ответ, Борька откидывает темноволосую голову и громко смеется.

— Я когда ее в тех трусах увидел, чуть не помер.

— В твоем возрасте нужно и впрямь быть осторожней с сердцем.

Борька тормозит, для того чтобы попозировать у входа в зал, я же не собираюсь вестись на провокации. Еще не хватало, чтобы люди подумали, будто я только и ждала, когда же он явится. В холле гораздо многолюднее, чем на входе. Я скидываю пальто и шагаю к гардеробу, у которого замечаю несколько знакомых лиц. Приветствую их взмахом руки, отдаю пальто гардеробщице, а обернувшись, встречаюсь с восхищенным взглядом бывшего. Ну, да, это тебе, Боренька, не трусы.

— Подбери челюсть, Победный! — смеется Свиблова, привлекая к нашей компании еще больше внимания. — Я тебя жду-жду!

— Привет, Лен, — чмокаю подружку в щеку. Я пришла с ней. Пусть все это видят. Уж не знаю, на что рассчитывал Победный, но у меня другой план.

Глава 9

Холод отступает резко. Просто в один миг. Или мне, выпавшей из жизни, так кажется?

Я открываю шторы в спальне, а за окном весна. Солнечный свет ослепляет. Ветерок, проникая в открытую форточку, приносит с собой острый аромат только-только распустившихся почек и напитанного влагой, разогретого солнцем дерева, что приветливо машет потемневшей веткой в окно.

Иногда для счастья хватает и вот таких мелочей. В основном, когда других поводов для этого не предвидится. Я улыбаюсь новому дню. Жмурюсь, задираю лицо к солнышку, позволяя хоть ему меня отогреть, когда слышу протяжное «Ма-а-а-ма». Срываюсь с места и бегу, не чувствуя под ногами пола. Толкаю дверь. Застаю Котьку склонившейся к специально приготовленному на такой случай тазику.

— Все хорошо, моя родная… Все хорошо. Где Олег?

— В душе. Я не успела…

Котька плачет и тычет пальцем в одеяло, а я не пойму даже, что ее так расстроило. Ах, да… Пятна. Она действительно не успела.

— Ну, что ты? Ничего страшного. Я просто все перестелю. Тебе получше? Посиди на кушетке, ага?

Пересаживаю дочь на кушетку, стоящую в ногах кровати. Снимаю пододеяльник, простыни, сгребаю в большой ком. И открываю окно, чтобы проветрить. Я совру, если скажу, что последние недели дались мне легко. Психологически оно, наверное, понятно. Но и физически я очень устаю, потому что весь дом на мне. А стоит только завести разговор о домработнице, и Котька впадает в панику. Ей во всем чудится заговор. Она всерьез опасается, что под видом прислуги в наш дом проникнет какой-нибудь репортер и сделает ее фотографии. Или еще чего-нибудь похуже. Хотя, если послушать Котьку, ничего хуже ее фото в прессе не может быть. Так что справляться с бытом мне приходится в одиночку. Я даже не могу прибегнуть к услугам клининговой компании, с которой сотрудничала несколько лет! А потому я пылесошу, мою полы, вытираю пыль… и одновременно с этим руковожу крупнейшим в стране рекламным агентством. И, знаете, это чертовски сложно, практически невозможно совмещать. Но я стараюсь.

Забыв о том, что ванная занята, толкаю дверь и утыкаюсь взглядом в голую спину Олега. Тот бреется перед зеркалом, стоя в одном лишь намотанном на бедра полотенце и до сих пор не просохших каплях воды. Есть что-то жутко интимное в этой картинке.

— Я только белье в машинку засуну. Включу потом.

— Ты мне не мешаешь.

Ответ Олега сбивает с толку. Если я выйду сейчас — он подумает, что я смутилась, или еще чего похуже… Например, что он меня взволновал. А это не так совершенно. Со-вер-шен-но! Значит, выбор у меня невелик. Я максимально равнодушно пожимаю плечами:

— Ну, раз так, подвинься, пожалуйста. Капсулы для стирки хранятся в этом ящике.

Олег молча отодвигается и возвращается к бритью. Чтобы не молчать, я бодро замечаю:

— Знаешь, я подумала, что Котька мало гуляет. Как ты смотришь на то, чтобы вытащить ее на прогулку?

— Я предлагал ей это сто тысяч раз. Она не хочет.

— Тогда вытащи ее хоть на террасу. Вы, кстати, сегодня одни на хозяйстве. Так что можете устроить романтик.

Эта тема до сих пор дается мне нелегко, но иногда я себе позволяю вмешаться. И дураку понятно, что когда в доме полно народу, им не до романтики. Вот почему я стараюсь пореже бывать дома. Особенно когда у Котьки хорошие дни.

— Опять пойдешь с Миром в кино?

— Или в пиццерию.

— Послушай, это так глупо…

— Что именно?

— То, что мы тебя вроде как выживаем из дома.

— Да почему выживаете? Я в принципе не из домоседок.

— Ну, да… Знаешь, я тоже работаю по десять часов в сутки, и что-то не припомню, чтобы мне после работы захотелось тащиться в кино на какой-то дерьмовый фильм. А знаешь, что в этом всем самое херовое? То, что все твои усилия напрасны.

Олег хватает салфетку, чтобы стереть с лица остатки пены, промывает бритву. И в каждом его движение — едва сдерживаемое раздражение. Я сглатываю:

— В каком это смысле?

Машинка, набрав нужное количество воды, затихает, ванная комната заполняется вязкой тишиной.

— А что, она тебе не жаловалась?

— Нет. На что? — я зачем-то кошусь на дверь. Как если бы хотела удостовериться, что нас никто не подсушивает, или же мечтая сбежать.

— Точнее, на кого. На меня, естественно. На мои желания. Которые Кате кажутся несвоевременными.

Барабан начинает вращаться… Я растерянно смотрю на то, как в нем, намокая, крутится постельное белье. И вообще не знаю, что на это откровение ответить.

— Хм… Ты меня извини, но… может, они такие и есть? Ей сейчас плохо и…

— А мне? Как мне? Она не думает?

Черт его дери! Как мы пришли к этому разговору? Почему он состоялся здесь? Когда он полуголый, а я… замученная и до того разбитая, что просто не могу подать ему ситуацию под тем углом, под которым она бы в его глазах приобрела несколько другой, более приемлемый вид.

— Олег, ты же понимаешь, что женский организм устроен несколько иначе. Любой женщине, тем более больной, для секса нужен определенный настрой. Только представь, как сложно настроиться на нужный лад, когда тебе зачастую плохо физически. Сколько мыслей в ее голове, самых печальных и безысходных мыслей…

— Да… Да. Я понимаю, — он проводит ладонями по лицу. — Может, идея с романтиком не такая уж и провальная.

— Ты знаешь, что она любит чайные розы? Приготовь ей ванну с лепестками, включи музыку. Здесь можно… Через телефон.

Я чувствую себя ужасно глупо. И не могу этого скрыть. Олег невесело смеется. Распластывает руки по сторонам от раковины, опускает голову… Я не знаю, какие невеселые мысли его одолевают. Может быть, те, что посещают иногда и меня. В принципе он уже их озвучил: «А мне? Как мне? Она не думает?». Правда в том, что психика больного человека устроена таким образом, что он думает лишь о себе. Вот и все.

— Спасибо, Александра Ивановна.

Я вымученно улыбаюсь. Он назвал меня по имени-отчеству без издевки. На самом деле благодарный мне за подсказку. Похлопываю его по предплечью:

— Пойду, гляну, как там Котька.

Когда я возвращаюсь в спальню, Котька разговаривает по телефону. Я знаками показываю, что зайду позже, но она качает головой и манит меня указательным пальцем.